- -
- 100%
- +
Виктор купил билет и намеренно протянул сложенную вчетверо купюру.
– Разверните, – сказала Валентина. – Терминал не возьмёт.
Голос был обычный, раздражённый. Она разгладила купюру ребром ладони, пробила билет и вернула сдачу.
– Мы встречались? – спросил Виктор.
– Если ездили без билета, то встречались.
– Вы были в магазине на Большой Речной в октябре.
– Я в десятках магазинов была.
Она двинулась дальше. У задней площадки мальчик достал из рюкзака апельсин. Валентина никак не отреагировала.
– Не она, – тихо сказала Дарья.
Трамвай затормозил. Свет в салоне погас, хотя снаружи было уже утро. На чёрном табло загорелся белый квадрат. Валентина застыла возле мальчика. Её левая рука потянулась к уху. Когда свет вернулся, на коже появилась прямая бледная линия.
Она отшатнулась от запаха корки, вырвала из аппарата ленту квитанций и сложила её пополам. Потом ещё раз.
Движения стали экономными, слишком точными для тесного вагона. Валентина повернулась к Виктору, хотя он не звал её.
– Край R-31 удерживается сорок семь секунд, – сказала она.
– Кто вы?
– Вопрос не влияет на действие.
– Илья?
Она посмотрела мимо него, на отражение в окне.
– Неверная единица сравнения.
– Что происходит с ветвями?
– Устойчивость снижается. Сходство растёт. Различие расходуется.
Дарья встала между ней и мальчиком.
– Валентина меня слышит?
Женщина моргнула. Пальцы сильнее сжали бумагу.
– Слышит, – ответила она после паузы.
– Она согласилась с вами говорить?
Валентина открыла рот, но вместо ответа произнесла:
– Проверь, что осталось по краям.
В наушнике Ася сказала:
– У R-31 снова два ритма. Не удерживайте её вопросами.
Виктор шагнул ближе.
– Дом на Харитонова ваш?
– Дом является доступом.
– Куда?
– Цена ответа выше доступного различия.
– Вы удалили R-42?
Валентина впервые посмотрела прямо на него. В этом взгляде не было узнавания, но Виктору стало не по себе от знакомого способа выдерживать паузу: не ради драматизма, а чтобы выбрать формулировку с наименьшей погрешностью.
– R-42 прекращена.
– Вами?
– Сохранено двадцать три.
– Это не ответ.
– Это цена.
Трамвай подъехал к остановке у клиники. Двери открылись. Валентина бросила аппарат на сиденье и вышла. Пассажиры заговорили одновременно. Мальчик заплакал, потому что апельсин упал и покатился под кресло.
Виктор пошёл за женщиной.
Дарья схватила его за рукав.
– Она не управляет собой.
– Тем более нельзя отпускать.
– Тогда следи с расстояния.
Валентина пересекла площадь и свернула во двор клиники. Шла она не к главному входу, а к служебному корпусу. По пути достала из урны рекламную листовку. Бумага была мокрой, но она всё равно сложила её вчетверо и оставила на подоконнике.
Ася передавала изменения карты. Серый край R-31 двигался вместе с ними, будто маршрут женщины чертил его по городу. Метка R-17 оставалась на месте, но её северная сторона дрожала.
– Полина нашла ещё одного, – сказала Ася. – Мужчина у вокзала. Те же признаки на записи пять минут назад.
– Одновременно? – спросил Виктор.
– Да.
– Значит, это не человек.
– Мы это знали после Ильи.
– Нет. Мы думали, что Илья ходит между ветвями или что его копируют. Сейчас их двое в одной ветви.
– По краям карты трое, – поправила Ася. – В R-09 кто-то повторил фразу.
Валентина вошла в служебный корпус. На вахте её не остановили. Виктор показал охраннику старый пропуск звукотехника и назвал Дарью врачом. Половина была правдой, и этого хватило.
