На заре. Воспоминания о детстве

Детство кончится когда-то,

Ведь оно не навсегда,

Станут взрослыми ребята,

Разлетятся кто куда.

А пока мы только дети,

Нам расти ещё расти,

Только небо, только ветер,

Только радость впереди!

Песня из к/ф «Приключения Электроника», 1980 г.

Танк с бортовым номером 157 мчался в предрассветных сумерках по улице среди одноэтажных полуразрушенных домов. Комья грязи из-под гусениц взлетали высоко в светлеющее на востоке январское небо и падали на почерневший от копоти снег. Прильнув к башне, в броню вцепились солдаты мотострелкового отделения. Слева промелькнул деревянный забор последнего дома улицы, вдали за ним в первых лучах зари блеснули воды реки Сунжи. Впереди показалось трёхэтажное кирпичное здание, окруженное забором из ржавых металлических прутьев. Танк свернул с дороги, проскочил в открытые настежь ворота и заехал на площадь перед «трёхэтажкой», построенной в виде буквы «П».

На площади стоял БТР мотострелкового батальона и БРДМ разведчиков. Пехота посыпалась с брони, занимая у забора оборону в сторону противоположной, откуда они только-что приехали. Там находились на позициях бойцы 6 МСР, прибывшие сюда пару часов назад. Впереди за забором внутренние войска зачищали частный сектор.

– Вьюга 40, я Прокат 30, приём.

– На приёме Вьюга 40.

– Вьюга 40, я на месте. Всё тихо пока.

– Понял тебя. Оставайся на приёме.

«Кравченко, на приёме оставайся. Если что, позовёшь. Обух, глуши пока. Тоже тут сиди», – гвардии лейтенант Александр Щербаков отдал приказ своим наводчику и механику-водителю, отсоединил кабель шлемофона и вылез из танкового люка.

Февраль 2000-го выдался тёплым, наверное, как и почти все зимы на Кавказе. Повсюду слякоть и только в углах здания лежали грязные кучки подтаявшего тёмного снега.

Александр спрыгнул на потрескавшийся, изрытый выбоинами асфальт. «Внутрь заходили?» – спросил он у одного из «контрабасов»-разведчиков. «Заходили, – ответил тот. – Хочешь, сам посмотри, только на верхние этажи не лазь, мы там на предмет «растяжек» пока не проверяли». Щербаков поправил автомат и направился к зданию. Поднявшись по ступеням, он поднял голову. Над чернеющим проёмом, в котором от высоких дверей остались только дверные петли, висела побитая осколками вывеска с надписью: «Средняя школа №38. г.Грозный».

Лейтенант зашёл в холодный полумрак. Пол усыпан осколками стекла и штукатурки. Солдаты молча, не суетясь, закладывали разбитые окна кирпичами от разрушенной взрывом стены. По обе стороны тянулся коридор с белыми дверями школьных классов. На некоторых висели таблички «1А», «1Б»… Щербаков повернул налево и направился к дверям с табличкой «Класс НВП». Дверь в него была приоткрыта. Хрустя стеклом под ногами, он сначала осторожно заглянул, а потом зашел в просторное помещение с выбитыми окнами. Ветер слегка колыхал розовые пыльные шторы. В углу лежал ворох окровавленных тряпок и бинтов, использованные шприцы на полу и россыпи автоматных гильз. На посечённых осколками стенах, как и положено классу начальной военной подготовки, висели плакаты со схематическими изображениями автомата Калашникова, противотанковых и противопехотных мин, танка Т-72 в разрезе. Парты стояли точно такие же, как в далёком детстве Александра, в его первых классах – полностью деревянные, с наклонными столешницами и откидными крышками, крашенные голубой краской. На одной из стен блестела старая глянцевая карта Советского Союза с гербами союзных республик, а над чёрной классной доской с написанной на ней мелом арабской вязью, висел большой портрет Джохара Дудаева. Верхний угол портрета отогнулся, и из-за него на подложке выглядывал хитрый прищур вождя мирового пролетариата Владимира Ильича Ленина, изображённый простым карандашом на пожелтевшей бумаге. В голове Щербакова на мгновенье промелькнуло его детство, школьные годы… «Добро пожаловать в СССР», – тихо сказал он и вышел из класса.

