- -
- 100%
- +
Как только дядя и остальные солдаты приехали, было объявлено перемирие между Израилем и Египтом, которое потом постоянно продлевали. Так что боевых действий не было. Лётчики долетали до Израиля, что-то бомбили. Четыре человека получили звание Героя Советского Союза.
Незадолго до приезда моего дяди погибли несколько артиллеристов. Понимал ли он, что мог бы быть на их месте, если бы его отправили на войну чуть раньше?
Дядя повествует дальше:
– В Каире прибыли в командный центр на горе Эль-Мукаттам, а затем нас распределили по позициям в нескольких километрах от столицы Каир. Кто-то попал на Суэцкий канал. Так началась служба в непривычных климатических условиях. Мы несли караул по двое, готовили себе еду из сухпайков: галеты, тушёнка, манговый сок, сгущёнка и фрукты – арбузы, виноград, апельсины, финики, бананы. Хлеб для нас пекли специально, картофель был в мешках с надписью «Техас», сгущёнка – из Чехословакии и экспортная из СССР, паштет – из Дании и других стран.
Эти названия диковинных продуктов в детстве я помнил наизусть. Такой сладкой и вкусной казалась мне война из детства.
Перед демобилизацией из Египта их возили на экскурсии в город – в зоопарк, к пирамидам, на базары, где они покупали сувениры. Солдатам платили 16 пиастров. Золотое кольцо стоило 4 пиастра. Дядя купил родителям, моим бабушке и дедушке, себе и будущей жене кольца. Курящим выдавали по 30 пачек вьетнамских сигарет «Бельмонт» – по одной на каждый день месяца, а некурящим – 30 плиток шоколада по 15 граммов или манговый сок.
На позициях устраивали киносеансы: натягивали простыни и смотрели фильмы. Пока происходила перезарядка частей, показывали фильмы по три часа. Дядя даже вёл записную книжку, куда записывал названия просмотренных фильмов.
Письма родным писали каждую неделю. Как раз за это время почта доходила до СССР.
– Кому-то из сослуживцев присылали сигареты «Прима»: утюгом проглаживали и клали прямо в конверт, – уточняет в подробностях дядя.
Одна бабушка прислала кому-то из сослуживцев дяди советскую десятирублёвую купюру. Накануне она пошла в военкомат узнать, где служит внучек, а ей для секретности сказали: в дисбате. А внук был за границей – на войне – и рублями воспользоваться не мог.
В качестве сувенира дядя покупал цветные стереофотографии. С них эротично подмигивали девушки, если изображение чуть наклонить. С детства помню эти заграничные диковинки. Моя мама получала от брата эти стереоприветы на центральном почтамте Сыктывкара и вклеивала аккуратно в альбом. У дяди он хранится до сих пор.
Служил дядя в Египте год и три месяца. 6 января 1972 года снова в гражданской одежде они отплыли из Александрии тем же маршрутом, теперь на теплоходе «Литва». До сих пор жалеет, что не забрал с собой арабскую форму: их пугали, что отнимут, как и многие вещи, купленные там. Перед отправкой арабский генерал вручил солдатам подарки – табакерки и чеканки. Дяде досталась чеканка с изображением сюжетов египетской мифологии. Она всё ещё висит у дяди на балконе.
9 января военнослужащие прибыли в Севастополь. Им выдали ношеную военную форму, чтобы доехать до дома, а гражданскую одежду оставили офицерам. В Харькове некоторые солдаты купили себе новую гражданскую одежду по сертификатам, сходили в ресторан, переоделись в камере хранения и оставили старую форму кладовщику.
Пиастры, которые им выплачивали, потратили ещё в Египте, а сертификаты с жёлтой полосой использовали для оплаты в валютных «Берёзках» на родине.
«Берёзка» – это магазины «для своих» в СССР. За рубли там не отоваривали, только за сертификаты или валюту. Витрины, как из другой жизни: импорт, джинсы, жвачка, техника, алкоголь. Это были блага для моряков, дипломатов и тех, кто привозил валюту.
В Москве и Риге дядя посетил фирменные магазины «Берёзка», купил моей маме пальто и гипюр для свадебных платьев ей и невесте. В Черняховске Калининградской области его встречали родители.
