Хочу тебя. Любви нет в прайсе

Глава 12. Последний ужин

Есения

Кажется, я падаю на стул как подкошенная — будто вытащили стержень.

Царев занимает место напротив. Нам подают аперитив.

— Извините за опоздание, — говорю тихо.

— Ты прекрасно выглядишь, Есения. Давай перейдем на «ты»? — отвечает спокойно Царев.

— Х-хорошо, как скажете… — запинаюсь. — Как скажешь.

— Отлично.

Царев без хлопка открывает запотевшую бутылку проссеко и наполняет наши фужеры.

Я слежу за его действиями, но кожей чувствую его взгляд. Она тут же отзывается мурашками, и я хватаюсь за бокал. Делаю глоток, чтобы скрыть неловкость.

Пью вино, как воду, не чувствуя вкуса. Потому что внутри меня все горит от требовательного взгляда напротив.

Боже, дай мне сил это все пережить!

Ковыряюсь в тарелке, стараясь не поднимать глаз на Царева. От страха неизвестности кусок в горло не лезет, застревая там непрожеванным комом.

Зато Царев выглядит расслабленным сытым хищником.

— Как тебе устрицы? — он переключается с еды на меня.

Как морские сопли, но вслух я произношу нейтральное:

— Свежие.

— А ризотто с морепродуктами?

— Вкусно.

— Ты ведь даже не притронулась к еде, — замечает с холодным блеском в глазах.

— Я не голодна, — отвечаю, с вызовом глядя ему в лицо.

Ну и что ты сделаешь? Заставишь меня есть силой?

Не знаю, откуда во мне это иррациональное желание сопротивляться, но Царев в ответ лишь задирает повыше бровь. Будто говорит: «Какое дело льву до того — поела газель или нет?»

Первой отвожу глаза и залпом допиваю бокал. Пузырьки щекочут нёбо, а потом ощутимо бьют в голову. Возможно, стоило все-таки поесть.

Голову легко кружит, а волнение, что не отпускало меня на протяжении суток, воспринимается теперь словно через фильтр.

Оу, у этого даже есть объяснение!

Если очень долго воздействовать на одну точку, то в конце концов рецепторы перестанут передавать сигнал в мозг. Тело буквально перестанет реагировать.

Я чувствую, что тоже достигла этого предела прочности. Я устала. Устала бояться и ждать плохого. Я же все-таки живой человек.

Наплевав на этикет, подхватываю бутылку вина из ведерка со льдом и щедро наливаю себе бокал до краев.

Часть выплескивается на скатерть.

Упс!

Но мне плевать. Это же мой «последний ужин»*. С глупым смешком салютую Цареву и делаю большой глоток.

Босс откладывает приборы в сторону. Подперев подбородок рукой, наблюдает за мной.

— Есения, тебя что-то беспокоит?

Ты!

— Ничего, — выталкиваю слишком поспешно.

— Все в порядке? Ты решила свой вопрос? — спрашивает он ровно.

Это он так о моей матери?

— Да, — выдыхаю односложно.

— Значит, дело во мне. — Усмешка едва трогает его губы.

Я вспыхиваю. Жар заливает щеки, шею.

— Давай договоримся, Есения, — произносит он тихо. — Честность на честность.

Принимаю его правила игры и выпаливаю:

— А что… что будет дальше?

Царев наклоняет голову, прищуривается, будто обдумывает ответ.

— Дальше? Десерт. Надеюсь, ты любишь сладкое, Есения? — Поймав мой потерянный взгляд, он тихо смеется.

Звук — низкий, теплый, неожиданный.

Я смотрю на него во все глаза.

— Иногда ужин, Есения, это просто ужин. Расслабься. Дыши. Наслаждайся едой. Здесь первоклассный сервис и лучшая средиземноморская кухня в городе. Попробуй хоть что-нибудь. Вино на пустой желудок коварно…

Расслабиться? Вряд ли у меня это получится, но ледяной ком страха внутри становится меньше.

