Рождение линкора. 1600 — 1630 годы

В 1600 году Англия только начинает оправляться после долгого правления Елизаветы I, которая умерла за три года до этого, оставив корону шотландскому родственнику Якову I Стюарту. Новый король, воспитанный в пресвитерианской Шотландии, не питал особой любви к дорогостоящему флоту и предпочёл экономить казну, продавая старые корабли и сворачивая программы постройки новых. Отношения с Испанией, после разгрома Непобедимой Армады 1588 года и неудачного Лондонского мира 1604 года, перешли в состояние хрупкого перемирия, но глубокое взаимное недоверие оставалось как в Мадриде, так и в Лондоне. С Голландией, напротив, складывались союзнические отношения — обе державы были протестантскими и опасались католической экспансии Габсбургов. Однако именно в этот период Англия уступила статус главной морской силы Нидерландам, которые перехватили инициативу в торговле и военном судостроении.

Франция в 1600 году всё ещё залечивала раны Религиозных войн между католиками и гугенотами, которые раздирали страну последние три десятилетия и практически уничтожили королевский флот. Король Генрих IV, умный прагматик и бывший гугенот, сменивший веру ради Парижа, сосредоточил все усилия на восстановлении экономики и сухопутной армии, оставив море на откуп приватирам и купцам. Отношения с Испанией оставались напряжёнными, поскольку испанские Габсбурги окружали Францию с юга, востока и севера, стремясь не дать ей окрепнуть. С Англией и Голландией Генрих IV поддерживал дружественные, но осторожные контакты, не желая втягиваться в их конфликты с Габсбургами. В результате к 1600 году Франция не имела линейных кораблей в современном понимании: её морская мощь измерялась несколькими галерами в Средиземном море и старыми галеонами, купленными на чужбине.

Испания в 1600 году оставалась величайшей империей мира, владевшей землями от Америки до Филиппин и от Нидерландов до Неаполя, но её могущество уже давало трещины. Король Филипп III, унаследовавший престол от энергичного Филиппа II, оказался слабым правителем, передавшим бразды правления фаворитам и герцогу Лерме, который тратил американское серебро на придворные праздники, а не на флот. Отношения с Англией после мирного договора 1604 года формально улучшились, но английские каперы продолжали тревожить испанские колонии, а Лондон тайно поддерживал голландских мятежников. С Голландией Испания вела затяжную войну, которая началась ещё в 1568 году и не давала испанцам покоя: нидерландские купеческие корабли перехватывали «серебряные флоты» и блокировали антверпенскую гавань. К 1600 году испанский флот, всё ещё насчитывавший десятки крупных галеонов, начал стремительно устаревать как конструктивно, так и тактически, уступая более манёвренным голландским и английским кораблям.

Республика Соединённых провинций в 1600 году, формально всё ещё оставаясь испанской территорией, фактически уже была независимой республикой, выигравшей у Габсбургов право на существование в кровопролитной Восьмидесятилетней войне. Политическая власть в стране принадлежала купеческой олигархии — Генеральным штатам и штатгальтерам из дома Оранских, которые понимали, что безопасность и процветание республики зависят исключительно от моря. Отношения с Испанией оставались враждебными: голландские «морские гёзы» и купеческие корабли Ост-Индской компании (основанной как раз в 1602 году) систематически захватывали испанские галеоны и колонии, действуя по всему земному шару. С Англией у голландцев складывались сложные союзнические отношения — протестантские соседи помогали друг другу против католических Габсбургов, но одновременно соперничали в торговле рыбой, шерстью и пряностями. К 1600 году именно Голландия стала лидером мирового судостроения: её верфи в Амстердаме, Роттердаме и Зандаме выпускали сотни кораблей в год, включая первые прообразы линейных кораблей, хотя термин «линкор» тогда ещё не употреблялся.