В этой войне участвовали ребята со всей страны: из Сибири, Крыма, Украины, Прибалтики, Москвы и других регионов. С некоторыми в первое время он переписывался. Сейчас дядя узнаёт новости о сослуживцах только через интернет, а многих уже нет в живых.
В «Одноклассниках» он поддерживает связь с двумя офицерами в отставке, один живёт в Тамбове, другой – в Белоруссии.
По рассказам дяди, война была для него ярким приключением, путешествием на край света. Ему неслыханно повезло. Пить в пустыне сгущённое молоко и манговый сок из банок, попробовать паштет из Дании, рассматривать подмигивающих красавиц… В детстве я всерьёз верил, что если меня отправят на войну, я заживу точно так же.
Видел ли мой дядя настоящую войну, разорванные в клочья тела? Ужас и страдания? Задавался ли он вопросом про смерть на войне?
Возможно, все эти воспоминания – детальные описания заграничных продуктов, еды, сувениров – хорошая работа человеческой психики. Молодость, солнце, манго – тщательно на всю жизнь записанные яркие картинки. А что за ширмой? Что психика не записала? Может, однажды он мне расскажет.
Извините, зал не работает!
Листаю архивный альбом фотографий «Додо Пиццы», вглядываясь в детали, в лица, и снова меня накрывает волна воспоминаний. Первые постоянные фотосессии сезонных пицц мы устраивали во втором зале первой пиццерии на улице Первомайской, 85 в Сыктывкаре. Обычно съёмки начинались около шести утра, когда гостей в ресторане почти не было. Первая пиццерия сети работала круглосуточно, и мы могли спокойно перегородить один зал, символически поставив стульчик с надписью на листе бумаги: «Извините, зал не работает!»
Около пяти утра я заезжал сначала за Кириллом Затрутиным, нашим внештатным фотографом, потом за Лерой Ген. Она совмещала роль повара и фотостилиста. А ещё оказалась моей дальней родственницей, о чём я узнал позже. Тесен мир. Майк Семёнов присоединялся к началу фотосессии. Он работал и дизайнером, и арт-директором одновременно.
Накануне я рисовал на доске Миро (тогда ещё Реалтаймборд) примерный макет, обсуждал его с Майком. Заранее составлял чек-лист необходимых ингредиентов и реквизита для съёмки, особенно если речь шла о запуске новой сезонной пиццы. Оставалось только успеть отснять всё это.
Это было сумасшедшее время. Каждый месяц нашу небольшую сеть, состоявшую из двух десятков пиццерий, разбросанных по России и зарубежью, нужно было радовать новой, уникальной пиццей, которая вызывала бы желание её попробовать. Клиенты «едят» сначала глазами – старая рекламная истина.
Посередине зала для гостей на один из столиков мы клали большой белый кусок пластика толщиной в сантиметр. Это был идеальный фон для съёмки пиццы. Никакой стационарной фотолаборатории или профессионально нафаршированной студии, как сейчас в центральном московском офисе «Додо», у нас тогда, конечно, не было.
Главным технологом и автором рецептов в те времена был Виталий Бушмин. Он всегда приходил вовремя и в процессе съёмки отпускал смешные шутки. Дело спорится быстрее, когда все смеются!
В те годы в «Додо Пицце» ещё продавалось пиво. Когда нужно было переснимать целиком всё меню, я и моя команда начинали рабочий день (точнее, ночь) около полуночи. Пиццу нужно было снимать в нескольких размерах и ракурсах. Помню, как за смену мы отсняли восемьдесят пицц в разных ракурсах! На кухне пиццерии мы устроили настоящий конвейер! Из печи горячие модели попадали сразу на подиум – кусок белого пластика, под софиты – вспышки фотоаппарата.
В первом зале пиццерии часто засиживались ночные гости. Они пили пиво, громко разговаривали, скорее всего, были нетрезвыми ещё до прихода в «Додо». Они наблюдали, как мы бегаем из перекрытого зала для фотосессии на кухню за очередной пиццей.
Почему-то тогда, глядя на этих ночных выпивох в середине рабочей недели, мне становилось их жалко. Я и сам люблю выпить, но точно не ночью в середине рабочей недели. У этих ребят, казалось, не было никакой цели в жизни.
«Если в мире всё бессмысленно, – как-то сказала Алиса, – что мешает выдумать какой-нибудь смысл?» В офисе «Додо» до сих пор висят эти проницательные цитаты из Льюиса Кэрролла.
