Рождение линкора. 1600 — 1630 годы

Четыре итальянки Темзы. 1601 год

Я, Финеас Петт, судостроитель из Чатема, один из династии Петтов, которую короли ценят на вес золота, а соперники ненавидят пуще чумы, пишу эти строки, чтобы потомки знали, как в 1601 году мы строили галеры. Приказ пришёл от Тайного совета: Лондону вместе с Миддлсексом, Вестминстером и прочими пригородами надлежит построить два гребных судна для обороны Темзы, ибо англичане, привыкшие полагаться на парус и ветер, вдруг испугались, что враг войдёт в реку, когда стихнет бриз. Королева (а правит нами в этом году Елизавета, хотя ей уже под семьдесят) выделила деньги на четыре корабля, но мы, судостроители, решили не торопиться и заложили в 1601-м только два: «Advantagia» и «Superlativa», а остальным быть в 1602-м. Звали нас тогда на континентальный манер, имена дали итальянские, наверное, чтобы враг подумал, будто мы наняли генуэзцев, но строили их в Чатеме, своими руками, из английского дуба, который ничуть не хуже средиземноморского.

Строили мы эти галеры по средиземноморскому образцу, длинные, узкие, с низким бортом, чтобы вёсла не задевали волну, и с тремя мачтами для попутного ветра, когда гребцы устают. Но главное отличие от наших привычных кораблей — не пушки, не паруса, а гребцы: их на борту от 216 до 260 человек, и все они сидят на банках в два или три ряда, прикованные цепью к вёслам, если преступники, или нанятые за плату, если свободные. Водоизмещение каждой галеры, около 100 тонн, что для нас, англичан, привыкших к 500-тонным галеонам, было сущим пустяком, но и задача стояла иная: не океан бороздить, а в устье Темзы дежурить. Корпус мы делали не клинкерным, как встарь, а гладкой обшивкой вгладь, ибо это уменьшало сопротивление воды и позволяло грести быстрее, а на днище крепили дополнительные шпангоуты, чтобы выдержать тяжесть сотни гребцов и припасов.

Технологии, которые мы применили, были отчасти заимствованы у голландцев, отчасти у венецианцев, чьи галеры стояли на рейде Лондона во времена короля Генриха VIII. В днище каждой галеры мы встроили киль-балку из цельного дуба, специально вырубленного в Суссексе, и обшили его двойным слоем досок — внутренним и внешним, с прокладкой из просмолённой пеньки для водонепроницаемости. Над палубой возвышался полубак и ахтеркастель (кормовая надстройка), но их мы сделали низкими, чтобы не увеличивать парусность, ибо галеру и так раскачивает сильнее, чем круглобокий когг. Мачты мы поставили съёмные — в бою их можно было убрать, чтобы не мешать гребцам и не дать врагу зацепиться абордажными крюками. Главным новшеством стали пушечные порты, которые мы впервые в Англии приспособили для стрельбы прямо по ходу движения: две кулеврины в носу били вперёд, тогда как остальные орудия стояли по бортам и могли стрелять только тогда, когда вёсла поднимали из воды.

Пушки на каждой галере мы поставили одинаковые: одна кулеврина (длинноствольная пушка калибром около 4 дюймов), две полукулеврины поменьше, две сакры (этакие дробовики, стрелявшие картечью) и два фоглера — лёгкие орудия для стрельбы с надстроек. Экипаж такой галеры состоял из пятидесяти матросов и десяти канониров, а сверх того — от 118 до 126 солдат для абордажа, которые сидели на вёслах, пока не начиналась битва, а потом бросались на врага с пиками и абордажными саблями. На «Superlativa» общее число душ достигало 446 человек — почти столько же, сколько было матросов на «Ark Royal» тридцать лет назад, но размещались они на судне двухметровой высоты, как сельди в бочке. Что касается имён: «Advantagia», «Gallarita», «Superlativa», «Volatilia», то они наверняка были заимствованы из итальянского или испанского языка и означали нечто вроде «Преимущество», «Галера», «Превосходная» и «Летучая», но моряки, я уверен, быстро перекрестили бы их на английский лад, будь им суждено выйти в море. Однако, сказать по правде, эти наши «итальянки» так и не увидели настоящего сражения: они стояли в доках Чатема долгие годы, поедая королевскую казну, и только в 1629 году, уже при Карле I, их продали с торгов за бесценок. Так что строительство их было скорее данью моде на средиземноморские флоты, чем реальной нуждой, и я, Финеас Петт, оглядываясь назад, жалею только о том, что потраченное на них дерево могло бы пойти на постройку доброго линейного корабля.