Дания-Норвегия в 1600 году представляла собой небольшое, но амбициозное королевство, которое контролировало пролив Зунд — единственный выход из Балтийского моря в Атлантику, и на этом строила всё своё могущество. Король Кристиан IV, взошедший на престол в 11 лет, но уже в 1596 году принявший власть в свои руки, был одержим идеей сделать Данию великой морской державой, способной соперничать с Ганзой, Швецией и даже Англией. Отношения со Швецией были враждебными: две скандинавские страны постоянно спорили за господство на Балтике, за обладание Норвегией и за контроль над торговыми путями, хотя открытой войны в 1600 году ещё не велось. С Англией и Голландией Кристиан IV поддерживал дружественные, но прагматичные отношения, взимая с их купцов высокую пошлину за проход через Зунд и получая от этого львиную долю королевских доходов. К 1600 году датский флот уже располагал новаторскими «сторскипами» (большими кораблями) с двумя закрытыми пушечными палубами — в том числе знаменитой «Арго» (1599—1601) и проектом «Три короны», что позволяло Кристиану IV чувствовать себя властелином Северной Европы.

Швеция в 1600 году была бедной, редконаселённой и вечно воюющей страной, которая только начинала понимать значение флота для своей безопасности и экспансии на Балтике. Король Карл IX, свергнувший своего племянника Сигизмунда (одновременно короля Польши), тратил все средства на подавление внутренних мятежей и войны с русским царём Борисом Годуновым, оставив кораблестроение на втором плане. Отношения с Данией были откровенно враждебными: Копенгаген и Стокгольм оспаривали друг у друга господство в Балтийском море, контроль над Ливонией и Ингрией, а также право собирать таможенные пошлины с проплывающих судов. С Польшей Швеция находилась в состоянии династической войны: король Сигизмунд III Ваза, изгнанный из Стокгольма, не оставлял попыток вернуть себе шведскую корону при поддержке католической Европы. К 1600 году шведский флот насчитывал лишь около пятнадцати боеспособных кораблей, большинство из которых были небольшими пинками и шнявами, купленными в Голландии или захваченными у врагов, но именно этот год стал отправной точкой для будущего превращения Швеции в великую морскую державу при Густаве II Адольфе.

Англия в 1600 году. Король, флот и затишье на стапелях

Я, Томас Сэквилл, лорд-казначей её величества королевы Елизаветы, в 1600 году получаю приказ провести инспекцию флота в Дептфорде, и, стоя на пирсе, смотрю на корабли, которые когда-то наводили ужас на Испанию, а теперь гниют у причала, как старые рыбацкие лодки. «Ark Royal», флагман при Гравелине, стоит с обвисшими парусами, его корпус, 555 тонн водоизмещения, 55 орудий, пора оброс ракушками и водорослями так, что, кажется, он прирос к месту навечно. «Merhonour», 692 тонны, спущен на воду в 1590 году, сейчас требует такого ремонта, что проще построить новый корабль, чем латать этот. «Victory», старый Great Christopher, переименованный в честь победы, вообще уже небоеспособен — его используют как плавучую казарму. Я, лорд-казначей, хожу по палубам, стучу по шпангоутам молоточком, и глухой звук говорит мне: «Дерево гниёт, Томас. Дерево гниёт». Я подзываю писаря и диктую: «Ark Royal — требуется срочный ремонт. Merhonour — подлежит перестройке. Victory — списать».

Писарь записывает, и я слышу, как чайки кричат над гаванью, и этот крик похож на похоронную песню.

Мой помощник, молодой дворянин, недавно назначенный на должность инспектора, спрашивает меня: «Лорд, а когда королева прикажет строить новые корабли?»

Я усмехаюсь: «Королева стара, и у неё нет денег, а наследник, Яков Шотландский, и вовсе не любит море. Так что, парень, запомни этот день: ты видишь флот, который скоро исчезнет».

Я не ошибаюсь, через три года, когда Елизавета умрёт, Яков I, человек, который родился в Шотландии и никогда не видел моря ближе, чем за сто миль, распустит половину команд, продаст старые корабли и прекратит финансирование каперов. Я, Томас Сэквилл, доживу до этого дня и, стоя на том же пирсе, буду смотреть, как «Ark Royal» отбуксируют на слом, и тогда я вспомню этот 1600 год, когда флот был ещё жив, но уже обречён, и заплачу. Я, лорд-казначей, заплачу, как последний матрос.

В 1600 году в Эдинбурге, в Холирудском дворце, Яков VI Шотландский, будущий король Англии, сидит за столом и обсуждает с советниками состояние флота, которого у него, по сути, нет.

«Джентльмены, — говорит он, гнусавя из-за своего большого языка, — я слышал, что в Англии корабли гниют, а матросы не получают жалования. Что вы можете мне посоветовать?»