Внутри пахло хлоркой и варёной капустой. На стенах висели указатели к лаборатории, прачечной и архиву. Валентина спустилась в подвал. Когда они дошли до лестницы, свет наверху моргнул. Красный аварийный фонарь включился на секунду позже остальных.
– «Литейная», – сказала Дарья.
Виктор кивнул. Такое же запаздывание было у закрытого выхода на станции.
Внизу Валентина стояла перед металлической дверью без ручки. На ней чёрной краской был нарисован квадрат. Женщина приложила к нему сложенную листовку. Замок щёлкнул.
– Бумага не может быть ключом, – сказала Дарья.
– Может, если замок тоже не настоящий.
За дверью оказалась узкая галерея с трубами. По плану корпуса там должна была быть стена. Валентина шла быстро, не оглядываясь. Виктор держался в двадцати шагах. Правая рука снова перестала слушаться: пальцы сами сложились, будто удерживали невидимый лист.
Он сунул ладонь в карман.
Галерея вывела к грузовому двору. Женщина остановилась у ворот. По другую сторону стоял мужчина в сером рабочем комбинезоне. Он был моложе Ильи, широкоплечий, с коротко остриженными волосами. За левым ухом тянулся тот же шрам. В руке он держал картонную бирку, сложенную вчетверо.
Валентина и мужчина заговорили одновременно.
– Контур не удерживает различие.
Голоса не совпали по высоте, но совпали паузы.
– Кто второй? – спросила Ася в наушнике.
Виктор прочитал имя на комбинезоне:
– Антон Чалый.
Дарья уже искала его в медицинской системе.
– Санитарный техник, тридцать шесть лет. Работает здесь девять лет. Жена, дочь. Никаких неврологических диагнозов.
– Илья тоже был электриком.
– Профессия может быть удобна для доступа в закрытые места.
Антон повернулся к ним.
– Нельзя сохранять наблюдением, – сказал он.
– Тогда скажите, что делать, – ответил Виктор.
– Уменьшить связь.
– Мы разделили данные.
– Данные не являются людьми. Связь продолжается через узнавание.
– Вы заставляете нас узнавать вас.
– Да.
Ответ прозвучал без оправдания. Валентина пошатнулась. Антон поддержал её, и на несколько секунд их движения опять совпали: обе левые руки поднялись, обе правые прижали сложенную бумагу к груди.
Виктор вспомнил Северa в тоннеле, его злость и стыд. Там совпадение движений означало связь двух людей. Здесь оно выглядело иначе. Не разговор, а один приказ, разосланный в разные тела.
– Это вы оставили квадрат на моём чеке? – спросил он.
Антон посмотрел на его карман.
– Метка доступа существовала до вопроса.
– Вы появились после R-42?
– Интерфейс был активен раньше.
– Значит, вы были на станции. В очереди. В студии.
– Частично.
– И вы запустили удаление.
Красный фонарь над воротами загорелся с опозданием. Антон закрыл глаза, словно прислушивался не к Виктору, а к чему-то за стеной.
– Причина не требуется для действия, – сказал он.
– Вам не требуется. Мне требуется.
– Ошибка классификации допустима до восстановления края.
– Вы называете смерть людей ошибкой классификации?
Валентина резко вдохнула. Её лицо изменилось: напряжение ушло, взгляд стал растерянным. Она увидела руку Антона на своём локте и отдёрнулась.
– Где мой аппарат? – спросила она.
Антон не отпустил её сразу. Под шрамом выступила кровь. Тонкая линия оказалась не старым следом, а свежим повреждением, будто кожу провели тупым лезвием изнутри.
Дарья подошла к Валентине.
– Вы в клинике. Как вас зовут?
– Орлова Валентина Сергеевна. Я была в трамвае.
– Что последнее помните?
– Мальчик чистил апельсин. Потом вы стояли передо мной.
Она коснулась уха и посмотрела на кровь на пальцах.
– Это вы сделали?
– Нет, – сказала Дарья. – Вам нужно наверх.
Антон отступил к воротам. Шрам у него побледнел. Он развернул картонную бирку, и на внутренней стороне оказался чёрный квадрат с четырьмя белыми секторами.