Мир с Савойей и гнилые корабли Бреста

Я, Генрих IV, король Франции и Наварры, встретил 1601 год не в боевом походе и не в охотничьих угодьях, а за подписанным в Лионе мирным договором, который поставил точку в короткой, но разорительной войне с герцогством Савойя. Семнадцатого января мы ударили по рукам, я отдал Салуццо, этот вечный камень преткновения, а взамен получил Бресс, Бюже, Жекс и Вальроме — земли, которые, как мне сказали мои советники, должны укрепить наши восточные границы. Савойя также обязалась выплатить мне триста тысяч ливров, но я не обманываюсь: герцог Карл Эммануил будет тянуть с деньгами, как утопащий за соломинку, и увижу я эти ливры не раньше, чем моя борода станет совсем седой. Война напомнила мне простую истину, которую я знал и раньше: Франция слишком бедна для двух фронтов, а моя казна, подобно старой бочке, пуста, сколько в неё ни лей. Но, по правде говоря, заключив этот мир, я чувствовал не столько облегчение, сколько горький привкус поражения — ведь Салуццо был символом французского присутствия в Италии, и я сам, своей волей, поставил на этом присутствии крест.

Закрыв итальянскую кампанию, я снова обратил свой взор на запад, к атлантическому побережью, где гнили мои корабли. В памяти всплыла моя прошлогодняя поездка в Брест — тот самый день, когда я собственными глазами увидел «Флот Запада» и ужаснулся. Тогда, стоя на причале, я насчитал лишь три более-менее боеспособных судна: испанский приз «Saint Philippe» водоизмещением около 600 тонн с 34 пушками, который, как мне доложили, за год ни разу не выходил в море, ибо его корпус требовал такого ремонта, на который у казны не было денег; построенный в Гавре «Croissant» («Полумесяц»), водоизмещением 250 тонн с 20 орудиями, слишком маленький и хлипкий для настоящего сражения; и старый «Espérance» («Надежда») водоизмещением 400 тонн с 26 пушками, который вообще давно следовало бы разобрать на дрова. Я приказал тогда содержить эти корабли в порядке, но сейчас, сидя в Лувре и перебирая доклады интендантов, понимал, что за год ничего не изменилось: «Saint Philippe» всё так же стоит на якоре, канаты гниют, а порох отсырел в трюмах.

Я вспомнил и разговор с бретонскими каперами, теми оборванцами, которые не жаловались на отсутствие флота, потому что сами были флотом. Я велел тогда своим секретарям собрать сведения о том, сколько каперских судов выходит в море под французским флагом, и вот что мне доложили: в Ла-Рошели, Нанте и Дьеппе насчитывается не менее сорока небольших судов, вооружённых дюжиной-другой лёгких пушек и управляемых людьми, которые знают атлантические течения лучше, чем любой королевский адмирал. В 1601 году я подписал ещё несколько каперских свидетельств, рассудив, что пусть эти псы грабят испанские галеоны за свой страх и риск, а в королевскую казну потечёт хоть какая-то доля, и всё же, сидя зимними вечерами у камина, я ловил себя на мысли, что настоящий флот, это не стая корсаров, а строй линейных кораблей, способных выдержать залп вражеских батарей и не развалиться. Но где взять на них деньги, когда мои крестьяне только начинают ставить куриные горшки на огонь, а знать всё ещё поглядывает на испанскую партию, об этом я предпочитал не думать, откладывая решение до лучших времён.

