Легат - 1

Глава 1

Сектор «Далматика». Лимес

Лия Марцелл практически летела по главному коридору центрального командного поста. За её спиной, не отставая ни на шаг, плотным строем двигались пятеро офицеров; правое плечо клина держал центурион Норбан, и от его шагов чуть подрагивала палуба.

Офицеры и солдаты расступались перед ними, как вода перед килем корабля. Никто не знал, куда и зачем так стремительно идёт трибун в полном боевом облачении. Но каждый потом долго будет повторять одно и то же: воздух в коридоре изменился. Стал наэлектризованнее. Как перед грозой, которую ещё не слышно, но уже нельзя игнорировать.

Альтарийцы вообще умели менять вокруг себя атмосферу. Десять тысяч лет назад они вышли с одной-единственной планеты, и уже первых трёх веков им хватило, чтобы перекроить под себя половину галактики. Не числом и не яростью — а тем, что везде, куда приходили, оставляли порядок там, где прежде был хаос. Они называли это Законами Республики. Остальные миры называли это по-разному, но всё реже вслух.

За спиной отряда, отчаянно стараясь не отстать, семенил префект лагеря — лысоватый, худой, с лицом альтарийца, который всю карьеру старательно избегал неприятностей и вот наконец встретил самую большую из них.

— Трибун. Трибун, прошу вас. Юлия. Госпожа Марцелл, — он перебирал обращения, как ключи на связке, надеясь, что хоть один да подойдёт к замку. — Остановитесь. На одну минуту, умоляю.

Лия не остановилась, но чуть сбавила шаг — ровно настолько, чтобы он мог говорить, и ни на волосок больше, чтобы он не вообразил, будто что-то этим выиграл.

— У меня нет времени, префект. Сорок минут назад с окраины сектора пришёл последний пакет данных. С тех пор оттуда не приходит ничего, кроме стонов страха и боли. Именно поэтому я и тороплюсь.

— Вы понимаете, что делаете? — Он понизил голос до шёпота, чтобы не слышали остальные. — Уводя корабли к той планете, вы не просто рискуете вверенными вам крейсерами и экипажами. Вы нарушаете закон Тишины.

Двое младших офицеров в колонне переглянулись — впервые услышав вслух то, о чём догадывались последние полчаса. Лия даже не сбилась с шага.

— Я знаю о законе Тишины не хуже вас, префект. Потому, как сдавала по нему экзамен — и сдала лучше всех на курсе. Так что я совершенно точно знаю, что именно нарушаю. И почему.

— Тогда вы знаете и цену. Это не выговор и даже не разжалование. Это трибунал. Ваше имя сотрут из списков легиона — а у нас это хуже казни, потому что казнённых хотя бы помнят. — задыхаясь, префект глотнул воздуха, но не отстал. — И это если вы вернётесь. Что под большим сомнением. Планета обречена. Кри-у наметили её себе в жертву, а когда эта галактическая саранча вцепляется в неё своими жвалами, никто и ничто не может им помешать. Вы приведёте корабли и только добавите к мёртвым варварам несколько десятков тысяч мёртвых альтарийцев. Это арифметика, трибун. Простая и беспощадная.

— Арифметика — для тех, кто уже согласился проиграть, — отозвалась девушка, и в голосе её не было ни злости, ни спора: только спокойная, чуть страшноватая уверенность. — А я проигрывать не собираюсь.

Коридор кончился, и стены разошлись в стороны.

Они вышли на панорамный балкон, и даже префект, видевший это тысячу раз, осёкся на полуслове. Сфера ошеломляла всегда и всех.

Походный лагерь 8-го легиона «Феррата» не был ни крепостью, ни станцией. Это был целый мир, вывернутый наизнанку и закованный в броню. Гигантская полая сфера, такая огромная, что противоположная её сторона терялась в синеватой дымке, и всё это исполинское внутреннее пространство было живым от кораблей.

Их были тысячи. Они висели в пустоте ярусами, будто поставленные друг над другом. Боевые крейсеры, километровые клинки из серебристого металла, щетинились орудийными башнями. Вокруг них в бесконечном терпеливом танце скользили эскортные фрегаты, снабженцы, ремонтные баржи и рои истребителей, с этой высоты похожие на мошкару над спящими зверями.