– Не идите за мной, – сказал он.
На этот раз фраза прозвучала неровно. Мужчина сглотнул, посмотрел куда-то вправо и добавил уже другим голосом, тихим и испуганным:
– Пожалуйста. Я не знаю, куда он меня ведёт.
Виктор остановился.
Антон прошёл через ворота. За ними не было двора. В проёме на мгновение показалась платформа «Литейной», пустая полоса у выхода шесть и красный свет, который включался позже звука. Потом створка захлопнулась. Когда Виктор её открыл, снаружи стояли мусорные контейнеры и машина доставки. Антона не было.
Ася сообщила, что край R-31 вернулся на прежнее место. Число различимых ветвей осталось двадцать один.
Валентина села прямо на бетонный пол.
– Я кого-то ударила? – спросила она.
– Нет, – ответила Дарья.
– Украла?
– Нет.
– Тогда почему вы смотрите, как будто я умерла?
Виктор отвернулся. Нельзя было сказать ей, что несколько минут они разговаривали не с ней и почти не замечали разницы. Он помог Дарье поднять женщину. Валентина шла сама, но всё время проверяла карманы, словно искала доказательство непрерывности между трамваем и подвалом.
В комнате отдыха Дарья попросила назвать сегодняшний день, домашний адрес и номер маршрута. Валентина ответила без ошибки. С трудом вспомнила, что ела на завтрак, зато подробно описала спор с дочерью из-за сломанного чайника. Потом достала телефон. На экране было семь пропущенных звонков от диспетчера и одно исходящее сообщение незнакомому номеру: КРАЙ ДОСТУПЕН ДО 11:34.
– Я так не пишу, – сказала она. – Я даже слово «доступен» в сообщениях не использую.
Дарья сфотографировала экран с разрешения Валентины. Удалять сообщение не стала.
– Позвоните кому-нибудь, кто вас хорошо знает.
– Зачем? Чтобы он подтвердил, что я это я?
– Чтобы после провала рядом был знакомый человек.
Валентина выбрала дочь. Та ответила сразу и заговорила сердито, не дав матери поздороваться. Оказалось, ночью Валентина приходила домой, хотя должна была работать во вторую смену. Она постояла в прихожей, спросила, где лежат схемы трамвайной сети, и ушла. На ней была чужая серая куртка.
– Мам, ты снова молчишь? – донеслось из телефона.
– Я в клинике, – сказала Валентина. – Не пугайся. За мной сейчас приедут.
Она не стала объяснять остальное. Закончив разговор, открыла галерею снимков. Вечером восемнадцатого февраля телефон сделал двадцать четыре фотографии: двери подстанций, вентиляционные шахты, планы эвакуации. Последним был спящий мужчина на диване. Валентина узнала бывшего мужа, с которым не разговаривала два года.
– Он живёт в другом конце города. Я не знаю кода подъезда.
Виктор попросил приблизить снимок. На журнальном столике рядом с мужчиной лежал очищенный апельсин. Кожура была убрана в пакет. На обороте квитанции кто-то начертил четыре квадрата и соединил три из них одной линией.
– Это не маршрут, – сказала Дарья. – Не спеши.
– Я ничего не сказал.
– Но уже решил.
Валентина пролистала дальше. Фотографии закончились ровно в четыре двадцать шесть. Через минуту она отправила дочери обычное сообщение про чайник. Женщина помнила и чайник, и переписку, но не поездку к бывшему мужу.
– Если вы найдёте того, кто это сделал, – сказала она, – не спрашивайте только про ваши ветви. Спросите, зачем ему понадобился мой дом.
Виктор обещал. Обещание оказалось неудобным: до этой минуты Валентина существовала для него как ещё одно лицо Ильи. Теперь у явления появилась чужая семья, чужая ссора и человек, который мог проснуться рядом с непонятной схемой.
