Рождение линкора. 1600 — 1630 годы

Английский флот в 1602 году

В 1602 году английский королевский флот, насчитывавший по документам 36 больших кораблей общим водоизмещением чуть более 16 тысяч тонн, существовал в режиме парадокса: эти суда нельзя было назвать постоянной армией на воде — они собирались под флаг по случаю угрозы и распускались, едва опасность миновала, словно призрачный флот из старой легенды. Моряков набирали по феодальной повинности прибрежных графств, которые должны были выставить определённое количество «податных» людей под угрозой штрафа, а офицеров вербовали из той же провинциальной знати, для которой морская служба была скорее тяжёлой повинностью, чем карьерой. В июне 1602 года, когда готовилась экспедиция к берегам Португалии, шерифы Кента и других графств получили приказы провести «levy of seamen» — облаву на портовых бездельников, бродяг и случайных матросов, которых силой затаскивали на корабли, заковывали в цепи (чтобы не сбежали) и худо-бедно одевали за казённый счёт, и при всём при этом, имея такую «ненадёжную» систему, англичане умудрились в 1602 году одержать две блестящие победы над испанским флотом — у берегов Португалии и в Дуврском проливе. Их секрет крылся не в дисциплине набранных с бору по сосенке матросов, а в двух других вещах: во-первых, все эти полуслучайные люди были прирождёнными моряками, выросшими в рыбацких деревнях Корнуолла и Дувра, а во-вторых, английские корабелы строили суда, которые были длиннее и мощнее испанских галер, а их пушки (в основном 12—18-фунтовые полукульверины) били дальше и точнее, чем испанские носовые куртауны. Так что случайно собранная команда, посаженная на хороший корабль и ведомая опытным капитаном вроде сэра Ричарда Левесона, превращалась в грозную силу просто потому, что море было её родной стихией. Любопытный исторический парадокс заключался в том, что британская корона, официально исповедовавшая принцип «no standing army», на деле поддерживала боеспособность не регулярной муштрой, а самой экономикой — тысячи английских торговых судов, постоянно бороздивших Бискайский залив и Северное море, служили превосходной школой плавания для любого, кого затем могли «призвать» королевские вербовщики. Именно эта морская закалка (а отнюдь не казарменная муштра) позволяла английским экипажам лучше ориентироваться в ночном бою, быстрее ставить паруса и метче стрелять — навыки, которые в 1602 году сослужили им неоценимую службу в двух решающих сражениях у испанского и французского берегов.

3 июня 1602 года Ричард Левесон и Уильям Монсон, имея в распоряжении всего пять английских галеонов («Гарленд», «Уорспайт», «Дредноут», «Нонпарейл» и «Эдвенчер»), вошли в бухту Сесимбра у берегов Португалии и атаковали эскадру генуэзского адмирала Федерико Спинолы, насчитывавшую 11 галер и огромную португальскую каракку «Сан-Валентин». Испанцы считали себя в безопасности, ибо галеры стояли на мелководье под прикрытием пушек берегового форта, через который должна была пройти любая атака с моря. Однако английские корабли, несмотря на то что два из них имели повреждения и несколько судов пришлось отправить домой из-за болезней экипажа, проявили удивительную для «импровизированного» флота слаженность. Левесон и Монсон повели свои корабли прямо под нос у испанских батарей, но держались на дистанции, на которой 60-фунтовые носовые пушки галер были бессильны, зато английские 16-фунтовые кулеврины «Гарленда» превращали палубы врага в кровавое месиво. Под этим огнём галеры Спинолы замешкались, две из них («Тринидад» и «Оксион») были сожжены и затонули, а сам Спинола, чудом уцелев, вынужден был отступить, бросив на произвол судьбы 1700-тонную каракку «Сан-Валентин». Потери испанцев составили около 800 человек убитыми и ранеными, тогда как английский флот потерял лишь 12 человек убитыми и 30 ранеными — статистика, которая кажется невероятной для боя, где нападающая сторона шла под огонь береговых батарей.