Глава 1. Начало

Самое первое, о чём помнил Санька Щербаков из своей жизни, это как он на четвереньках ползёт к черно-серебристому радиоприёмнику «VEF-201», стоящему на длинном, во всю комнату, ярко-красном ковре с зелеными полосами по сторонам. Конечно, на тот момент, он не знал ни марки приёмника, ни то, что это вообще радиоприёмник. Его привлекали звуки, исходившие от этой странной коробочки, и светившая тёплым светом частотная шкала. Саньке было всего несколько месяцев от роду, ползать научился он совсем недавно. Из радиодинамика доносился голос Генерального секретаря ЦК КПСС Леонида Ильича Брежнева: «Великим трудовым подвигом нашего народа станет сооружение Байкало-Амурской магистрали, начатое зимой 1974 года. Уже сегодня БАМ стал поистине всенародной стройкой века. Вновь подтверждается добрая традиция советских людей – сообща браться за большое дело»…

Мария Григорьевна до одного года сидела дома с Санькой, но ей нужно было выходить на работу. Присматривать за малышом снарядили его прабабушку Марфу.

Марфа Григорьевна в своё время вышла замуж за овдовевшего прадеда Саньки – донского казака Романа Яковлевича Аникеева, участника Первой мировой войны, у которого от первого брака осталось трое малых детей. Первая жена Романа, Мелания, умерла вскоре после родов третьего ребёнка. Своих детей у Марфы Григорьевны так и не появилось. В 1938 году прадед Роман был расстрелян советской властью за прошлую службу в казачьем войске и связь с белогвардейским движением, боровшимся в первые послереволюционные годы против этой самой власти. От прадеда на память осталась лишь фотокарточка, изъятая у него во время обыска и через десятки лет возвращённая ФСБ дочери Анастасии после его посмертной реабилитации. Марфа Григорьевна, оставшись без мужа, одна вырастила его детей – младшего Григория, Анастасию и старшего сына Петра. Потом Марфа помогала растить Санькину маму Машу Аникееву, родившуюся в 1949-м, и вот настал черёд воспитывать правнука Саньку. На тот момент ей уже было семьдесят девять лет.

Посёлок

Посёлок, где родился Санька, был небольшим. Первые кирпичные дома в нём начали появляться только в конце сороковых – начале пятидесятых годов XX века. Постепенно рабочий посёлок рос, возводились дома, школы, детские сады. После войны построили железнодорожное депо, сельхозтехнику, птичник, другие предприятия. Посёлок превратился в крупную узловую станцию и был в самом расцвете, когда в 1970-м сюда приехал по распределению Николай Васильевич Щербаков со своей женой Марией, а потом в 1974-м родился Санька.

Поначалу жили в однокомнатной квартире вчетвером, мама Мария Григорьевна, папа Николай Васильевич, Санька и бабушка Марфа. Бабушка спала ночью в кухне, на скрипучей раскладушке. С балкона квартиры, находившейся на четвёртом этаже кирпичной пятиэтажки-хрущёвки, открывался вид на огороды, разбитые сразу через грунтовую дорогу за домом. Вдали за огородами виднелся пустырь и желтели пятиэтажные панельные дома офицерского состава (ДОСы), в них жили военнослужащие военного аэродрома. Еще дальше простирались сельскохозяйственные поля и высилась Хомутина – высокий холм, за ним в нескольких километрах, за селом Лебяжье, располагался военный аэродром с самолетами-истребителями МиГ-21. Справа, в двух сотнях метров, белело трёхэтажное кирпичное здание средней школы. По левую сторону, через одну из немногих асфальтированных, улицу имени В.И.Ленина, блестели в лучах солнца железнодорожные пути узловой станции. Оттуда постоянно доносился стук колёс уходящих и приходящих составов, гудки маневровых тепловозов и грохот автосцепок спускаемых с «горки» грузовых вагонов.

Однажды летом отец гулял с трёхлетним Санькой за домом, как вдруг в небе они увидели зелёный вертолёт, летевший по направлению к ним и вскоре приземлившийся на пустыре за огородами. Когда клубы пыли улеглись, лопасти перестали вращаться, из вертолёта с красной звездой на борту выскочил человек в военной форме и направился в сторону отца с сыном. «Привет, земляки! – сказал подошедший офицер-вертолётчик. – Где у вас тут водку продают?» Отец указал ему направление, в котором находился «Гастроном».

