Солевар

Пролог

Накладная мигала курсором, и я нажал «подтвердить», даже не взглянув на цифры — двадцать тонн соли уходили в Казань, а я думал о том, что кофе давно остыл и теперь, он пахнет мокрой тряпкой.

Я потянулся за кружкой, задел локтем стопку папок, и одна рухнула на пол, рассыпавшись веером, и я присел на корточки собирать листы, и подумал, что третий год работаю логистом и отправил столько соли, что мог бы засыпать ею МКАД, но ни разу не задумался, откуда она берётся и зачем людям столько хлорида натрия. Соль была для меня фоном, как воздух, вода, или реклама в лифте, которую не замечаешь, пока она не исчезнет, и я был человеком из изобилия и не знал этого, потому что изобилие, как и совесть, чувствуешь только тогда, когда оно кончается.

— Ковалёв, ты опять с солью воюешь? — Петров заглянул из-за перегородки с бутербродом, из которого торчала колбаса, похожая на язык, и я кивнул, не отрываясь от пола.

— А с чем ещё воевать? — ответил я, и он засмеялся, и я засмеялся тоже, потому что вопрос был риторический, и потому что в нашей конторе, кроме соли, возили разве что кошачий корм, который мы в прошлом месяце по ошибке отправили в Пермь вместо Сургута, и за это мне до сих пор вычитали из премии.

Я встал, отряхнул колени и обнаружил на брюках белое пятно от тонера, попытался его стереть, и стало только хуже, и я подумал, что так и хожу весь день: в пятнах, в долгах, в иллюзиях, что жизнь вот-вот наладится, если купить новый айфон. Принтер зажевал бумагу, и я выругался, потому что это был уже третий раз за утро, и я дёрнул замятый лист, и он порвался пополам, и половина осталась в недрах машины, и я подумал, что этот принтер меня ненавидит лично, и что фирма, от которой он нам достался, разорилась, наверное, именно из-за таких принтеров.

Кофемашина булькнула и выплюнула мне в кружку что-то коричневое, и я отпил, и это было горькое, и я подумал, что даже кофе у нас изобильный, его много, и он ужасный, и это тоже своего рода символ, но думать о символах, это не про логиста, а про филолога, а филологи, насколько я знал, зарабатывали ещё меньше. Петров ушёл на обед, хлопнув дверью, и я остался один, если не считать гула кондиционера, который работал так громко, будто собирался взлететь.

Я сел за стол, открыл новую накладную и тут заметил на краю конверт, которого раньше не было, на вид: плотный, кремовый, с моим именем, написанным от руки красивым почерком, без обратного адреса, без марки и без индекса, и я подумал, что это либо спам, либо неприятности, и что в моём мире конверты без адресов, это всегда неприятности. Я вскрыл его ножницами, и внутри лежал белый, гладкий, тёплый, будто живой обломок рога, какого-то древнего животного, и я посмотрел на него, и не понял, откуда он взялся, и не понял, почему он тёплый, и не вспомнил, что бабушка когда-то показывала мне такой же, и что я его выбросил, а курьер, с виноватым видом взял и вернулся за конвертом, потребовав его обратно.

*****

«Соль это жизнь, Артёмка», — говорила бабушка, сажая меня на колени, хотя мне было уже двенадцать, и я был тяжёлый, и колени у неё хрустели, как старые половицы, и я закатывал глаза, потому что думал о планшете, который лежал дома без зарядки, и о мультике, который скоро кончится.

Я сидел и кивал, и бабушка рассказывала про блокаду, про то, как люди меняли последнюю горсть соли на хлеб, и я слушал вполуха, и думал о том, что кот Матроскин, наверное, уже разбил вазу, и что мама будет ругаться, и мне надо домой. Я не понимал, как можно убить за белый порошок, и сказал это вслух, и бабушка замолчала, и посмотрела на меня так, будто я сказал что-то страшное, и я засмеялся, потому что вопрос был глупый, и я это знал.

Я подумал, что она обиделась, и хотел извиниться, но тут я потянулся за печеньем, задел локтем чашку с чаем, и чай разлился по скатерти, и бабушка вздохнула, и я побежал за тряпкой, и всё стало нормально, кроме того, что бабушка больше не говорила про соль, и я подумал, что это и к лучшему, потому что про войну, это не для двенадцатилетнего, и что я ещё успею наслушаться, когда вырасту.

Потом она умерла, и я поехал на похороны, и стоял у гроба, и думал о том, что не успел извиниться, и о том, что мультик так и не досмотрел, и о том, что надо забрать кота, и кто будет его кормить, и не нужно ли купить новый планшет, потому что старый работал медленно. Я думал обо всём этом, стоя у гроба, и мне было не стыдно, а просто тошно, потому что в церкви было душно, и священник говорил что-то длинное, и я не слушал.