Советники, шотландские лорды, которые тоже не понимают моря, пожимают плечами. Один из них, граф Мортон, предлагает: «Сир, продайте старые корабли и купите новые. По дешёвке, у голландцев».

Яков морщится: «Голландцы, это мятежники, которые воюют против своего законного короля Испании. Не слишком ли рискованно покупать у них корабли?»

Мортон, не привыкший к дипломатии, отвечает: «Сир, когда речь идёт о деньгах, риск — это единственное, что нас спасает».

Яков задумывается. Он, сын казнённой Марии Стюарт, знает цену риску. Его мать рискнула и потеряла голову. Он не хочет повторить её судьбу.

Советники предлагают другой вариант: заключить мир с Испанией и прекратить каперскую войну, которая разоряет казну.

«Зачем нам флот, — говорят они, — если мы не воюем?»

Яков кивает. Ему, образованному человеку, написавшему «Базиликон Дорон», книгу о королевской власти, эта идея кажется разумной.

«Мир, — говорит он, — это лучшее, что мы можем дать нашим подданным. Война разоряет, а мир обогащает».

Он не знает, что через четыре года, когда он станет королём Англии, его политика изоляционизма приведёт к тому, что английский флот, некогда грозный, превратится в посмешище для голландцев и испанцев. Но в 1600 году он ещё не король Англии. Он всего лишь наследник, ждущий смерти старой королевы, и он ждёт, с нетерпением. Потому что он знает, с его приходом начнётся новая эра, эра бережливости и мира, а флот… флот подождёт.

В 1600 году Елизавета I, старая и больная, сидит в своём кабинете в Ричмондском дворце и смотрит на карту Атлантики, где испанские галеоны всё ещё угрожают английским берегам, а голландские купцы безнаказанно торгуют в Карибском море. Она, королева, которая правила 42 года, знает: флот, который она создала, умирает. Корабли гниют, матросы разбегаются, а казна пуста. Её советники, лорд-казначей Томас Сэквилл и госсекретарь Роберт Сесил, докладывают: «Ваше величество, у нас нет денег на ремонт кораблей». Она стучит кулаком по столу: «А где деньги? Я что, приказала их спустить в унитаз?»

Советники переглядываются и произносят: «Ваше величество, война с Испанией стоила нам миллионы. Каперы, которых вы поощряли, грабили испанские корабли, но и наша казна от этого не пополнялась».

Она знает это и всегда знала, но выбора у неё не было. Без каперов Испания задавила бы Англию своим серебром. С каперами Англия выжила, но обеднела.

Дилемма, которая мучает Елизавету, проста: либо она продолжает тратить деньги на флот и доводит страну до банкротства, либо она сокращает расходы и оставляет Англию без защиты. Она выбирает второе.

«Прекратите финансирование каперов, — приказывает она. — Заключите мир с Испанией. Флот… флот пусть стоит на приколе. Мы ещё вернёмся к нему, когда казна пополнится».

Она знает, что это ложь, казна не пополнится, а война истощила страну, и на восстановление уйдут десятилетия. Но она, королева, не может признать свою ошибку. Она не может сказать подданным, что её политика, принёсшая Англии славу, привела её на грань разорения. Она умирает в 1603 году, и её последние слова, о муже, о короне, о стране. О флоте ни слова. Потому что флот, который она любила, уже не принадлежит ей. Он принадлежит Якову, человеку, который ненавидит море, и он сделает с ним то, что сочтёт нужным.

В 1600 году, когда я, сэр Уолтер Рэли, капер и поэт, стою на палубе своего корабля и смотрю на запад, туда, где за горизонтом лежат испанские колонии, полные золота, я чувствую, что моя эпоха подходит к концу. Королева Елизавета, которая когда-то назвала меня «своим рыцарем», теперь слушает советников, которые шепчут ей, что каперы разоряют казну. Я, Рэли, который привёз из Америки картофель и табак, который сражался с испанцами и писал стихи о любви, теперь стал обузой для короны.

«Ваше величество, — пишу я в письме, которое так и не отправлю, — без флота Англия станет провинцией Испании. Неужели вы этого хотите?»

Я не получаю ответа, ибо Елизавета уже не та, что была раньше. Она стара, больна и думает только о том, как сохранить корону для Якова.