— А что будет после ужина? — задаю следующий вопрос.

И ответом мне становится многообещающий взгляд серых глаз и хриплое:

— А это уже будет зависеть от тебя.

Сбитая с толку, допиваю свой бокал.

Просто ужин? Окей.

Пользуясь переменой блюд, сбегаю в дамскую комнату. Долго стою там перед зеркалом, разглядывая свое отражение.

Глаза после вина приобрели шальной блеск, щеки раскраснелись. Губы припухли так, словно я самозабвенно целовалась на протяжении этого получаса, а не сидела… блин, будто с колом в заднице.

Тихонько хихикаю и решаю уже возвращаться обратно.

У самой двери я едва успеваю отскочить в сторону, когда она распахивается, и двое крепко сбитых мужчин выходят из випки.

Меня они цепко оглядывают с ног до головы и встают неподалеку. Следом выходит коротышка с крайне неприятным выражением на багровом лице. Этот напоминает мне одного актера из старого американского фильма со Шварцнегером в главной роли. Как же его звали?

Коротышка даже не удостаивает меня взглядом, грохает дверью и проходит мимо.

Озадаченная, тяну ее на себя.

Царев стоит ко мне спиной. Очерчиваю взглядом его широкие крепкие плечи.

«Будь это нормальным свиданием, я бы точно оценила это. За такой спиной не страшно спрятаться», — грустно подумала и тихо позвала Царева:

— Артем?

Кажется, впервые без отчества.

Он оборачивается, и я понимаю, что наше «свидание» подошло к концу. Передо мной снова закрытый и циничный босс, который просто купил меня, как дорогую вещь.

— Ты сильно хочешь десерт?

Качаю головой.

— Куда тебя отвезти? Домой?

Увы, дома у меня теперь нет. И я еще не знаю, как буду отвоевывать его обратно.

— Отвези меня в гостиницу, — прошу и беру клатч со стола.

* — Есения имеет в виду последний ужин приговоренного к казни, прим.автора.

Глава 13. Глупая золотая рыбка

Есения

Я с удивлением смотрю на Царева, пока он огибает капот машины.

Его высокая, мощная фигура в идеально сидящем костюме кажется еще монументальнее в ночной темноте, подсвеченной неоном.

Он не садится за руль, а распахивает дверь пассажирского сиденья и усаживается рядом со мной.

Близко. Слишком близко.

Запах дорогого парфюма, виски и чего-то неуловимо опасного, что всегда витало вокруг него, заполняет салон.

— Что-то не так? — Он вскидывает идеальную темную бровь, его пронзительные серые глаза изучают мое растерянное лицо.

Свет уличного фонаря выхватывает резкую линию его скул, упрямый подбородок с едва заметной ямочкой и губы.

— Нет-нет. — Мотаю головой, отчего она кружится еще сильнее. — Я просто… просто думала, что ты поведешь.

«И я побуду в относительном одиночестве», — добавляю мысленно. — «Хотя бы, пока мы едем».

Ведь гостиница предполагает дальнейшее времяпрепровождение в постели. Не одной. Вместе.

Дрожь скатывается от затылка к кончикам пальцев, когда я представляю, как это будет.

Царев… он возьмет меня грубо? Также цинично, как трогал в кабинете? Это будет быстро? Или он отыграется за испорченное настроение? Леша всегда так делал — унижал и обзывал меня, а потом наваливался всем весом и…

Еся, перестань уже об этом думать!

— Я не сажусь за руль, если выпиваю, — как несмышленышу, объясняет мне Царев, и на его губах появляется та самая холодная, отстраненная улыбка, от которой по коже бегут мурашки.

Он уточняет у меня название моей гостиницы и дает указание водителю через перегородку. Тонированное стекло окончательно отрезает нас от мира, машина плавно трогается с места.