«Итальянский лев». 1601 год

Я, Федерико Спинола, генуэзский адмирал на службе его католического величества короля Испании Филиппа III, пишу эти строки в Слёйсе, грязном фламандском порту, куда меня загнала война, а честь — привела. Год 1601-й застаёт меня в расцвете сил — мне тридцать лет, я брат Амброзио Спинолы, который скоро станет самым знаменитым полководцем Испании, а пока мы с ним просто два генуэзских авантюриста, вложивших фамильное состояние в мечту разрушить Англию. Испанский флот, который я вижу перед собой в Северном море, не похож на тот, что бороздит Средиземное: вместо высоких галеонов с золотыми мадоннами на корме здесь плавают мои галеры — узкие, низкие, быстрые, созданные для штилевых вод, но брошенные в пучину Атлантики. Португальцы же, наши союзники, чьи корабли гниют в Лиссабоне после захвата голландцами их индийских маршрутов, в этом году почти невидимы — вся их морская сила сосредоточена на востоке, где они пытаются отбить у еретиков пряности, а здесь, во Фландрии, только мы, итальянцы и фламандцы, держим испанское знамя.

Моя эскадра в 1601 году насчитывает четыре галеры, которые я привёл из Испании в 1599-м, и две новые, построенные в Дюнкерке. Флагманская «Капитана» (она же «Сан-Фелипе» в честь короля) — галера длиной 50 метров, шириной 6 метров, с одной мачтой для латинского паруса и двумя рядами вёсел по 25 банок с каждой стороны, где гребут по пять человек на весло — итого 250 рабов, прикованных цепями к скамьям. На носу у неё установлены три тяжёлые пушки (две 24-фунтовые по бокам и одна 50-фунтовая куртауна прямо по курсу), а по бортам — шесть лёгких фальконетов для ближнего боя, что суммарно даёт 9 орудий, тогда как моя вторая галера «Патрона» несёт 7 пушек и более лёгкое вооружение. «Бонавентура» и «Сан-Луис» — чуть меньше, каждая по 45 метров, с экипажем в 300 человек, из которых только 50 солдаты, а остальные гребцы, чья жизнь стоит дешевле пороха. Две дюнкеркские галеры, которые пополнили мой флот, построены на местных верфях, и они отличаются от итальянских: у них более плоское дно (мелководье у берегов Фландрии требует малой осадки, не более 1,5 метров) и укороченные вёсла для гребков в штормовую погоду. Стоимость содержания такой галеры в 1601 году достигла 13 500 дукатов, что на треть дороже, чем 20 лет назад, и на 40 процентов дороже, чем содержание галеона с втрое большей огневой мощью и это безумие, но у нас нет выбора, так как галеон не зайдёт в мелкие каналы Слёйса, а моя галера да.

Потери, к сожалению, были. В 1601 году я получил приказ привести из Испании ещё восемь галер, но из них дошли только четыре, а две были потеряны в сражении при Сетубале (Битва при заливе Сесимбра) в феврале 1602 года, разбившись о скалы у португальского побережья, а ещё две сожгли англичане в проливе Па-де-Кале в так называемой «Битве на Узких морях», и теперь королевские министры винят меня, будто я не умею командовать. Но правда в том, что галеры, эти средиземноморские бабочки, не созданы для атлантических ураганов: подняв вёсла, чтобы их не сломало волной, мы становимся игрушкой ветра, и английские галеоны, у которых четыре якоря и три мачты, просто переезжают нас, как телега цыплёнка.

Самая большая моя проблема в 1601 году, это даже не англичане, а эрцгерцог Альбрехт Австрийский, который правит Испанскими Нидерландами. Он мечтает о мире, идиот, а не о победе, и отказывается дать мне ни артиллерии, ни солдат, ни даже леса на новые вёсла. Я посылаю письмо за письмом в Мадрид, прошу 13 000 солдат и 600 000 дукатов, чтобы создать эскадру из 12 галер и высадиться наконец в Англии, но Государственный Совет, в своём обычном стиле, тянет время и говорит: «Подождите, если мирные переговоры с Англией провалятся, тогда мы дадим деньги».