Я, Рэли, решаюсь на отчаянный шаг. Я продаю свои земли, занимаю деньги у ростовщиков и снаряжаю экспедицию в Гвиану, надеясь найти золотой город Эльдорадо. Если я привезу золото, королева простит меня, и флот получит деньги. Если нет… Я не думаю о «если нет». Я сажусь на корабль и ухожу в море, зная, что это моё последнее плавание. В 1603 году, когда Елизавета умрёт, а Яков I взойдёт на престол, меня обвинят в заговоре и бросят в тюрьму. Я буду сидеть в Тауэре 13 лет, писать «Историю мира» и ждать казни. В 1618 году меня обезглавят, и когда палач поднимет мой череп, я, быть может, успею подумать: «Как жаль, что мы не построили новые корабли, когда у нас была возможность». Но эта мысль придёт слишком поздно. Как и все мысли, которые приходят слишком поздно.

Ark Royal (с 1608 года — Anne Royal) был флагманом английского флота при Гравелине и самым знаменитым кораблём своего времени. Изначально заложенный в 1586 году как частное судно для сэра Уолтера Рэли под именем Ark Raleigh, он был куплен королевой Елизаветой в январе 1587 года за 5 тысяч фунтов (сумма, которую лорд-адмирал Говард Эффингем назвал «деньгами, потраченными хорошо»). В битве с Армадой этот 555-тонный галион нёс до 55 орудий разного калибра, включая четыре 60-фунтовые пушки, и имел экипаж из 268 матросов, 32 канониров и 100 солдат. В 1608 году, уже после воцарения Якова I, Ark Royal будет переименован в Anne Royal в честь королевы-консорта Анны Датской и полностью перестроен в Вулвиче корабельным мастером Финеасом Петтом I, его тоннаж возрастёт до 694 тонн, а вооружение стабилизируется на 42 орудиях. До 1600 года, однако, он всё ещё плавал под старым именем и оставался гордостью флота, хотя его знаменитая остойчивость оставляла желать лучшего — солдаты жаловались на сильную бортовую качку.

Merhonour, спущенный на воду в 1590 году на верфи Вулвич, был построен выдающимся английским кораблестроителем Мэтью Бейкером и считался одним из самых быстроходных судов во всём флоте. Его водоизмещение составляло 692 тонны, длина по килю достигала 100 футов, ширина — 37 футов, а глубина трюма — 17 футов; к 1603 году его экипаж насчитывал 400 человек. Как и большинство кораблей елизаветинской постройки, Merhonour был вооружен смесью орудий разных калибров — от тяжёлых полупушек до малых фальконетов, что создавало проблемы с унификацией боеприпасов. В 1600 году корабль ещё находился в строю и участвовал в обычных патрулированиях и демонстрациях флага, хотя его лучшие годы уже остались позади. В 1612—1615 годах Merhonour пройдёт капитальную перестройку у того же Финеаса Петта и будет вновь спущен на воду 6 марта 1615 года как 40-пушечный королевский корабль.

Victory — это имя в 1600 году носил совсем не тот знаменитый флагман Нельсона, а старый корабль Great Christopher, купленный короной в 1569 году и переименованный в Victory. Этот 42-пушечный ветеран, которым в битве с Армадой командовал сэр Джон Хокинс, уже доживал свой век на стоянке и использовался скорее как плавучая казарма и склад, чем как полноценная боевая единица. Его корпус, построенный ещё при Марии Тюдор, изрядно прогнил, и содержать корабль в боеспособном состоянии становилось всё дороже. Через восемь лет, в 1608 году, этот первый Victory будет окончательно разобран, освободив своё знаменитое имя для будущих поколений.

Elizabeth Jonas, спущенная на воду в 1559 году как 56-пушечный галион, была одним из старейших кораблей в составе флота и носила имя в честь королевы Елизаветы («Иона» здесь — намёк на библейского пророка, которого проглотил кит, что должно было символизировать королеву, поглощённую заботами о нации). В 1597—1598 годах корабль прошёл капитальную перестройку, после которой его вновь ввели в строй, но к 1600 году он уже явно уступал более современным судам. Elizabeth Jonas будет продана из состава флота в 1618 году, прослужив в общей сложности почти 60 лет — впечатляющий срок для деревянного корабля. В 1600 году её главной ценностью был не боевой потенциал, а символический: последний напоминание о «золотом веке» Елизаветы.