Дарья записала отдельными строками: память до провала сохранена; моторный контроль нарушен; личные отношения использованы для доступа; согласия не было. Последнюю строку подчеркнула.
– Это важнее шрама, – сказала она.
– Для поиска не важнее.
– Для решения, что вы будете делать, важнее.
У лестницы Виктор нашёл мокрую листовку. Четыре сгиба сходились в центре. Он хотел положить её в пакет, однако Дарья остановила его.
– Сначала спроси.
– У кого?
– У Валентины. Бумагу держала она.
Женщина долго смотрела на листовку.
– Забирайте. Только не говорите, что это моя записка.
– Почему?
– Потому что я её не писала.
В «Контуре» Полина вывела на стену четыре кадра: Илья на станции, Валентина в трамвае, Антон у ворот и неизвестная женщина в R-09, снятая камерой другого узла. У всех были светлая линия за левым ухом, сложенная бумага и одинаковая реакция на цитрусовую корку. Рядом или на самой бумаге находился чёрный квадрат.
Ася отказалась включать фразу в список внешних признаков.
– Её можно повторить сознательно, – сказала она. – Шрам тоже может быть нарисован. Бумаге можно научиться. Реакцию сыграть.
– Одновременно в трёх местах? – спросила Полина.
– Мы не знаем, было ли это одновременно. Часы ветвей расходятся.
– Для R-17 двое были одновременно, – сказал Виктор.
Он написал на доске четыре строки: квадрат, бумага, шрам, корка. Потом добавил ниже: одна речь, несколько людей.
– Нужна метка для файлов, – сказала Ася. – Не имя. Имя заставит нас вообразить человека раньше доказательств.
– Ноль, – ответил Виктор.
– Почему?
– Он не относится ни к одной ветви. По крайней мере, так хочет выглядеть. И каждый раз оставляет после себя место, где человека как будто не было.
Полина набрала латиницей: ZERO.
Слово появилось над картой. Двадцать три метки дрогнули, а чёрные квадраты на записях стали белыми. Ася немедленно отключила проектор.
– Реакция не доказывает, что имя верное.
– Доказывает, что оно прочитано, – сказал Виктор.
Дарья положила рядом медицинскую карточку Валентины.
– И ещё доказывает, что за вашим явлением остаются люди. Не носители, не точки доступа. Люди с провалами, кровью и семьями.
Виктор вычеркнул слова «одна речь, несколько людей» и написал: «одна речь использует нескольких людей».
– Если ZERO сохранил двадцать три, – сказала Полина, – может быть, он не враг.
– R-42 тоже была среди сорока восьми, – ответил Виктор. – Лиза и Марк были внутри неё. Он назвал их цену допустимой.
– Он не сказал, что удалил их.
– Он отказался ответить.
– Это не одно и то же.
Виктор посмотрел на четыре кадра. На каждом человек отворачивался от камеры чуть раньше, чем становился различим шрам. Слишком точная осторожность. Слишком знакомая.
– Пока не докажем обратное, считаем, что слияние делает он, – сказал Виктор. – Находит слабые края, входит через людей и убирает различия.
Ася не согласилась, но записала гипотезу. Рядом поставила дату и слово непроверено.
В этот момент карта включилась сама. На месте R-13 возник чёрный квадрат. Внутри него мигнула строка:
ZERO: НЕ ПРИЧИНА
Надпись держалась меньше секунды. Затем экран погас, а из колонок прозвучал голос Антона Чалого:
– Не идите за мной.
После паузы тот же голос добавил:
– Я ещё там.
Виктор сохранил запись под новым именем. Ася сразу сделала вторую папку для Антона и запретила объединять её с материалами ZERO. На доске между словами «человек» и «явление» осталась пустая строка. Заполнять её никто не стал.
Глава 4. Не моей рукой
Эмма опоздала на работу на три часа и пришла раньше начала смены.
Эти два факта не помещались в одном утре. Табель показывал, что она отметилась в 05:51. Телефон показывал 08:54. На улице светило солнце, хотя, подходя к клинике, Эмма видела в окнах только ночные отражения. Дежурная у входа сказала, что она уже проходила и даже попросила ключ от технической лестницы.