Я смотрел на этих нетрезвых «горе в семье» ребят, пробегая в очередной раз на кухню за пиццей, а они кричали мне вслед: «Эй, повар, давай быстрее готовь нашу пиццу!»
Я улыбался, думая про себя:
– Как же хорошо, что у меня есть икигай!
Икигай – это японская концепция, обозначающая смысл жизни или то, что делает её осмысленной и радостной. Она объединяет четыре ключевых элемента:
– то, что вы любите (страсть),
– то, в чем вы хороши (призвание),
– то, за что вам могут платить (профессия),
– то, что нужно миру (миссия).
Если все эти компоненты пересекаются, человек находит свой икигай – внутреннюю мотивацию и удовлетворение от жизни.
– Как же хорошо, что у меня есть икигай!
Эта мысль помогала мне вставать около 12 часов дня после ночной фотосессии и бежать в офис, чтобы придумывать очередную идею для новой пиццы.
Количество задач на съёмку росло, и двух регулярных ночных фотосессий в неделю уже не хватало. Мы всерьёз задумались о создании отдельной фотолаборатории и лаборатории для тестирования новых рецептов. В маленький офис над пиццерией мы категорически не вмещались.
Лишь через несколько лет в большом офисе «Додо Пиццы» в Сыктывкаре у нас появилось отдельное помещение с кухней и фотолабораторией. Но это уже совсем другая история и другой подход к бизнесу.
Когда мы снимали новые сезонные пиццы, мы всегда помнили, что, помимо России, у нас есть зарубежные рынки: Румыния, Узбекистан, Казахстан. У них были свои ограничения, например, халяльные ингредиенты и рецепты, которые должны были восприниматься адекватно.
Всё это нужно было держать в голове и в гугл-табличках, чтобы оптимизировать процесс съёмки и не тратить лишнее время. Нужно было успеть за несколько дней отгрузить не только фотографии, но и дизайн-макеты на разных языках.
Постепенно мы набирались опыта, набивали шишки и стали одними из лучших в создании аппетитных фотографий пиццы. Как мы это поняли? Наши конкуренты начали воровать наши фотографии с сайта и выдавать за свои. С одной стороны, было обидно. Мы часами экспериментировали со светом, начинками, ингредиентами, чтобы создать идеальную вкусную картинку. С другой стороны, я гордился: если наши фотографии воруют, значит, они действительно хороши.
Количество случаев с украденными фотографиями росло в геометрической прогрессии. Однажды, обсуждая эту проблему с юристом, мы подумали, что неплохо бы писать воришкам письма и запускать судебные дела. Мы имели на эти фотографии полное юридическое и моральное право. Это были наши выстраданные снимки.
Однажды, пробегая по офису, я сказал Фёдору:
– Кажется, наши фотографии воруют слишком часто, чтобы это игнорировать.
Фёдор ответил:
– Давайте продолжать снимать и улучшать качество. Мы ничего не можем поделать с тем, что их воруют. Авторские права и исходники остаются у нас. Но тратить время на судебные разбирательства – это расфокусировка. Давайте поступим проще. Подумайте как…
– Хорошо, – согласился я. – Я подумаю, как уменьшить риск, не тратя на это слишком много времени.
В итоге с юристами мы нашли простое решение. Если менеджеры или лояльные клиенты замечали ворованные фотографии, они заполняли готовую форму-претензию и отправляли её в юридический отдел. Оттуда автоматически высылалось шаблонное письмо с предупреждением об ответственности. Дальше этого дело не заходило, но, к нашему удивлению, после таких писем украденные фотографии исчезали с сайтов конкурентов. Горе-бизнесмены начинали сами учиться снимать. Мы не тратили время на суды, и это стало лучшим решением.
Для меня «Додо Пицца» была больше, чем просто работа с 9 до 18. Это было настоящее приключение. За 12 лет я был на больничном всего пару раз, и то после переезда офиса в Москву. В Сыктывкаре нам было некогда болеть и брать отгулы.
Помню, в самом начале пути я полтора года не ходил в отпуск. Но когда понял, что начинаю тихо ненавидеть всё, что делаю, просто улетел за границу, чтобы переключиться. Теперь понимаю, что это было лёгкое выгорание. Его нужно контролировать. Даже если вам не хочется в отпуск, его нужно запланировать заранее. Иначе это игра на саморазрушение. Вы начнёте огрызаться на коллег, хотя всей душой их любите.