При этом они же требуют, чтобы я блокировал Остенде, последний оплот голландцев во Фландрии, и для этого нужны гребцы — рабы, которых я просил прислать из Испании или хотя бы из Венгрии, где 400 пленных турок гниют в генуэзских подвалах, а не служат на галерах. Мне отвечают: «Рабов нет, берите голландцев» — но голландец на весле, когда его корабль атакуют свои же, перестанет грести и ударит тебя же веслом по голове, проверено на моём опыте.

В марте 1601 года я еду в Испанию, в Мадрид, и там, стоя на коленях перед королём Филиппом III, рассказываю ему свой план вторжения в Англию. Он слушает, кивает, но я вижу его пустые глаза — этот монарх, унаследовавший империю от своего великого отца Филиппа II, не понимает моря, он понимает только охоту и камины Эскориала. Тем не менее он даёт добро: я могу набрать во Фландрии 12 галер, Амброзио — набрать 8 тысяч солдат в Италии, и мы попробуем высадиться в английском портовом городе, пока ирландские повстанцы отвлекают внимание Лондона.

Что касается португальцев, а португальцы в 1601 году перестали существовать как морская держава в этих водах. Их король тот же, что и испанский, но их флот либо в Индии, где голландцы бьют его при Бантаме, либо в Лиссабоне, где корабли гниют, потому что не хватает денег на конопатку. Единственный португалец, которого я уважаю, это дон Андре Фуртаду де Мендоса, но он в декабре этого года проиграл голландцам у Бантама, и теперь его карьера разрушена, а корабли стоят на якоре в Гоа, требуя ремонта. Поэтому, когда говорят об «испано-португальском флоте», не верьте: есть испанский флот (галеры, галеоны, мои налёты на Темзу) и есть португальский флот (призраки, которые кормят червей в Индийском океане). Моя стратегия проста — не вступать в генеральное сражение с английскими линейными кораблями, у которых три палубы и 100 пушек, а бить по купцам в штиль, когда их паруса обвисают и они становятся, как коровы на льду. В феврале 1600 года я захватил три голландских корабля, в июне — двадцать транспортов с лагерным имуществом Сидни, а в июле — сжёг два военных корабля и взял пять других, и всё это в условиях, когда Северное море штормит так, что мои гребцы блюют через каждые два взмаха. Но в конце 1601 года наступает кризис: людей нет, доски на вёсла вырубить негде, а эрцгерцог помогает голландцам больше, чем мне. Я не сдамся. Я поведу новые галеры во Фландрию, я возьму 6 тысяч солдат и высажу их на английский берег, или умру, пытаясь это сделать. Я — Федерико Спинола, и море не удержит меня.

Сражение у Бантама. 27 декабря 1601 года

В 1601 году на другом конце света, у северного побережья острова Ява в Индонезии, произошло сражение, которое навсегда изменило баланс сил в торговле пряностями. Пять голландских кораблей под командованием адмирала Волферта Харменса, входивших в состав так называемой «Молуккской эскадры» Пятой экспедиции, столкнулись с огромным португальским флотом из восьми галеонов и двадцати двух малых гребных судов (фуст), насчитывавшим до тридцати вымпелов. Португальцы, чья империя в Индийском океане трещала по швам под ударами голландских и английских корсаров, отправили эту армаду из Гоа под командованием Андре Фуртаду де Мендосы с одной целью — вышвырнуть ненавистных протестантов из Индонезийского архипелага раз и навсегда. Однако голландцы, чьи корабли были легче, быстрее и управлялись людьми, которые не боялись умирать за перец, решили атаковать первыми. 27 декабря 1601 года в заливе Бантам завязалось сражение, которое историки назовут битвой при Бантаме, и исход его оказался столь же неожиданным, сколь и сокрушительным.