– Я только пришла, – ответила Эмма.
– Тогда верни мне ту, первую. Она хотя бы поздоровалась.
Дежурная засмеялась. Эмма тоже попыталась, но во рту было сухо. В кармане халата лежал ключ с синей биркой. На ней значилось: КОРПУС 2, УРОВЕНЬ 0.
Второй корпус имел подвал, однако нулевого уровня в плане не было.
Эмма поставила сумку в шкафчик и проверила журнал. Напротив её фамилии стояла подпись. Почерк был её: вытянутая первая буква, разрыв перед последней, точка чуть правее строки. Только сама Эмма никогда не расписывалась полным именем. В журнале было написано: Векшина Эмма Олеговна.
Она провела пальцем по чернилам. Паста уже высохла.
– Ты сегодня образцовая, – сказала Лена, старшая медсестра. – Обошла седьмой, принесла анализы, нашла течь за процедурной. Продолжай в том же духе.
– Я не делала обход.
Лена подняла глаза от ведомости.
– Ты опять не спала?
– Кто был со мной?
– Никого. Я видела тебя у лифта. Ты сказала, что сначала проверишь края.
– Какие края?
– Откуда мне знать? Может, края пластыря. Ты у нас человек загадочный до первой кружки кофе.
Эмма не стала спорить. В шкафчике нашлась пустая бутылка воды и пакет с бутербродом. Хлеб был надкушен. На внутренней стороне запястья синей ручкой стояло число 47.
Она вымыла руку. Число побледнело, но не исчезло.
В палате 714 лежала Тамара Степановна после операции на бедре. Она не любила обезболивающее, врачей моложе пятидесяти и когда к ней обращались уменьшительным именем. Эмма знала это не из карты, а из трёх недель ежедневных ссор.
– Вы уже были, – сказала Тамара Степановна.
– До меня могла зайти другая медсестра.
– Другая была вы. Только дурная.
– Чем дурная?
– Не знала, кто у меня забирает кота по четвергам.
Эмма поправила капельницу.
– Ваша соседка Инна. По четвергам и когда вы в больнице.
– Сейчас знаешь. А утром спрашивала, есть ли у меня животные. Потом велела не спать сорок семь секунд.
– Зачем?
– Ты мне скажи. Стояла с часами и считала. На сорок восьмой секунде лампа погасла. Ты сказала: «Край удержан».
Эмма проверила назначения. Никаких тестов бодрствования не было. Давление Тамары Степановны записали в 06:12. Цифры выглядели правдоподобно, но манжета лежала в другом кабинете, куда её унесли ещё ночью.
– Вы не подписывали никаких бумаг?
– Ты дала мне лист. Я написала, что не разрешаю трогать память. Глупость какая-то. Потом ты сложила лист и унесла.
– Как сложила?
Пациентка показала: один раз пополам, второй поперёк, ногтем по сгибу.
Эмма вышла в коридор и закрыла дверь. Её руки были спокойны. Она подняла правую ладонь, приказала пальцам не двигаться и увидела, как большой палец провёл по указательному, словно прижимал бумажный край.
В процедурной пахло мандаринами. Санитарка принесла пакет к чаю и чистила плод над раковиной. Эмму согнуло от тошноты. Она успела отвернуться, но слюна наполнила рот.
– Беременная? – спросила санитарка.
– Очень смешно.
– Я серьёзно.
– Я тоже. Убери кожуру.
Санитарка завязала пакет и открыла окно. Холодный воздух помог. Эмма никогда не любила сладкие запахи, но цитрусовые переносила нормально. В декабре она сама приносила мандарины в отделение.
Телефон завибрировал. Будильник с названием 47 отсчитал последние секунды и выключился. Эмма не создавала его. Следом открылось приложение заметок. Появилась строка: R-31 ДОСТУПЕН.
Она попыталась дописать вопрос. Пальцы набрали: УСЛОВИЕ НАРУШЕНО.