Отложенная жизнь
Одна из моих детских травм связана с тем, что было нельзя есть из красивой посуды. Она только для моментов «когда гости придут».
У нас в родительской квартире на Димитрова в Сыктывкаре была большая некрасивая стенка. Она так и называлась: «Сыктывкар». Стенками в СССР называли большие шкафы: снизу – места с глухими дверцами для хранения хозяйственных вещей, выше, за стеклом, – мамины богатства, то есть сервизы, хрусталь и пустые коробки из-под конфет «для красоты».
Почему-то всё, что было в шкафу из посуды, мы использовали только когда приходили гости. Ещё несколько раз в год мама доставала всё из шкафа, наливала в большой таз тёплую воду и протирала от пыли стеклянные цветочки, лепесточки, рюшечки – в общем, все эти детали, вырезанные и выплавленные в стекле и хрустале.
Так было заведено не только у нас, но и у наших родственников – ближних и дальних. Помню сервиз в виде большой сине-белой рыбы. Она выполняла роль графина. В комплекте шли десять или двенадцать маленьких рыбок – стопки. У вас наверняка были такие же. Почему-то я не помню, чтобы мы когда-нибудь из них что-то пили. Скорее всего, функционал у них был никакой. Ну, то есть их просто неудобно было использовать в быту. Наверное, поэтому вся эта «красота» пылилась в серванте годами.
У бабушки были большие наборы серебряной посуды на десять, двенадцать и даже больше персон. Это были тяжёлые деревянные коробки, обшитые кожей, где на бархатных поверхностях аккуратно лежали ложки, вилки, ножи. Они тоже использовались только «когда гости придут».
Когда, наконец, приходили гости, мы раскладывали большой стол-книжку. В обычное время он выполнял функцию гладильной доски или просто полки для вещей. На стол стелили две скатерти, а поверх выставляли всё богатство из маминого серванта: самые запретные, недоступные графины, стаканы, бокалы, ложки, чашки. Не дом – Петродворец. Ещё бы, большую комнату нашей квартиры мы почему-то всегда называли залом.
Откуда была эта тяга к безвкусной роскоши, к цыганскому барокко? Я до сих пор не понимаю.
Порой меня это так бесило, что хотелось разбить мамин любимый сервиз на десять персон с цветами на чайнике нежно-розового цвета о торец нашего панельного дома на тысячи кусков, чтобы всем в мире хватило грохота и блеска осколков роскоши. Я представлял себе, как беру всё это мещанское, неиспользуемое богатство, с размаху швыряю об стену и наслаждаюсь. Почему не сделал? Мама бы не пережила.
Ещё прекрасно помню, когда мы с братом буквально под стол пешком ходили. Мы весело резвились, переползая из одной секции стола в другую сквозь узкие полки, разделяющие два сектора. Нам были непонятны взрослые разговоры, зато очень интересно наблюдать за гостями из-под стола, глядя на них глазами щенков.
– Это на Новый год! Не брать! А это – когда гости придут, – часто слышал я от мамы.
Торты она пекла сама. В магазинах то ли не продавались, то ли были невкусные. Однажды она испекла большой шоколадный торт, украсила его разноцветным драже и поставила на самый верх шкафа. Подальше от диких обезьян – нас с братом. Но мы каким-то образом умудрились до него добраться. Весело тыкали пальцами в шоколадную глазурь и облизывали их с наслаждением. Мама заметила и устроила нам огромную взбучку.
О чём эта история?
Для меня всё это выглядело как отложенная жизнь. Вот это – когда гости придут, а это – когда будет праздник, Новый год, юбилей и так далее и так далее. Всё детство, отрочество и юность я проживал в ожидании. Мне казалось, что вот-вот должно что-то случиться, и тогда у меня появится доступ к хорошей посуде, роскоши, праздникам.
Мы с братом даже однажды придумали: а что, если просто взять и в обычный день попить чай из красивых чашек маминого любимого сервиза? Но почему-то мы так и не сделали этого.
Отложили.
На потом.
Когда гости придут.