Но по-настоящему захватывало дух даже не от размера. А от порядка. Весь этот исполинский рой двигался в едином, невидимом ритме — ни одного лишнего манёвра, ни одного касания, будто громада была не флотом, а единым организмом, думающим одной огромной головой. В самом центре сооружения горело искусственное солнце реактора, питавшее лагерь светом и силой. Над нам, паря в невесомости, висел центральный командный пост. Сердце легиона с балкона которого и смотрели сейчас на всё это великолепия трибун и префект.

— Каждый раз, когда я это вижу, — тихо сказала Лия, — понимаю, что мы можем почти всё. А потом — что почти ничего из этого не делаем.

Префект не нашёлся с ответом. И тогда он сделал последнюю попытку — ту, которую следовало сделать первой, будь он чуть честнее с самим собой.

— Зачем? — тихо спросил он, разведя руками в стороны. — Это же обычная раса третьего разряда. Варвары. Их на окраинах галактики бессчётное множество. Ойкумена теряет такие каждую неделю и все мы даже завтрак из-за этого не прерываем. Почему именно она?

Лия ответила не сразу. Она смотрела вниз, на космофлот, и белая коса лежала у неё на броне между лопаток, как натянутая тетива.

— Три года я слушала их эфир. Не спрашивайте — зачем... Тайком, по ночам — вместо того самого сна, о котором вы так печётесь. Сначала всё было как обычно. Действительно раса третьего разряда, стратегического интереса не представляет. А потом... — Она замолчала, видимо, решив, что зря теряет время. — У них есть песня про лето, которое никогда не кончится. Её поют люди, которые точно знают: лето кончится. Кончится вообще всё, и они сами — в первую очередь. И всё равно поют. Понимаете?

— Нет, — честно признался префект.

— В них есть то, что когда-то было и у нас. И то, что мы потеряли, пока строили вот всё это. — Лия коротко кивнула на бесконечный флот под ними, на всю эту безупречную, идеально послушную машину.

Затем, она резко отвернулась от панорамы, демонстрируя тем самым, что разговор окончен, и посмотрела на центуриона, который всё это время стоял в полушаге от неё, молчаливый и неподвижный, как часть корабельной брони.

Стоявший перед ней офицер был альтарийцем той породы, которую эволюция, похоже, задумывала как окончательный аргумент в любом споре. Огромный, с плечами, на которых впору было накрывать стол, с носом, перебитым столько раз, что тот давно махнул рукой на свою исходную форму. Он умел молчать так, что молчание его стоило иного приказа.

— Центурион Норбан.

— Трибун, — голос у него шёл откуда-то из глубины.

— Готовьте все боеспособные корабли лагеря к боевому выходу.

Норбан не спросил «зачем». И тем более, не спросил «вы уверены». Он лишь посмотрел на неё, и в углу его разбитого лица дрогнуло нечто, подозрительно похожее на радость.

— Слушаюсь, — сказал он и поднёс к губам коммуникатор. И где-то там, внизу, в тысяче рубок разом вспыхнул сигнал боевой тревоги.

Только сейчас префект и понял, что всё это происходит по-настоящему.

— Все?! — Он рванулся вперёд, забыв разом про одышку и достоинство. — Вы сказали — все? Но, нельзя оставлять лагерь без защиты! Это прямое нарушение устава — я не помню номер статьи, но она есть, их много, и все они против! Кто будет охранять сферу, если вы заберёте все крейсеры? Я? С табельным оружием? — В отчаянии, префект воздел руки к небу. — Что я скажу командиру легиона, когда он вернётся?!

Но, Лия уже шагала к лифтовым капсулам, встроенным в стену балкона. На последний вопрос она обернулась — и впервые за весь разговор улыбнулась по-настоящему: широко, дерзко, той самой улыбкой, из-за которой солдаты шли за ней туда, куда по уставу ходить не полагалось.

— Передайте отцу, что впервые за два года подразделения его легиона вступили в настоящую схватку.

Префект тяжело вздохнул и опустил руки.

— Он не сможет вас прикрыть, — выговорил он наконец. — Даже он. Вы же это понимаете?

— Я и не прошу. — Девушка уже шагнула в капсулу, обращаясь к своим офицерам. — По кораблям! Прыжок через час. У нас мало времени.