Эмма бросила телефон на стол.
– Что случилось? – спросила санитарка.
– Позови Лену. И не давай мне уходить одной.
– Куда?
– Никуда.
Лена выслушала её без шуток. Проверила зрачки, давление, сахар, попросила улыбнуться и поднять обе руки. Всё было в норме. Когда Эмма рассказала о потерянных часах, старшая медсестра посмотрела на стену, где висел график.
– Ты меняла дежурство?
– Нет.
– Здесь стоит твоя подпись.
В графике смену Эммы перенесли с дневной на утреннюю. Изменение внесли неделю назад с её рабочего профиля. В тот день она была у сестры в другом районе и вообще не входила в систему.
– Позвони сестре, – сказала Лена.
– Она подтвердит, что я была у неё. Что это изменит?
– Хотя бы будет ещё один человек, который помнит неделю так же.
Сестра не ответила. Вместо неё по громкой связи объявили:
«Эмма Векшина, подойдите к регистратуре второго корпуса».
В коридоре никто не обратил внимания. Эмма застыла. Формулировка была обычной, но она знала продолжение раньше, чем диктор его произнёс.
«Повторяем. Эмма Векшина, подойдите к регистратуре второго корпуса».
– Меня так уже вызывали, – сказала она.
– Сегодня утром? – спросила Лена.
– Нет. Давно. Только меня там не было.
Это знание пришло без сцены. Эмма увидела коридор, серую стену и мужчину, включающего запись на телефоне. Не его лицо, только руку и край тёмного чехла. На секунду тело стало неправильного роста: громкоговоритель оказался ниже, чем должен. Затем коридор вернулся на место.
– Ты побледнела.
– Я не пойду в регистратуру.
– Хорошо. Пойдём вместе.
– Я сказала, что не пойду.
Из динамика донёсся щелчок. Женский голос сменился мужским:
«Условие: личное присутствие. Действие: открыть лестницу. Цена: один край».
Несколько пациентов подняли головы. Санитарка выглянула из процедурной.
– Что за ерунда?
– Ты слышала? – спросила Эмма.
– Про лестницу? Да.
Это было хуже галлюцинации. Если бы голос слышала только она, можно было уйти к неврологу, сдать кровь, лечь под наблюдение. Общий звук требовал другого объяснения, а другого у Эммы не было.
Лена сняла со стены внутренний телефон и набрала регистратуру. Там Эмму не вызывали. Дежурная сообщила, что система громкой связи недоступна с 06:00 из-за обновления.
– Выключите её физически, – сказала Лена.
– Техник уже идёт.
В конце коридора показался Антон Чалый. Эмма знала его много лет: он чинил кровати, ругался на дешёвые розетки и каждый сентябрь продавал коллегам яблоки с дачи. Сегодня на нём был серый комбинезон без нашивки. За левым ухом виднелась тонкая белая линия.
– Антон, – позвала Лена. – Отключи громкую связь.
Он остановился.
– Канал уже открыт.
– Какой канал?
– Эмма должна спуститься.
– Эмма никому ничего не должна.
Антон посмотрел на неё. Эмма ждала узнавания, обычной усмешки или жалобы на руководство. Его лицо оставалось неподвижным.
– Сорок семь секунд недостаточно, – сказал он. – Требуется плотный интерфейс.
– Я вызову охрану, – ответила Лена.
– Охрана увеличит наблюдение. Наблюдение увеличит связь.
Антон развернулся и ушёл к лестнице. Эмма заметила в его руке сложенную картонную бирку. Не понимая зачем, она вынула из кармана лист назначений и повторила его движение.
Лена перехватила бумагу после первого сгиба.
– Ты что делаешь?
– Не знаю.
– Тогда не делай.
Простой приказ помог. Пальцы разжались. Эмма попросила запереть её в комнате отдыха и не отдавать ключ. Лена отказалась запирать человека без врача, но усадила её рядом с постом, где всегда находились двое сотрудников.