Пока один офицер ходил за водкой, другой разрешил Саньке посидеть на месте пилота. Санька долго разглядывал чёрные приборы с белыми стрелками, трогал ручку управления, пока не пришёл довольный вертолётчик. В руке он держал «авоську» с торчащими из неё бутылками водки и палкой колбасы. Через несколько минут отец с сыном наблюдали издалека, как вертолёт завёл двигатели и, подняв клубы пыли, улетел в направлении военного аэродрома.

Вскоре отцу дали двухкомнатную квартиру в этом же доме, но в другом подъезде, на втором этаже. В Союзе Советских Социалистических Республик (СССР), именно так тогда называлась страна, где родился и жил Санька, с квартирным вопросом всё было гораздо проще. Государство давало своим гражданам квартиру, пусть не в собственность, а в аренду, но бесплатную и на всю жизнь. Перед этим на получение жилья нужно было «стать на очередь». Очередь могла затянуться на много лет, но Щербаковым повезло, и они получили «однушку», а потом, в связи с рождением сына, «двушку» довольно быстро.

Квартиру получил отец Саньки, Николай Васильевич. Он работал инженером в районной Сельхозтехнике, располагавшейся на окраине их посёлка.

Первые годы жизни Саньки Щербаковы жили в однокомнатной квартире на четвёртом этаже пятиэтажки. Они подружились с такой же молодой семьёй Семенченко, живших в этом же подъезде на пятом этаже. Дядя Витя и тётя Надя воспитывали дочь Татьяну, родившуюся на два года раньше Саньки. Порой к Семенченко приходила мать тёти Нади. Ей было тяжело подниматься на пятый этаж. Подняв голову вверх, она протяжно кричала на весь двор: «Надю-ю-ю! Витю-ю-ю!», чтобы кто-нибудь из семьи вышел, помог донести ей сумки. Так некоторые в шутку и звали Семенченко – Надю, Витю, ну и, естественно, Таню. Дядя Витя порой уходил на несколько месяцев в плавание. В то время он работал на рыболовецком судне, занимался разделкой рыбы. Судно, приписанное к Новороссийску, рыбачило не только в Чёрном море, но и в Средиземном и даже выходило в Атлантический океан. Дяде Вите посчастливилось побывать за границей, в том числе в городе Дакар, столице Синегала, что в западной Африке. Оттуда, а может, из Турции или какой другой страны, он привёз отцу настоящие американские джинсы «Lee», а Саньке – чёрный железный автомат, тарахтящий, когда нажимаешь на спусковой крючок, и мигающий малиновым цветом на конце ствола. Джинсы отцу пришлись в пору – Витю был такого же небольшого роста, как Николай, и похожего телосложения. Санька тоже очень радовался импортной игрушке, какую в советском магазине не найдёшь.

В СССР хорошие товары невозможно было просто пойти и купить. Их нужно было «достать», а что-то, типа фирменных джинсов, в магазине и не купишь. Только через знакомых, или втридорога у нелегальных предпринимателей-фарцовщиков, занимающихся покупкой или обменом товаров у иностранцев и перепродажей его своим согражданам по более высокой цене. За многими товарами люди специально ездили в Москву, потому что там проще что-то купить-достать, чем в том же Волгограде или Саратове. Вот и мама Саньки не раз ездила в столицу Советского Союза за обоями, за хорошей колбасой, за приличной одеждой, за дефицитным детским питанием для маленького сына.

У отца Саньки, Николая Васильевича, был закадычный друг детства, Таланов Василий Аркадьевич. Познакомились они еще в Нехаевской школе, с тех пор и дружили. Когда родился Санька, Василия нарекли Санькиным крёстным отцом, хотя на крестинах он и не присутствовал. В то время Василий Аркадьевич жил в Волгограде со своей женой Валентиной. У них был сын Андрей, на год старше Саньки и старшая дочь Наташа. Когда Санька приезжал в Волгоград со своим отцом, они обязательно заезжали к Талановым с ночёвкой в их частный дом. У Андрея было много интересных игрушек, некоторые его отец привёз из заграничного круиза. В советское время купить путёвку в морской круиз за границу было делом непростым, в том числе по финансовому вопросу. Но у Василия Аркадьевича это, каким-то образом, получилось. Из путешествия, помимо игрушек, он привёз много чёрно-белых фотографий. Больше всего Саньке запомнилось фото с римским Колизеем и крёстным на его фоне.