Прозрачные створки распахнулись, проглотив шестерых и беззвучно унесли их вниз, в ангары, где ждали офицерские челноки. Спустя несколько секунд челноки веером брызнули от центрального поста — каждый по своей траектории, к своему флагману, расчерчивая внутреннее небо сферы белыми нитями инверсии.

А сфера уже просыпалась.

Волна пробуждения покатилась от центра к краям: один за другим вспыхивали ходовые огни, разгорались дюзы двигателей, медленно и грозно поворачивались орудийные башни. Серебристые корпуса отходили от пирсов так плавно, что казалось — это не машины, а хищники, поднявшиеся от долгого сна. Флот маневрировал, складываясь в боевой ордер, и вокруг не было ни суеты, ни хаоса. Только воля командующего, обретающая форму.

Префект остался стоять у панорамы. Он достал платок, вытер от испарины лоб, потом затылок, потом, поскольку лучше не стало, ещё раз лоб.

— Что же ты наделала, Лия Марцелл, — пробормотал он в пустоту, глядя, как тысячи огней разворачиваются в сторону лагерных ворот. — Что же ты наделала...

Глава 2

7 июля. Планета Земля.

Миру предстояло закончиться утром во вторник.

Для начала, вторник один из худших дней для конца света, так как к нему никто не готовится. Приличнее было бы назначить апокалипсис на полночь, на грозу, на колокольный звон — на что-нибудь с уважением к жанру. Вместо этого он начался в четверть четвёртого утра по Москве, между прогнозом погоды на завтра, вернее, на уже на сегодня и первой чашкой кофе, и поначалу его заметили только астрономы — те немногие, кому по долгу службы положено смотреть в небо, пока остальные спят и правильно делают.

Первым оказался дежурный оператор орбитальной станции слежения — история не сохранила его имени, и, пожалуй, к лучшему. Он увидел на экране то, чего там быть не могло, и поступил так, как человечество испокон веку поступает с техникой, приносящей дурные вести: постучал по монитору пальцем. Видимо, очень надеясь, что прибор сломался.

Приборы работали прекрасно и показывали, что там, где секунду назад было пустое небо, один за другим проступают объекты. Сначала несколько. Потом несколько десятков. Каждый — размером от пятнадцати до двадцати километров в диаметре.

Оператор досчитал до сорока трёх, перестал считать и потянулся к красной кнопке, которую за все годы службы не трогал даже на учениях. Испугаться он ещё не успел: испуг требует понимания, а понимания в ту ночь не было ни у кого.

«ТАСС», молния, 03:47 мск.

«Обсерватории ряда стран фиксируют гравитационные аномалии в верхних слоях атмосферы. Официальных комментариев пока нет».

На языке информагентств «официальных комментариев пока нет» означает ровно одно: комментарии есть, но такие, что их страшно ставить в эфир.

К четырём утра надежда на неисправность оборудования скончалась во всех часовых поясах разом. Это была не ошибка калибровки, не метеозонды и не чей-то секретный проект с бюджетом небольшого государства. Объекты висели на орбите — над всеми сразу, никого не выделяя. Эту беспристрастность мир поначалу принял за передышку.

Канал «Держава-24», прямой эфир, 04:10 мск.

Ведущий читал сводку той ровной, обкатанной интонацией, какой обычно сообщают о переносе футбольного матча:

— По данным агентства «ТАСС», на околоземной орбите зафиксированы неопознанные объекты. Специалисты просят граждан сохранять спокойствие и не поддаваться панике.

Просьба не поддаваться панике — древнейший из государственных ритуалов. Она ещё ни разу никого не успокоила, но это единственный известный способ власти сказать «мы тоже не понимаем, что происходит», не произнося этих слов вслух.

Картинку миру тем временем давали совсем другие люди. Независимые астрономы сделали первые снимки, и снимки обошли планету быстрее сводок. На большинстве не было видно ничего: предрассветное небо в мелкую сеть помех. Именно эти пустые кадры пугали сильнее всего — смотреть на них было не на что, а оторваться было невозможно. Люди вглядывались в серую рябь, будто ждали, что она шевельнётся.

Около семи утра она шевельнулась.

Так как объекты пошли вниз.