Исход сражения объяснялся не только меткостью английских канониров, но и тактической идеей, которую Монсон довёл до совершенства: его корабли не лезли под таран и не пытались абордировать галеры (что было бы гибельно из-за многократного численного превосходства противника), а методично расстреливали их с дальней дистанции, где у галер, чьи главные пушки стояли только на носу, почти не было возможности ответить. Каракка «Сан-Валентин», бывшая самой ценной добычей (её груз оценивался в миллион дукатов, то есть примерно в 44 тысячи фунтов стерлингов), была типичным португальским «индийцем» — огромным, высокобортным, мощным, но неповоротливым; и как только её прикрытие в виде галер разбежалось, она была обречена. Эта победа примечательна ещё и тем, что стала последней крупной морской операцией, санкционированной лично Елизаветой I: уже через год, в 1603-м, старая королева умрёт, и на престол взойдёт Яков I, который поспешит заключить мир с Испанией. Но пока Елизавета была жива, английские моряки, набранные по принуждению из портовых кабаков и вооружённые королевскими пушками, доказывали, что флот, не имеющий постоянного штата, всё равно может бить врага — если за его кормой стоит воля старой королевы, не желавшей уступать испанцам ни пяди Атлантики.

Четыре месяца спустя, 3—4 октября 1602 года, уже другой английский адмирал — сэр Роберт Мэнселл — перехватил остатки той же самой эскадры Спинолы в Дуврском проливе: шесть галер, гружённых жалованьем для испанских войск во Фландрии, пытались пройти «Узкими морями» под покровом ночи, но были замечены английскими дозорами. Мэнселл, имея всего три королевских корабля («Хоуп», «Виктори» и «Рипалс»), но хорошо зная местные течения и мели, загнал испанцев в ловушку, где их уже ждали девять голландских кораблей вице-адмирала Яна ван Канта — и тут началось побоище. Той ночью англичане и голландцы показали удивительную для «импровизированных союзников» координацию: голландские корабли, более мелкие и манёвренные, пошли на таран, в то время как английские тяжёлые галеоны с дальней дистанции расстреливали галеры, лишённые возможности уклониться.

В ходе этого сражения, известного также как битва при Гудвинских песках, были потоплены две испанские галеры, ещё одна выбросилась на берег у Кале, а остальным удалось спастись только благодаря налетевшему внезапному шторму, который разметал корабли союзников. Интересно, что и здесь британская система комплектации флота сработала безотказно: когда стало известно о приближении Спинолы, адмиралтейство просто разослало приказы мэрам портовых городов «собрать всех бывалых моряков», и к вечеру на кораблях Мэнселла оказались полные экипажи, укомплектованные людьми, которые знали Дуврский пролив как свои пять пальцев. Только представьте себе уровень самосознания человека той эпохи: тебя силой забирают из родной деревни, сажают на корабль, кормят сухарями с червями — и ты при этом не дезертируешь, а отважно дерёшься против испанских галер, ибо знаешь, что за твоей спиной — Англия, а у испанцев — инквизиция.

В обоих сражениях 1602 года есть ещё один нюанс, который современный читатель, вероятно, упускает. Солдаты на английских кораблях были вооружены аркебузами и мечами, а основное бремя боя ложилось на пушкарей — мастеров, которых было не больше десятка на каждый галеон, но которые ценились на вес золота и не подлежали «облавному» набору, а нанимались за деньги из числа умельцев-подрядчиков. Именно эти суперпрофессионалы на «Гарленде» и «Дредноуте» в бухте Сесимбра так быстро расстреляли испанские галеры, что заставили замолчать огонь берегового форта, выведя из строя его орудия точными попаданиями. После битвы при Гудвинских песках в плен были взяты несколько галерных рабов, которые на допросе показали, что на каждом испанском судне было по 200 солдат и по 100 гребцов, прикованных к вёслам цепями и эти показания стали сенсацией в Лондоне, где о работорговле знали лишь понаслышке. В памяти общества эпоха Елизаветы осталась как время, когда Англия воевала не столько «собственными» силами, сколько силами нации, которая не хотела иметь постоянный флот, но в час опасности выставляла корабли и людей, способных разбить любую армаду, и в этом был высший пилотаж тогдашней английской военной системы.