Заяц и душевные терзания
Фёдор пригласил меня на полный рабочий день в «Додо Пиццу» сразу на должность директора по маркетингу. Мне очень нравилось и нравится до сих пор создавать смыслы, работать в творческих командах, что-то придумывать. Но работать директором по маркетингу, считать цифры, выявлять закономерности, копаться в данных – совсем не моё.
Прекрасно помню, как учительница по алгебре и геометрии хотела выгнать меня из школы после девятого класса, потому что по этим предметам у меня была стабильная тройка с минусом. Вообще понятия не имел, что такое логарифмы, интегралы и почему сначала на доске пишут цифры, а потом в ответах появляются буквы. Для меня это до сих пор тёмный лес. Мне гораздо ближе миры символов, языка, литературы, смыслов и философии.
До этого, где бы я ни работал, мне всегда нравилось то, что
я делал. Работа дизайнером, потом арт-директором в рекламном агентстве «Север», работа учителем иностранных языков в сельской школе. Работа основателем уже своего рекламного агентства. Я всегда получал быстрый отклик на свою профессию, а здесь всё встало колом.
Помню эти долгие летние дни, когда я делал не свою работу и шёл не своим путём в «Додо».
Однажды в офис на Первомайской забегает менеджер Аня и кричит, едва не плача:
– Я сегодня была с утра на занятиях по вождению и случайно сбила зайца.
Новость с зайцем в городе меня не удивляет. Сыктывкар окружает тайга, бывает, и медведи в город забредают, не верите, погуглите.
Аня продолжает:
– Заяц выскочил неожиданно и попал прямо под колесо.
И она показывает зайчонка, завернутого в полотенце, который едва дышит.
Я подумал: вот это и есть хороший сигнал.
– Пойдём лучше спасём зайца, чем я до скончания века просижу за решёткой Экселя.
Мы прыгнули в мою машину и поехали в ветеринарную клинику. Оставили зайца докторам, те сделали ему укол – прямо как в сказке про Айболита. Напоследок ветеринар сказал, что заяц, скорее всего, не выживет, потому что травмы у него серьёзные.
– Но мы хотя бы попытались, – сказал я Ане.
Мы вернулись в офис. Почему-то на душе у меня стало легче. Потом позвонил врач и сказал, что заяц умер.
– Мы знали, что так и будет, но мы хотя бы попытались, – снова произнёс я.
И тут я окончательно понял, что не хочу работать директором по маркетингу «Додо Пиццы», и за секунду написал сообщение для Фёдора.
Я написал ему на рабочую почту что-то вроде:
«Фёдор, прости, я не оправдал твоих ожиданий, но позиция директора по маркетингу мне не нравится. Я начинаю скучать, когда занимаюсь не своим делом».
Он тут же прочитал и ответил.
Я думал, он меня просто возьмёт и уволит. Найдёт себе маркетолога, который будет копаться в таблицах и цифрах. Но нет. Он написал:
«Давай встретимся завтра днём и пойдём на пляж купаться».
Зайца мы похоронили по-человечески, на окраине взлётно-посадочного поля рядом с аэропортом. Вырыли могилку и что-то даже сказали, типа, каким он классным парнем был…
На следующий день вместо обеда мы пошли купаться с Фёдором.
Это был погожий июльский день 2013 года в Сыктывкаре. Мы прямо из офиса спустились к реке Сысоле. Сыктывкар – в переводе с коми языка означает «город на Сысоле».
Мы сели на паром и через минуту оказались на другом берегу. Прошли босиком на большой пустынный пляж прямо в разгар рабочего дня. Разделись. У нас не было плавок. Просто нырнули в обычных боксерах. Река свежая, течение быстрое, вода бурая от большого количества железа в ней. Кайф!
Сели на горячий песок, Фёдор достал лист бумаги и рассказал мне, что думает насчёт моего будущего в «Додо». Моё будущее в «Додо» вырисовывалось на листе формата А4.
Мы чётко очертили мою зону ответственности. Я должен буду полностью взять на себя важный проект. Программу «Додо в каждый дом» – большой восьмиполосный цветной журнал. Что-то вроде «Магазина на диване», только в напечатанном виде, где мы будем продавать не просто пиццу, а удивительный мир пиццы с красивыми фотографиями, ребусами, кроссвордами, конкурсами для детей и взрослых. Идея меня увлекла.