Корабли: «Гелдерланд», «Зеландия», «Утрехт», «Вахтер» и «Дёйфкен»: пять против тридцати

Голландская эскадра, которую вёл в бой Харменс на своём флагмане «Гелдерланд» (водоизмещение около 250 ластов или приблизительно 500 тонн), состояла из пяти кораблей, построенных по лучшим образцам голландского судостроения. «Зеландия» под командованием Яна Корнелиса была чуть меньше — около 200 ластов (400 тонн), но несла тяжёлое вооружение, а «Утрехт» (120 ластов) отличался манёвренностью. Два малых яхтенных судна — «Вахтер» (65 ластов) и «Дёйфкен» (25—30 ластов, то есть 50—60 тонн) — выполняли роль разведчиков и посыльных судов; последний, чьё имя в переводе означало «Маленький голубь», славился своей скоростью и малой осадкой, что позволяло ему ходить по мелководью там, где португальские галеоны садились на мель. На вооружении голландцев было примерно по 10—20 пушек на каждом корабле — в основном 6- и 12-фунтовые кулеврины, стрелявшие на дистанции до полутора километров, но главным их оружием было не число пушек, а тактика: они держались на ветре, не подставляя борт под залп, и били противника с дистанции, на которой португальские тяжёлые орудия не могли толком прицелиться.

Португальская армада, напротив, представляла собой грозное, но неповоротливое зрелище: восемь галеонов, огромных, высокобортных, с двумя-тремя пушечными палубами и экипажем из 200—300 человек на каждом — встали на якорь у входа в Бантамскую бухту, преграждая голландцам путь к городу. Командовал этим флотом дон Андре Фуртаду де Мендоса, опытный колониальный администратор, участвовавший в подавлении восстаний в Индии и Цейлоне, но не привыкший к манёвренной войне на море. В дополнение к галеонам португальцы выставили несколько десятков фуст — небольших гребных судов с 4—8 лёгкими пушками, которые должны были действовать как зажигатели и абордажные команды, но гребцы на них были набраны из местных жителей, чья верность португальской короне оставляла желать лучшего. Первое, что понял Мендоса, увидев приближающиеся голландские паруса, — его флот слишком тяжеловесен: пока галеоны поднимали якоря и ставили паруса, голландцы уже заходили с подветренной стороны, выбирая удобную позицию для атаки.

Сражение началось с того, что голландцы, несмотря на численное превосходство противника, сами перешли в нападение, используя своё главное преимущество скорость и малую осадку. Мендоса рассчитывал, что его галеоны просто раздавят врага массой и мощью бортового залпа, но голландские капитаны, многие из которых были ветеранами Восьмидесятилетней войны, знали слабые места испанско-португальской школы боя. Они не вставали на якорь и не выстраивались в линию, а кружили вокруг португальской эскадры как стая собак вокруг медведя, осыпая её ядрами из пушек дальнего боя и уходя прежде, чем португальцы успевали ответить. Особенно отличилась яхта «Дёйфкен», которую вёл в бой Виллем Схаутен (будущий открыватель мыса Горн): её шкипер, не боясь мели, подошёл так близко к португальским фустам, что те не могли стрелять из своих тяжёлых орудий, опасаясь попасть в свои же.

В ходе боя, который продолжался несколько дней с перерывами (некоторые источники указывают, что основные столкновения пришлись на 27—30 декабря, а окончательное отступление португальцев случилось уже на Новый год, 1 января 1602-го), голландцам удалось захватить три португальские фусты. Две из них были просто брошены экипажами после того, как голландские ядра перебили вёсла и мачты, а третью подожгли сами португальцы, чтобы она не досталась врагу, но голландцы успели потушить огонь и взять судно на буксир. Португальские галеоны, чьи тяжёлые корпуса получили серьёзные повреждения в районе ватерлинии, вынуждены были отступить в сторону Малакки, оставив голландцам контроль над Бантамской бухтой и торговыми путями к Молуккским островам. Мендоса, опозоренный, вернулся в Гоа, где долго оправдывался перед вице-королём, ссылаясь на то, что голландцы использовали «нечестные приёмы» и будто бы кого-то подкупили. Голландцы, потеряв в этом бою всего несколько человек убитыми и ни одного корабля, торжествовали: они доказали, что старый португальский лев ещё может рычать, но зубы у него уже не те.