У Василия Аркадьевича был автомобиль «Жигули», бежевый универсал ВАЗ-2102, или, как называли его в Союзе, «двойка». Впереди правое переднее крыло на углу проржавело насквозь, и крёстный заделал его стекловолокном, подкрасив белой краской, потому что с запчастями было туго. Летом 1979 года отцу Саньки, Николаю Васильевичу, удалось выбить себе отпуск. Вместе с Василием Аркадьевичем они собрались в путешествие по Кавказу на его «Жигулях». Санька помнил, как приехал с отцом в Волгоград, как ночевали у Талановых. Санька играл с Андреем в его игрушки, запомнился коричневый двухэтажный автобус, привезённый из-за границы. Потом прыгали на диване под песни из советских мультфильмов, раздававшихся из колонок проигрывателя виниловых пластинок. В это время Николай и Василий складывали нужные вещи в «двойку». Утром поехали на Максимку, к Санькиным бабушке и дедушке. Сдав Саньку, за которым через неделю должна была приехать мама, друзья Николай и Василий отправились навстречу приключениям. Позже отец говорил Саньке, что это был лучший отпуск в его жизни!

Аникеевы

Саньке было около четырёх лет, когда он зимой с отцом поехал на поезде в гости к маминым родителям – дедушке Грише и бабушке Паше. Дедушка и бабушка жили в посёлке имени советского писателя Максима Горького, в пригороде Волгограда, ещё не так давно носившего героическое имя Сталинград. Саму поездку Санька не помнил, помнил лишь, что зима была очень снежной. Раньше зимы были не такие, как сейчас. Зима в те годы – это снег, сугробы, мороз или морозец, летящие по ветру снежинки, а не грязь, слякоть и дождь, как в нашей современности. Еще он помнил, как одним пасмурным утром они вышли с отцом за калитку дома деда Гриши, вокруг всё белым-бело. Отец мелкими шажками стал протаптывать в снегу какие-то фигуры, превратившиеся через несколько минут в большие двухметровые цифры. К тому времени цифры Санька уже знал, в памяти отпечаталась белевшая на снегу дата «1978».

Дед Григорий в конце 1940-х – начале 1950-х почти четыре года проходил срочную службу зенитчиком, его военная часть находилась в Китае. Дочь Маша родилась у Григория в феврале 1949-го, вскоре после того как его забрали в армию. Солдатом он видел её только на фотографиях, в присланных от жены письмах с далёкой родины.

Когда он дослуживал последние месяцы в армии, его родная сестра, Анастасия, написала ему письмо. В нём она просила Григория ехать сразу к ней, под Сталинград, на станцию Воропоново. Анастасия писала, что устроит его в железнодорожное депо, где работала инструментальщицей. Сестра деда жила в Воропоново со своим гражданским мужем Денисом Куприяновичем Бибо. Он работал на селекционной станции, был на много лет старше Анастасии и называл её Надя.

Приехав в Воропоново и устроившись в депо, Григорий поначалу работал кочегаром на паровозе, кидая уголь в топку. Затем, когда паровозы стали заменяться тепловозами, он выучился на помощника машиниста, кем и проработал оставшуюся жизнь. Его жена Прасковья устроилась работать сначала сигналисткой на станции, потом уборщицей в депо.

В 1954 году станцию Воропоново переименовали в посёлок имени Максима Горького, или Максимку, как все стали его называть.

На Максимке Григорий начал строить дом. Жил он пока у сестры Анастасии, куда позже приехала его жена с дочкой. Дом строился из того, на что хватало небольшой зарплаты кочегара и что можно было достать из строительных материалов в то непростое послевоенное время. Поэтому дом получился небольшим, всего две маленьких комнаты, летняя кухня и веранда, достроенная гораздо позже. Рядом с кухней дед построил сарай, или «катух», как он называл его по-казачьи. Сарай большей частью был сделан из старых железнодорожных шпал и, особенно в жаркие летние дни, источал запах креозота. Там же рядом притулился дощатый туалет, в нём на гвозде, вместо туалетной бумаги, висели старые газеты, их нужно было разминать перед применением.

Дом долгое время стоял самым крайним на улице, выходя задами и большим огородом в приволжскую степь. Перед окрашенным тёмно-зелёной краской забором дед посадил три тополя. Когда через долгие годы Саньку забрали в армию, дом №21 Аникеевых всё ещё был самым крайним по нечётной стороне на улице имени Курочкина, а тополя вымахали на несколько десятков метров. Во дворе дома на цепи сидел кобель Байкал – помесь восточно-европейской и немецкой овчарки.