Несколько лет мы с командой дизайнеров и фотографов выпускали этот удивительный журнал. Однажды кто-то даже прислал мне фотографию одной из подписчиц в группе «ВКонтакте», которая собрала все выпуски журнала «Додо» и до сих пор хранит их у себя.
Это было как посмотреть мне в душу. Фёдор это умел.
Он полностью отдал мне проект по запуску и разработке сезонных пицц. Ни одна пиццерия в России на тот момент не могла похвастаться такой быстротой и качеством запущенных продуктов и рекламных материалов. А в «Додо» каждый месяц – новая сезонная пицца. Мы не успевали запустить одну пиццу, как уже приступали к разработке и планированию запуска следующей. Это была сумасшедшая гонка, но именно это позволило нам выйти на новые рынки и увеличить клиентскую базу. Очередь из франчайзи, желающих стать частью большой сети «Додо», росла с каждым днём.
Меня никто не уволил, не подсидел. Мир цифр взял на себя другой человек, а я без стресса и ощущения, что иду чужой дорогой, нашёл свой творческий путь – путь лидера большой дизайн-команды, на тот момент состоящей из меня и дизайнера Майка.
Настоящая свобода
Уже три года как я живу в Аргентине. И только сейчас начинаю понимать, что же такое свобода и почему для меня это так важно.
Прекрасно помню своё первое утро в Буэнос-Айресе. Проснулся и пошёл купить что-нибудь на завтрак. Выхожу на улицу, навстречу мне идёт юноша лет двадцати. В кожаной куртке, в юбке и с какой-то странной причёской на голове. Поймал себя на мысли, что начинаю оценивать его внешний вид. И тут же: «Какое мне дело до того, кто как одевается?»
Жизнь слишком коротка, чтобы одеваться грустно. Эта фраза была написана на моей футболке на первом съезде партнёров «Додо Пиццы». Это же не моя жизнь, а его.
Одёргиваю себя и понимаю, что раз меня зацепил его внешний вид, значит, это у меня что-то ненормально внутри. У пацана уже давно всё прекрасно. Он сам нашёл, принял себя и выглядит так, как ему хочется. А если меня это задело, если меня сподвигло начать писать эту историю про свободу, значит, это со мной что-то не в порядке.
За два года в Аргентине я видел многое. Сейчас даже стал привыкать к тому, как по-разному могут выглядеть люди. Совершенно не важно, мальчик ты, девочка, дедушка, бабушка, какой у тебя цвет волос, носишь ты юбку или шорты. Это вообще не важно. Важно то, как ты сам себя принимаешь, чувствуешь и хочешь выглядеть.
Лично я никогда не мечтал и даже не думал красить волосы, делать макияж. От силы четыре раза в жизни делал себе мужской маникюр, чтобы не грызть ногти. Но это не значит, что я не могу испытать что-то новое. Почему мне просто нельзя попробовать покрасить волосы в другой цвет? Это же необычно, это новый для меня опыт.
Моя коллега и друг Алина каждую неделю меняет образ. Сегодня у неё дреды, завтра зелёные волосы, послезавтра фиолетовые, а ещё через неделю – приятного розового цвета. Когда только она это успевает?
Теперь только я начинаю понимать, что такое свобода.
Свобода – это когда ты смотришь на кого-то непохожего на тебя. На девочку с зелёными волосами, мальчика с синими, бабушку с пирсингом или на полностью зататуированного лысого деда в юбке. Самое главное, моя свобода никак не должна мешать их свободе. Моя свобода – это не оценивать, не примерять их внешний вид на себя. Моя свобода – это дать им свободно самовыражаться в моей голове. Моя свобода – не давать никакой личной оценки увиденному. Пусть цветут миллионы цветов.
Сегодня я еду в метро на очередной урок испанского к Монике. Ещё на платформе замечаю яркий луч свободы.
Молодой парень, темнокожий, с розовыми волосами, ярким красным маникюром. В руках розы, на ногах короткие шорты. Это же сам венец свободы во плоти. Украдкой пытаюсь сфотографировать его так, чтобы никто не заметил. Пытаюсь на лицах остальных пассажиров считать хоть какие-то эмоции. Напротив него сидят отец и сын. Они о чём-то спокойно разговаривают.
А может быть, это вовсе и не мальчик, а может быть, это просто девочка с маленькой грудью?