Английская кулеверина

Кулеврина была «длинной рукой» английского флота, в отличие от более коротких и тяжелых пушек. В начале XVII века английские мастера, в частности королевский литейщик Томас Смит и его конкуренты из Кента (семейство Браунов и Оуэны экспериментировали с различными сплавами для снижения веса орудия. 16-фунтовый калибр был выбран как «золотая середина»: ядро такого веса сохраняло убойную силу на дистанции до 400 метров, но при этом само орудие оставалось достаточно легким для установки на верхних палубах даже относительно небольших кораблей типа «Гарленд». В отличие от фальконетов или полевых орудий, эти корабельные кулеврины отливались по жесткому стандарту, чтобы ядра из разных партий подходили к любым стволам. Технология создания такого орудия требовала высочайшего мастерства. Ствол отливали из бронзы (или чугуна) в формах, причем особое внимание уделялось «ложе» — каналу ствола, который сверлился на водяном станке после застывания металла. Главной инновацией для кораблей вроде «Гарленда» стал не состав металла, а конструкция лафета и портов. В 1602 году английские корабелы внедрили систему, позволявшую кулевринам калибром до 18 фунтов стрелять с закрытых палуб через порты, которые теперь оснащались быстросъемными крышками. Это было важное усовершенствование, так как ранее тяжелые орудия часто мешали управлению судном и работе с парусами. Таким образом, можно лишь предполагать, что пушки «Гарленда» были отлиты по одной из новых технологических схем лондонских или кентских мастерских, работавших на корону. Обычно историки связывают появление стандартизированных 16-фунтовых орудий в английском флоте с деятельностью мастера Джона Брауна, но его расцвет пришелся на более поздний период, вплоть до гражданской войны. В 1602 году орудия, вероятно, были разношерстными — смесь испанских трофеев после Армады и собственных отливок. Однако именно требование к единому весу ядра (16 фунтов) и длине ствола, которая обеспечивала настильную траекторию, позволило англичанам того времени эффективно расстреливать испанские галеры, не подставляясь под ответный огонь.

Корсары и галеоны. Франция в 1602 году

В 1602 году Франция формально не имела единого военного флота в том смысле, который вкладывали в это понятие англичане или голландцы: корона не содержала постоянных эскадр, а корабли, когда возникала необходимость, нанимали у частных судовладельцев или использовали случайные призы. Это была эпоха, когда море принадлежало не столько государствам, сколько отчаянным людям с каперскими свидетельствами, и Франция, уступавшая Испании и Англии в количестве регулярных кораблей, делала ставку на иное оружие — на корсаров. Эти «джентльмены удачи», действовавшие с благословения короля, были не пиратами в глазах закона, а узаконенными врагами испанской короны, и их предприятия решали исход морской войны не хуже, а порой и лучше целых армад.

Самой громкой историей 1602 года стал подвиг нормандца Пьера Леграна, уроженца Дьеппа, который на крошечной барке (по другим данным — на пинасе) с командой всего в 28 человек отважился на то, что казалось безумием даже по меркам карибской флибустьерской вольницы. У западной оконечности Эспаньолы (ныне Гаити), у мыса Тибурон, Легран заметил флагманский испанский галеон, отставший от своего конвоя и шедший в одиночку — это был корабль самого вице-адмирала испанского флота. На его борту находились 80 человек экипажа и, по разным данным, от 8 до 20 орудий, и любой здравомыслящий капитан предпочёл бы обойти такое чудовище стороной: барка Леграна просто не могла тягаться с ним в артиллерийской дуэли. Но Легран, чьё имя впоследствии станет легендарным (хотя некоторые историки сомневаются, существовал ли он вообще, а не был ли он выдуман автором знаменитой книги о пиратах Александром Эксквемелином), придумал хитрость, достойную Одиссея.