Комнаты в доме разделяла печь «шведка», топившаяся углём. По-казачьи она называлась грубка. Печь не только отапливала дом зимой, на ней ещё готовили пищу, пока позже не появилась газовая плита. Плиту поставили в летней кухне, газ в неё подавался из красного газового баллона, который меняли на новый по мере его опустошения.

В комнате, что побольше, на стене над железной сетчатой кроватью висел плюшевый ковёр с оранжевыми оленями на водопое. У стены высилось трюмо с большим зеркалом и тумбочкой. На тумбочке тикали громоздкие кварцевые часы в деревянном корпусе с черным овальным циферблатом и золочёными стрелками. За стеклом тумбочки хранились тонкие стеклянные стаканы, украшенные красно-жёлтыми геометрическими узорами. Там же, в большой стеклянной чаше на тонкой ножке, лежал ворох таблеток, пластырь, начатый рулон бинтов, сломанные наручные часы, какие-то винтики, а на самом дне переливалась серебряным блеском большая капля ртути из разбитого когда-то градусника. То, что пары ртути ядовиты, ни Санька, ни дед с бабушкой не знали, поэтому, сколько Санька себя помнил, столько эта капля и была в вазе.

Любимыми папиросами деда Гриши был ленинградский «Беломорканал». В летней кухне всегда висела авоська, про запас набитая папиросными пачками – магазин находился далеко. Брился дед опасной бритвой, которую правил на старом кожаном ремне, висевшем там же на кухне. Наводил мыльную пену, мылил лицо помазком и начинал бриться, глядя в старое квадратное зеркальце с отбитым уголком.

Лучшим отдыхом дед считал рыбалку. В сарае висели сети, лежали удочки, раколовки и садки для рыбы. Дед ездил рыбачить на Дон, потом варили раков в десятилитровом ведре и сушили рыбу. Из старой рыболовной сети дед Гриша сделал Саньке гамак, когда тот учился в средних классах. Гамак повесили в дедовом саду между двумя яблонями, и Санька, лёжа и покачиваясь в нём, читал заданные в школе на летние каникулы книжки.

После окончания 4-го класса, летом 1985 года, дед катал приехавшего в гости Саньку на недавно запущенном в Волгограде скоростном трамвае. Проехав со станции «Пионерская» две станции под землёй до ЦПКиО, они вышли на остановке, дождались обратного трамвая и поехали назад. Потом дед повёл Саньку в новый ресторан-шайбу на речном вокзале, где они пообедали. На десерт были консервированные ананасы. Их Санька ел впервые в жизни, в одиннадцать лет.

Пётр Романович Аникеев, старший брат деда Гриши и бабы Нади, воевал в Великую Отечественную войну танкистом. С боями он дошёл до Берлина, вернулся домой и обосновался в станице Новоаннинской. Там он прожил всю оставшуюся жизнь, оставив после себя пятерых детей, и скончался в 1979 году. Санька так и не успел с ним познакомиться.

Меловской

В начале лета Санька с мамой отправились в гости к бабушке Жене, а точнее, полетели на самолёте из Волгограда. На проспекте Ленина, рядом с агентством Аэрофлота, что напротив медицинского института, толпились «рафики» – маршрутные такси, ходившие до аэропорта в Гумраке. Это были микроавтобусы РАФ-2203, сделанные в Латвийской ССР, билет стоил 15 копеек на человека. На маршрутке доехали до аэропорта.

В аэропорту после объявления их рейса по хрипящему громкоговорителю, Щербаковы, вместе с небольшой группой пассажиров, вышли к лётному полю и сели в жёлтый полуприцеп, похожий на автобус. На его борту синела надпись большими буквами АЭРОФЛОТ, и сам он был прицеплен к седельному тягачу ЗиЛ-130 с выгоревшей на степном солнце голубой кабиной. На «автобусе» их подвезли к стоящему на бетонной взлётной полосе белому, с серым брюхом и крыльями, винтовому «кукурузнику» Ан-2. Самолёт одномоторный, маленький, пассажиров всего двенадцать, сиденья оказались жёсткими и неудобными.

Из часового авиапутешествия Санька запомнил, как его большую часть полёта тошнило из-за постоянной болтанки лёгкого биплана и как в грязном иллюминаторе, где-то далеко внизу, пахал поле маленький красный трактор.