Артем откидывается на кожаном сиденьи, хмурится, потирая сильными пальцами квадратный подбородок.

Не нравится мой выбор? Ну да, не пять звезд, и я не уверена в чистоте простыней. Но я ведь и не собираюсь звать Царева в свой номер, чтобы до утра проверять уровень сервиса.

Сильнее стискиваю колени вместе, будто Царев прямо сейчас набросится на меня. Но он лишь смотрит на дорогу, погруженный в свои мысли.

Свет уличных фонарей рисует на его лице подвижные тени, играет на темных ресницах, скрывая выражение его глаз.

Тихонько ерзаю, будто платье сшито из крапивы. Мне хочется спросить, что будет дальше, ведь ужин уже закончился. Но вместо этого я произношу тихо, почти шепотом:

— Прости, если мое поведение испортило наш ужин. Я обычно не пью…

Царев медленно поворачивает голову ко мне.

— Это не твоя вина, Есения. — К моему удивлению, черты его лица смягчаются, в голосе проскальзывает усталость. — Это мне стоит извиняться, что вечер оказался испорчен.

— Тот мужчина, что похож на Денни Девито, — я вдруг вспоминаю имя актера и ляпаю это невпопад, отчего сильнее смущаюсь. — Ой, прости. Он был такой злой. Я просто… Я вам не помешала?

— Разговора с некоторыми людьми очень сложно избежать. — На секунду на его губах появляется та самая холодная, циничная усмешка, но тут же гаснет. — Особенно с теми, кто всеми силами его ищет. Расслабься, все в порядке.

Я еще какое-то время сижу как на иголках, но усталость, опьянение и мерное укачивание автомобиля берут свое. Мои веки становятся свинцовыми, голова тяжелеет. Я проваливаюсь в теплую, темную пустоту.

Вздрагиваю и просыпаюсь как от толчка. Мы никуда не едем, машина стоит. Испуганно смотрю на Царева.

Его взгляд — слишком внимательный, изучающий — блуждает по моему лицу, шее, задерживается на груди. Смутившись, я поправляю волосы:

— Прости, долго я спала?

— Пустяки. — Он дергает запястьем, где сверкают сталью его ролексы. — Полчаса.

Мои щеки печет от стыда. Пока я спала, он… он просто сидел и смотрел на меня?

— Еще раз прости.

— Брось. У меня был отличный вид. — И Царев медленно, оценивающе очерчивает взглядом линию декольте. — Я даже порадовался, что не заказал десерт.

Не знаю, как реагировать на это. Мне неловко, а еще капельку страшно. А еще самую крошку… интересно. И снова неловко. После вина в голове белый шум и рой глупеньких, пьяных мыслей.

— Ты поднимешься со мной? — Я не верю, что это произносят мои губы. Но слова падают в тишину салона, громкие и нелепые.

Царев качает головой, его взгляд становится непроницаемым.

— Не думаю, что это хорошая идея.

— Но наше соглашение… — лепечу я растерянно, сбитая с толку его отказом.

Мне бы радоваться, дуре, но вместо этого я чувствую досаду и какое-то неуместное, обидное разочарование.

— Ты куда-то спешишь? — вырывает меня из мыслей его задумчивый, низкий голос.

Качаю головой, не доверяя больше своему голосу.

Артем… ое так смотрит на меня… что я чувствую себя глупой золотой рыбкой в аквариуме. И сама разглядываю его в ответ, пьяно замечая детали. Он красив. Неброской, жесткой, чисто мужской красотой. Широкий лоб, густые брови, прямой нос. Умные глаза, что чаще всего излучают холодный цинизм. И губы… которые сейчас приоткрываются…

Он вдруг подается ко мне. Его парфюм — древесный, пряный, с холодной ноткой бергамота — обволакивает меня, дурманит.

Артем оказывается так близко, что я вижу свое испуганное отражение в его темных зрачках, чувствую тепло его кожи.