Они опускались медленно — без гула, без спешки, без единого признака того, что им вообще есть до нас дело, и замирали. Каждый над крупным городом. Один над Москвой. Один над Манхэттеном. Над лондонским Сити, над Пекином, над Дели, над бухтой Рио. Списки никто не публиковал, но кто-то явно составил их заранее и очень тщательно: ни один мегаполис не остался обделён. Каждому досталось по чёрному солнцу.

А когда корабли опустились достаточно низко, чтобы их разглядеть, выяснилось самое скверное.

Человечество репетировало этот момент лет сто. Кинематограф приучил нас, что пришельцы прилетают на серебристых тарелках с аккуратными огоньками по борту. Мы были морально готовы к подобной технике. Даже к очень необычной.

Но это техникой не выглядело.

Двадцатикилометровый корабль был живым на вид. Чёрно-коричневый, с маслянистым отливом, как надкрылья исполинского насекомого, он не парил, а казалось, вцеплялся в воздух множеством суставчатых отростков, поджатых под брюхо, как лапы спящего паука. Ни огней. Ни опознавательных знаков. Ни единого шва обшивки — сплошной тёмный панцирь, будто эту штуку не построили на верфи, а вырастили.

«РИА-Столица», 07:15 мск.

«Над центром Москвы завис неопознанный объект. Движение в пределах Садового кольца парализовано. Просьба к гражданам оставаться в помещениях».

В помещениях. Двадцать километром чёрного панциря чужого панциря примерно на такой же высоте — а нас просят оставаться дома, как в гололёд. Государство до последнего цепляется за инструкции, написанные для дождя.

«Держава-24», прямое включение, 07:40 мск.

В кадре — молодой корреспондент Глеб Осадчий, смотровая площадка Воробьёвых гор. Ветер треплет волосы. За спиной — то, из-за чего он, вероятно, поседеет к тридцати.

— Мы... э-э... мы ведём репортаж с Воробьёвых гор, и позади меня... — Глеб оборачивается, словно проверяя, на месте ли ещё это «позади». Оно на месте. — Позади меня объект. Он... большой. Простите. Он очень большой.

За кадром оператор — человек явно более честный произносит нечто, что редактор заглушает пятисекундной паузой.

— Специалисты, — Глеб цепляется за голос в наушнике, как утопающий за круг, — просят сохранять спокойствие. Я сохраняю. Мы все тут сохраняем...

Вой на секунду перекрывает звук. Изображение дрожит. По щеке корреспондента катится слеза, которой он не замечает.

— У меня... что-то с глазами. Это не то, что вы подумали. Это оно так... звучит.

Включение оборвали на середине фразы. Официально — «технические неполадки». Все, кто смотрел, поняли иначе. С этой минуты никто уже не верил, что всё под контролем.

Дальше связная хроника заканчивается — потому что связной перестала быть сама реальность.

Высыпавшие на улицы задирали головы и не могли отвести взгляд. Кто-то снимал на телефон: в двадцать первом веке конец света положено сначала заснять, а осмыслим происходящее как-нибудь потом, если будет это «потом». Кто-то просто садился на асфальт там, где стоял. В Нью-Йорке мосты встали в обе стороны разом: каждый водитель в одну и ту же секунду решил, что безопаснее на том берегу, которого он ещё не достиг. В Лондоне очередь в метро держала достоинство ровно до первого крика — потом достоинство кончилось у всех сразу. Магазины брали приступом с обречённой деловитостью, будто упаковка консервов могла что-то решить в переговорах с кораблём размером с город.

Интернет же продолжал работать — то ли его не сочли угрозой, то ли не успели выключить. И человечество занялось тем, что умеет лучше всего перед лицом неизбежного.

Оно начало постить:

@nebo_online:

значит так. я вчера взял ипотеку на тридцать лет. хочу поговорить с их менеджером

@marina_k:

над городом висит гигантский жук, а мне пришла смс «избегайте открытых водоёмов». каких водоёмов, я вас умоляю

@drus_dedушка:

это корабли Теней из «Вавилона-5». я говорил. я ВСЕМ говорил

@anna_desu:

специалисты просят не паниковать в восемьсот сорок седьмой раз. специалисты, а вы сами-то в окно смотрели

За шутками быстро проступало другое. Кто-то в прямом эфире молился. Кто-то — таких оказалось трогательно много — писал родителям: «мам, ты как, ты сегодня не выходи». Психологи потом назовут это коллективным отрицанием. Люди, которые через это прошли, назовут это просто «чёрным вторником».