Французы подошли к галеону на вёслах в сумерках, когда испанцы, чувствуя себя в полной безопасности, опустили паруса и готовились к ночному отдыху; тишина штилевого вечера скрыла шум вёсел от вахтенных моряков. По одной из версий, Легран приказал специально просверлить дно собственной барки — чтобы она начала тонуть, и команде не оставалось ничего иного, кроме как победить или умереть. Французы взобрались на борт испанского гиганта, ворвались в пороховой погреб и, приставив пистолеты к груди изумлённых испанских офицеров, застали самого вице-адмирала за игрой в карты в капитанской каюте. Шок испанцев был так велик, что они сдались без боя, приняв горстку оборванцев за авангард целого десанта — некоторые пленные потом клялись, что это были не люди, а призраки, «дьяволы, свалившиеся с неба». Легран забрал трофейный галеон, привёл его во Францию и, как считается, навсегда оставил морской промысел, поселившись в Канаде, в Монреале, где его следы теряются после 1653 года.

В отличие от более централизованных флотов, французская система комплектации была децентрализована почти до анархии: никаких феодальных повинностей, никаких обязательных наборов — только частная инициатива, помноженная на королевскую лицензию. Капер (а именно он составлял костяк французского «флота» в 1602 году) получал от короля «lettre de marque» или «lettre de course» — документ, который в глазах французского правосудия делал его законным комбатантом и, что важнее, обещал статус военнопленного в случае захвата врагом, а не виселицу как пирату. Это был блестящий ход, перекладывавший издержки войны с казны на частные кошельки: капер снаряжал корабль за свой счёт (или за счёт судовладельца), набирал команду, рискуя жизнью, а корона получала долю добычи (обычно от четверти до трети) и ослабление вражеской торговли бесплатно. Команды таких судов набирались из самых разных слоёв: профессиональные моряки из портовых городов вроде Дьеппа, Гавра или Сен-Мало (где, кстати, существовала поговорка «Я не бретонец, не француз, я из Сен-Мало!»), обедневшие дворяне, искавшие быстрой славы, и просто авантюристы, для которых грабёж испанских галеонов был единственной возможностью разбогатеть. Дисциплина на таких судах была, мягко говоря, своеобразной: капитан не мог приказать, он мог лишь убедить и поделить добычу, и любое решение, включая начало атаки, часто принималось голосованием всей команды — но в драке эти «свободные люди» сражались с яростью, какой не добиться ни от одного наёмника.

Кроме каперов, существовал, конечно, и формальный флот, но его значение в 1602 году было мизерным. На Средиземном море сохранялась должность генерала галер, унаследованная от времён Карла IX, и порт Марсель содержал некоторое количество галер для борьбы с берберскими пиратами, но эти суда были стары, а их экипажи комплектовались из каторжников и добровольцев-гребцов. В Атлантике же дела обстояли ещё хуже: после смерти Генриха IV (который, к слову, погибнет в 1610 году, а в 1602-м был ещё жив и не планировал умирать) флот придёт в полный упадок, и только кардинал Ришельё в 1620-х годах начнёт создавать с нуля регулярный военный флот, закупая корабли в Голландии и строя верфи в Бресте. Однако в 1602 году понятия «французский флот» фактически не существовало как организованной структуры — была лишь разрозненная масса торговых судов, которые при случае брали на борт пушки, и отчаянных корсаров, чьи стоянки находились на острове Тортуга у берегов Эспаньолы, за тысячи миль от Парижа. То есть «флот» Франции в 1602 году, это не лафеты и адмиральские вымпелы, а предприимчивость нормандских и бретонских капитанов, которым король просто говорил: «Идите и грабьте испанцев, только долю мою не забудьте».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.