Мой прерывистый вздох застревает в горле… и его губы касаются моих.

Я замираю.

Они теплые. Удивительно мягкие. И нежные. Совершенно не такие, как я себе представляла. В них нет грубости, нет натиска, только легкое, почти вопросительное прикосновение, от которого по всему телу разливается сладкая, теплая волна. Это длится всего секунду, но у меня внутри все переворачивается с ног на голову.

Артем отстраняется первым. И какая-то часть меня — глупая, пьяная, одинокая — жалеет, что этот поцелуй не длился вечность.

— Приму в качестве аванса, — произносит он хрипло, и его голос звучит чуть глубже, чем обычно. — Доброй ночи, Есения.

Я выхожу из машины на ватных ногах и почти бегу ко входу в гостиницу, не оглядываясь. Всю дорогу до номера я кручу в голове наш поцелуй. Губы до сих пор горят от этого мимолетного, парадоксально нежного прикосновения. Я не верю, что он меня поцеловал. После того, что случилось в кабинете, от Артема Царева я ожидала грубого пожирания моего рта. Но вместо этого была… почти ласка.

Это сбивает с толку, пугает и смущает еще сильнее.

С дрожащими руками я вставляю ключ-карту в замок. Вхожу в номер. Не включая света, прислоняюсь спиной к закрытой двери, пытаюсь перевести дух.

И замираю, когда щелкает выключатель над кроватью.

На ней, сгорбившись, сидит Леша.

Ужас сковывает меня.

— Ну что, шлюха, — сипит муж, и его лицо расплывается в уродливой ухмылке. — Нагулялась?

Глава 14. Нагулялась?

— Ну что, шлюха, нагулялась? — В голосе мужа неприкрытая угроза, а в глазах мой приговор.

Он медленно поднимается с постели.

Задерживаю дыхание, как перед прыжком в ледяную воду.

Паника стучит молоточками в висках. Сердце проваливается куда-то в пятки, вдоль позвоночника прокатывается кипяток.

Бежать!

Секундная заминка, и я резко поворачиваю дверную ручку и выскакиваю обратно в коридор.

Бежать, бежать, бежать!

Мне удается сделать несколько шагов на шпильках, когда он железной хваткой впивается в мои волосы, резко дергая голову назад.

В глазах белая вспышка.

Больно!

— Далеко собралась, сука?! — шипит муж и другой рукой грубо затыкает мне рот.

Мычу, царапая ему ладонь, пока он волоком тащит меня обратно. Теряю по пути туфли.

Хлопок двери отрезает последнюю надежду. Он швыряет меня на кровать. Я отползаю к изголовью, сердце колотится так, что, кажется, вот-вот выпрыгнет.

— Я буду кричать, — едва справляясь с голосом, хриплю.

— Обязательно, — зло роняет Леша, а потом хватает меня за лодыжку. — Ты у меня, сука, щас так запоешь!..

Рывок. Меня с силой стаскивают на край кровати. Я пытаюсь ударить его, оттолкнуть, но хлесткая пощечина оглушает, заставляя мир поплыть. В следующее мгновение его рука сжимает мое горло стальной удавкой.

— Натрахалась, мразь?! — рычит он мне в лицо, все сильнее сжимая пальцы.

В его расширенных зрачках плещется безумие, лицо перекошено от гнева.

— А-ах… — только и могу просипеть. Вцепляюсь когтями в его руки, царапаю, но мои усилия — как тычки муравья против слона. В голове начинает плыть, темные пятна танцуют перед глазами.

— Весь день за тобой следил, сука! Вырядилась как блядь! — он орет, брызгая слюной.

Его пальцы сжимаются еще сильнее, и я уже почти готова провалиться в эту черноту, но вдруг хватка ослабевает.

Я судорожно, с хрипом втягиваю воздух, закашливаюсь.