Военные подняли по тревоге всё, что способно летать, — и за полчаса выяснили, что небо им больше не принадлежит. Там, где кто-то всё же попробовал ударить, ракеты не долетали считанные сотни метров. Не взрывались и не сбивались с курса — просто растворялись в небе и гасли. Как свет в комнате, из которой уходят спать. Корабли не отвечали. Они вообще ни на что не отвечали, и в этом было самое унизительное: в подземных командных пунктах офицеры штабов смотрели на неподвижные отметки и не отдавали приказов, потому что отдавать было нечего. Враг, который просто висит и ждёт, — это уже не военная задача. Это диагноз.

Когда стало ясно, что оружие бесполезно, в ход пошло последнее — слова. Главы государств, ещё накануне не способные обменяться парой фраз без трёх взаимных упрёков, теперь висели на защищённых линиях и говорили друг с другом на удивление вежливо: ничто так не сближает, как общая беда. Экстренное заседание Всемирного Совета Наций перенесли в бункер — и один этот перенос сказал о положении дел больше, чем все речи, которые на нём так и не прозвучали. Кто-то из аппарата, движимый то ли отвагой, то ли отчаянием, распорядился транслировать вверх приветствие на всех языках Земли — простое, почти детское «добро пожаловать» и «мы пришли с миром». Особенно трогательное и неуместное, если помнить, что пришли, вообще-то, не мы.

Пришельцы ответить не потрудились.

Вместо ответа они представились.

Едва последний корабль занял место над последним городом, они зажглись. Не огнём — изображением. Над Москвой, над Нью-Йорком, над каждой площадью и каждой безнадёжной пробкой одновременно вспыхнуло лицо. Размером с несколько футбольных полей, спроецированное прямо в утреннее, у кого — вечернее, небо.

Если это вообще можно было назвать лицом.

Тёмная чешуя, как у твари с того дна, куда не доходит свет. Массивные жвалы вместо рта. И глаза — фасеточные, без белков, без зрачков, без единого движения из тех, что человек за миллионы лет научился читать. В них не было ни злобы, ни торжества, ни даже любопытства. Только спокойствие. Ровное, бездонное спокойствие существа, которое никогда ни у кого не спрашивало разрешения — и не подозревало, что разрешение вообще бывает нужно.

Потом оно заговорило.

Голос шёл отовсюду — из динамиков и телефонов, из радиоприёмников и уличных экранов, — ровный, металлический, без намёка на интонацию. Он звучал на всех основных языках Земли разом. И страшнее самого лица было то, что пришельцы выучили эти языки заранее. Ещё до того, как показаться. Они готовились к разговору, пока мы спали и постукивали по мониторам.

ЗЕМЛЯНЕ. МЫ — КРИ-У. ЭТА ПЛАНЕТА ТЕПЕРЬ ПРИНАДЛЕЖИТ НАМ. СЛОЖИТЕ ОРУЖИЕ. ПРЕКРАТИТЕ СОПРОТИВЛЕНИЕ. ПОКОРНЫЕ СОХРАНЯТ ЖИЗНИ И БУДУТ СЛУЖИТЬ. ЭТО НЕ ПЕРЕГОВОРЫ. ЭТО УВЕДОМЛЕНИЕ.

Сообщение повторили трижды — одинаково ровно, без нажима, без единой попытки быть убедительными. Так зачитывают уже принятое решение.

И эта ровность дошла до людей быстрее любого крика. Потому что кричат, когда чего-то хотят. А эти кри-у ничего не хотели.

Они уведомляли...

Глава 3

Солнечная система. Пять световых секунд от третьей планеты

Подпространство выпустило флот одним точным движением — так фокусник выкладывает на стол карту, которую весь вечер держал в рукаве.

Мгновение назад здесь не было ничего, кроме пустоты и слабого дыхания звёздного ветра. Теперь — висела две когорты 8-го легиона — километровые клинки тёмного серебра, вышедшие из прыжка уже в полном боевом ордере. Ни один не опоздал и не сбился с места в строю. Ни единого лишнего манёвра: построение стояло так, будто было здесь всегда и только ждало, когда вокруг него появится остальная вселенная.