Приземлялись на грунтовый аэродром, расположенный в нескольких километрах от станицы Нехаевская, потом километров десять ехали в кабине грузового ГАЗ-51 с деревянной палкой вместо рычага переключения передач до хутора Меловской. Мама хотела пожить там дней семь.

Бабушка Женя с раннего утра уходила пасти гусей на пруд, не сказав, что гостям можно поесть на завтрак. Как зажигать керогаз для разогрева еды, она тоже не показала, а мама по молодости стеснялась спросить. Завтракали, только когда вернётся бабушка, часам к одиннадцати. Саньке было скучно в пустом доме без игрушек, во дворе тоже никаких развлечений – одни куры да гуси. В результате, на третий день, мама сказала, что им нужно еще погостить у её родителей. На телеге, запряженной лошадью, маму и Саньку привезли с хутора на аэродром, и первым же «кукурузником» они улетели в Волгоград.

Отец Саньки, Николай Васильевич, по возможности, хотя бы раз в год на несколько дней ездил к своей матери на хутор. В одну из поездок он взял сына с собой. Дело было зимой, Саньке было года четыре, может пять. Наверное, это был 1978 или 1979 год. Из Волгограда до Урюпинска они ехали на поезде, в плохо отапливаемом плацкартном вагоне. За окном темень и летящий сквозь ночь снег. Мужики в соседнем пассажирском отделении, чтобы согреться, пили водку. Хотя, водку они пили бы в любом случае – уж такая вагонная традиция в России. Через тонкую стенку слышно, как они звенели стаканами, немного заплетающимися языками периодически говорили тосты и о чём-то громко спорили.

– Папа, а зачем люди водку пьют? – спросил Санька.

– Ну как тебе сказать. Разные поводы есть. Вырастешь – поймёшь, – ответил отец. – Но всегда нужно знать меру! – строго добавил он. Отца пьяным Санька никогда не видел.

От Урюпинска на автобусе шестьдесят с лишним километров до станицы Нехаевской, сначала на пару дней к сёстрам в гости, потом на хутор Меловской, к маме Евгении. Там отец колол дрова, носил воду из далёкого колодца, чинил что-нибудь по дому, правил покосившийся плетень.

Старый казачий дом, или, как его называют в казаках – хата, белёный изнутри и снаружи, был сделан из хвороста, соломы, толстых прутьев, обмазанных глиной с обеих сторон и крытый потемневшим от времени камышом. В сарае, также сделанном из прутьев, глины и камыша, Николай Васильевич нашёл свои старые самодельные санки и дал их сыну. Они были железные, ржавые и тяжелые, но Саньке, за неимением других развлечений, пришлось кататься на них. Телевизора у бабушки не было, радио не работало. На тумбочке стоял старый проигрыватель виниловых пластинок, он тоже не функционировал. Санька, в качестве развлечения, крутил музыкальные пластинки пальцем, из-под иглы проигрывателя раздавался писк, и казалось, словно какие-то мыши поют писклявыми голосами. В старой шкатулке хранились фронтовые медали бабы Жени, в том числе «За оборону Сталинграда». В Великую Отечественную войну она служила на военном аэродроме под Сталинградом. Отца своего Николай Васильевич никогда не видел, со слов бабы Жени, он был военным лётчиком и погиб.

Комнат в хате было две. На их стенах висели рамки с пожелтевшими от времени фотографиями близких и дальних родственников, в углу одной из комнат стояла прялка, на ней бабушка пряла пряжу, а вечерами вязала платки, варежки и носки из тёплой шерсти. В той же комнате находилась крашенная побелкой русская печь, а угол был отгорожен деревянной лавкой. В этот закуток из сарая принесли двух маленьких, недавно родившихся козлят. Периодически они перепрыгивали через лавку и бегали по дому, цокая копытами по скрипучему деревянному полу. Погостив несколько дней, Щербаковы уехали к себе домой.

Глава 2. Детский сад

В детский сад Саньку отдали не сразу, да и мест в саду не было. Поначалу мама просто подводила его к забору, за которым весело бегала детсадовская детвора.

– Хочешь в садик? Будешь с детишками играть? – спрашивала мама.

– Хочу, – отвечал Санька. – Буду играть.

И в августе 1978-го, в возрасте четырёх с половиной лет, он наконец пошёл в детский сад, где познакомился со своими первыми друзьями.