— У ебаря твоего крутая тачка! Значит, и бабки водятся. Где деньги, шлюха?! — визжит Леша, нависая надо мной. — И попробуй мне только солгать, что их у тебя нет! Врач мне все рассказал! Для старухи полтора ляма за сутки нашла!..

— На карте… — с трудом выдавливаю я, понимая, что это единственный шанс. — Все там… Отдам… Забери все…

Леша находит мою сумочку, вываливает ее содержимое на пол. Подхватывает телефон и черную карту, что дал мне Царев.

Он что-то читает на экране, а потом поднимает на меня бешеный взгляд.

— Твой ебарь желает тебе добрых снов. Добрых снов, блядь!

Муж с ревом швыряет телефон в стену. Стекло экрана разлетается на осколки.

— Сука! Сука! Сука-а-а!

В ярости он с размаху бьет кулаком в телевизор, следом с грохотом опрокидывает тумбочку. Хватает торшер и со всей силы запускает его в зеркало. Треснувшее стекло усеивает пол осколками.

Он громит все вокруг, изрыгая проклятия и мат, а я сжимаюсь, пытаясь стать незаметной.

Господи, помоги!

Вдруг муж замирает, тяжело дыша. Его взгляд медленно, с трудом фокусируется на мне. В его глазах — новая, страшная решимость.

— Иди-ка сюда, — сипит он, и по его лицу расползается уродливая ухмылка.

Мне становится жутко от его взгляда. Леша расстегивает пуговицу на джинсах

— Маленькая шлюшка, забыла, наверное, на что твой законный муж способен? Сейчас исправим…

Он набрасывается на меня.

Я визжу, пытаюсь вырваться, оттолкнуть его, но он всей своей тушей прижимает меня к кровати.

Заламывает мне руку за спину. Я чувствую, как задирается платье. А потом колено грубо раздвигает мои ноги.

— Нет! Леша, не-е-ет! Перестань! — рыдаю я, но он одной рукой вжимает мое лицо в матрас, заглушая мои крики, а другой шарит по мне.

Треск порванного белья, следом тяжесть тела.

— Расслабься, сука! — шипит Леша, обдавая меня перегаром.

Я замираю, рыдания сдавливают грудь.

Это конец.

И в этот самый миг, когда надежды уже не осталось, раздается оглушительный грохот.

Я сначала не могу поверить своим ушам, но следом что-то сдергивает с меня тело мужа.

Сворачиваюсь в комок, закрывая ладонями лицо. Я слышу звуки борьбы — тяжелое дыхание, глухие удары, сдавленный хрип и треск стекла.

Что-то с грохотом падает на пол. Стон, быстрые шаги, и наступает оглушительная тишина.

Я лежу, не дыша. Не в силах пошевелиться. Тело бьет в ознобе.

— Есения, — произносит до боли знакомый голос. Хриплый, натянутый как струна.

Вздрагиваю и медленно, боясь увидеть продолжение кошмара, разжимаю пальцы и открываю глаза.

Рядом стоит Артем Царев. Рукава его когда-то белой рубашки закатаны, на костяшках рук — ссадины и кровь. Грудь тяжело вздымается, а в глазах, обычно таких холодных и насмешливых, клубится непроглядная, первобытная тьма. В них нет ни капли прежней отстраненности — только дикая, необузданная ярость, едва сдерживаемая железной волей.

Я шарю взглядом по разгромленному номеру, но Леши нигде нет.

— Он… — пытаюсь я прошептать, но голоса нет.

— Сбежал, — отвечает на мой невысказанный вопрос Артем. — Но далеко он не уйдет. И больше никогда не тронет тебя.

В его голосе лед и что-то такое зловещее, что меня окатывает страхом, как приливной волной.

Из меня вырывается всхлип. За ним — еще один. И через секунду все тело сотрясают рыдания, такие громкие и горькие, что, кажется, вот-вот разорвется грудь.