Республику можно было упрекать во многом. В высокомерии. В привычке считать собственные законы законами природы. В том, что за десять тысяч лет она научилась не вмешиваться так же безупречно, как когда-то училась побеждать. Но в неумении появляться красиво её флот не упрекнул бы даже враг.

Командная рубка флагманского крейсера «Аквила-0002» была устроена как небольшой амфитеатр: ярусы боевых постов спускались к тактической сфере, парившей в центре перед панорамным стеклом, и в приглушённом свете лица офицеров подсвечивались снизу голубым, отчего все они, от седых ветеранов до вчерашних кадетов, казались ровесниками. Здесь стояла рабочая тишина. Не отсутствие звука, а его дисциплина: короткие доклады, мягкие щелчки клавиш, ровное дыхание вентиляции. Так тихо бывает в операционной. Или в засаде.

— Выход завершён. Строй полный, потерь на переходе нет.

— Реакторы в норме. Щиты в дежурном режиме.

— Дистанция до цели — три световые секунды.

Доклады падали в тишину один за другим, ровные, как капли из исправного крана. Лия Марцелл выслушала их, стоя у самой сферы, и кивнула.

— Оптику на максимум.

Главный экран моргнул. Далёкая голубая искра рванулась навстречу и развернулась в планету.

Лия знала её наизусть — так, как знают наизусть чужой голос, если слушать его три года подряд. Голубой шар с белыми разводами облаков, третий от звезды. Смешной, шумный, бестолковый эфир: футбол, реклама, ссоры в прямом эфире, прогнозы погоды, которые не сбывались, и песни. Три года он был для неё голосом в наушниках — тайком, по ночам, вместо сна. Теперь она впервые видела его своими глазами.

Сейчас он горел.

В нужные моменты время не умеет торопиться, и в этом его безжалостность. По ночной стороне планеты россыпью тлели точки, которым полагалось быть городами. По дневной поднимались столбы дыма — с такого расстояния неподвижные и тонкие, как трещины на глазури старой чашки.

Она успела и опоздала. Оба слова были правдой одновременно. Буквально на несколько часов. Именно таким мелким, подлым запасом времени вселенная и любит распоряжаться по собственному усмотрению.

— Увеличение. Квадрат семь.

Оптика подтянула береговую линию. Там, где ещё утром был город — Лия слышала его радиоэфир, у этого города был очень громкий футбол и очень плохой кинематограф. Теперь на его месте тлели стеклянные воронки, и к небу от каждой тянулся столб пыли, медленный и чёрный, как надгробие в полнеба.

А над воронками шёл бой. Если это можно было назвать боем.

В небо поднимались земные машины — истребители, острые и медлительные, лучшее из того, что эта планета успела придумать за полтора века своей авиации. Наверное, по меркам своего мира они были быстры, как молнии. По меркам того, что висело над их городами, они не двигались вовсе. Разница была даже не в скорости — в самой природе вещей: волна может быть сколь угодно высокой, но скале до этого нет никакого дела.

Но, они всё равно шли.

Лия смотрела, как звено из четырёх машин выходит в атаку и отстреливает весь боезапас в тёмный борт. Ракеты не взрывались и не рикошетили — просто гасли, не долетев, будто кто-то одну за другой задувал спички. Три машины отвернули на второй заход.

Ведущий не отвернул. Он довернул нос и пошёл на таран.

Оптика «Аквилы» была безжалостно хороша. В последний миг на экране блеснул оранжевым фонарь кабины — крошечный тёплый блик на фоне чёрного панциря, размером ровно с одну человеческую жизнь.

Вспышка. Всё.

Пилот не мог не понимать, что для этого корабля его таран — меньше, чем укус комара для быка. Он понимал и всё равно шёл. И следующее звено уже поднималось следом, и ещё одно за ним, и с орбитальной высоты это было похоже на то, как муравейник поднимается против сапога.

— Варвары — выдохнул за спиной кто-то из молодых офицеров.

В этом слове не было презрения. Только констатация той особой разновидности, которая почти неотличима от восхищения.

— Противник, — доложил пост тактики, и голос дежурного офицера был старательно ровен. — Шестьдесят вымпелов на низких орбитах и в атмосфере. Принадлежность — боевые корабли расы кри-у.