Я плачу навзрыд, прижимая к себе обрывки платья, выплескивая весь пережитый ужас, всю накопившуюся боль. Мне так страшно!

Чувствую, как рядом прогибается матрас.

Артем…

Я хочу попросить, чтобы он не уходил, но не могу вымолвить ни слова. Не осознаю, когда тянусь к нему. Тянусь всем своим израненным существом. Руки сами находят его шею, я прижимаюсь к его груди, к его испачканной кровью рубашке.

Ищу спасения в том, кто еще недавно казался моим палачом… и стал ангелом-хранителем.

Я уверена, что он меня оттолкнет. Вот сейчас. Сейчас разомкнет мои руки и скажет что-то отрезвляюще-ледяное.

Но происходит невероятное.

Мой холодный, циничный босс… обнимает меня в ответ.

Глава 15. Солнце

Есения

Представьте космос. Огромное пространство без капли тепла, раскинувшееся на триллионы триллионов световых дней.

И в этой ледяной пустоте вы — всего лишь крохотная песчинка.

Представили?

А теперь забросьте эту песчинку на самый край Вселенной.

Та песчинка — я.

Именно так я себя ощущала до того мгновения, как сильные руки обхватили меня.

Артем прижимает мою голову к плечу, глуша рыдания.

Он не говорит ни слова.

Просто держит. Крепко. Почти больно. Как будто я что-то хрупкое и бесконечно ценное, что он только что отвоевал у тьмы.

Большое, горячее тело излучает непривычное тепло, как солнце, вдруг появившееся в том уголке бездушного космоса, куда меня вышвырнуло после истерики.

Замираю. Все внутри сжимается, а потом… растворяется в этом тепле.

Жадно напитываюсь им, как долгожданным дождем после продолжительной и выматывающей засухи.

Я чувствую, как бьется его сердце — часто, сильно, ритмично. Оно стучит в унисон с моим. И в этой жуткой, сюрреалистичной тишине, среди осколков стекла и обломков мебели, это биение кажется единственным настоящим.

Неосознанно подстраиваю свое сбивчивое дыхание под этот гипнотический такт.

Тут-тум. Тум-тум.

Я не знаю, сколько длится эта странная пауза. Может, секунду. Может, вечность.

Но мне страшно разжать сведенные судорогой пальцы и отпустить Артема.

Кажется, что тогда кошмар вернется.

— Он не придет, — рокочет в груди Царева.

Кажется, я произнесла это вслух.

Я поднимаю на него заплаканные глаза. Его взгляд прикован к моему лицу. Ярость в его глазах поутихла, сменившись чем-то другим. Чем-то глубоким, незнакомым и пугающим.

Он медленно проводит большим пальцем по моей щеке, стирая слезу. Его прикосновение обжигает.

— Прости. — Отодвигаюсь, чувствуя острый укол стыда.

Мне неловко, что он стал свидетелем этой ужасной сцены.

Шарю глазами по развороченному номеру. Осколки стекла на полу ловят блики, зеркало щерится на нас множеством отражений.

Чувствую себя точно также — разбитой вдребезги…

Кажется, я вообще не понимаю, что мне делать дальше.

Артем, отстранившись смотрит на меня, на мое разорванное платье, на синяки, проступающие на коже. Его взгляд становится тяжелым.

Не говоря ни слова он уходит в ванную и возвращается с халатом в руках.

Верите, эти несколько секунд я даже не дышала! Мне хотелось пиявкой вцепиться в Царева и не отпускать.

— Прости, прости, прости, — повторяю свою мантру, избегая снова смотреть ему в глаза.

Он злится. И мне кажется, что на меня.

Мне теперь постоянно что-то кажется.

Вздрагиваю от хлопка двери в коридоре и вжимаю голову в плечи.

Артем закутывает меня в халат и произносит:

— Поехали.

— К-куда? — лепечу растерянно. Мой вопрос остается без ответа.

Артем тянет меня за собой, и я послушно перебираю ногами.