Я вспомнил, как она сажала меня на колени, и как колени хрустели, и как пахло лавандой от её платья, и я подумал, что это всё, что у меня осталось, и что я даже не запомнил, как она выглядела в последний раз, и что я был дураком, и что теперь уже поздно.

После похорон я зашёл в её комнату, и увидел шкатулку на комоде, и открыл её, потому что был любопытный, и внутри лежал странный предмет — белый, гладкий, тёплый, как будто живой, и я взял его в руку, и он был тяжёлый, и я подумал, что это какой-то сувенир, и что бабушка собирала всякую ерунду, и что мне это не нужно, и что его можно продать на Авито, и что бабушка бы обиделась, но бабушки больше не было.

Я повертел его в руках, и он блестел, и я подумал, что это, наверное, фарфор, и что он красивый, но бесполезный, и что я не знаю, куда его деть, и что в моей квартире и так мало места, и что я не коллекционер, и я выбросил его в мусорное ведро, и пошёл домой, и забыл про него, потому что у меня были дела, и кредит, и подписка, и новый айфон, который я хотел купить, и я не думал о шкатулке, и не думал о бабушке, и не думал о соли, и думал только о том, что нужно купить корм для кота, но потом я пожалел.

*****

Мел крошился на пиджак профессора, и я считал мух на потолке, потому что лекция была скучная, как прошлогодний снег, и потому что в животе урчало, до столовой оставалось сорок минут, а там опять дадут кашу, которую я не ем с первого класса.

— Соляной бунт 1648 года, — говорил профессор, стуча указкой по доске, и я кивал, хотя не слушал, потому что думал о том, что нужно купить новый чехол для телефона, и о том, что стипендия задерживается, и о том, что сестра опять просит денег в долг, и всё это крутилось в голове, как барабан стиральной машины, и я не мог остановиться.

Аудитория гудела, как улей, и кто-то храпел на задней парте, и кто-то грыз яблоко, и яблоко хрустело так громко, что профессор останавливался и смотрел в нашу сторону, и мы все делали вид, что слушаем, хотя никто не слушал, кроме, может быть, отличницы с первой парты, которая записывала каждое слово, и я думал, что она сошла с ума, потому что зачем записывать то, что можно найти в интернете, и зачем вообще ходить на лекции, если есть Википедия.

Я полез в рюкзак за ручкой, и рюкзак зашуршал так громко, что все обернулись, и я покраснел, и ручку так и не нашёл, потому что у меня её не было, и я подумал, что надо бы купить, но денег нет, и стипендии нет, и есть только кредит и подписка на музыку, которую я слушаю в метро, чтобы не слышать, как люди кашляют.

— Соль это не только товар, — сказал профессор вдруг, и я поднял голову, потому что интонация изменилась, и он говорил тише, и это было странно, потому что он обычно кричал, и мел ломался в его руках, и он не замечал.

— Это власть, — продолжил он, и посмотрел прямо на меня, и я вздрогнул, потому что не ожидал, что он заметит, что я не слушаю, и я сделал вид, что записываю, хотя писать было нечем, и я искал ручку в рюкзаке, и рюкзак шуршал, и это было громко, и все посмотрели на меня, и я покраснел ещё сильнее.

Я подумал, что он просто устал, и что ему нужно в туалет, и что лекция скоро кончится, и я пойду в столовую, и попробую не есть кашу, а купить бутерброд, хотя бутерброды у нас тоже так себе, с варёной колбасой, которая пахнет резиной, и что жизнь, такая штука, где ты всегда выбираешь между кашей и резиной, и ни то, ни другое не радует.

Профессор отвернулся и продолжил лекцию, и я выдохнул, и подумал, что пронесло, и что он просто устал, и что мне нужно купить новую ручку, и что надо бы зайти в канцелярский магазин после пар, но не зайду, потому что денег нет, и потому что кредит, и потому что айфон, который я хочу купить в следующем месяце, и который стоит как моя стипендия за три месяца.

Экзамен я сдал на четвёрку, потому что ответил что-то про налоги и про Морозова, и про то, что народ восстал, и профессор кивнул, и поставил оценку, и я вышел из аудитории, и забыл про соль, потому что впереди были каникулы, и друзья, и пиво, и я не думал о лекции, и не думал о профессоре, и не думал о власти, и думал только о том, что нужно позвонить сестре и сказать, что денег у меня нет, и что она опять будет плакать в трубку, и что я устал от этого.

Я вспомнил бабушку, которая говорила то же самое, про то, что за соль убивали, и я тогда закатывал глаза, и думал о планшете, и не слушал, и теперь мне стало стыдно, но стыдно было не за то, что не слушал, а за то, что вспомнил только сейчас, когда профессор сказал ту же фразу, и я не знал, почему он её сказал, и почему именно сейчас, и почему после даты 1648 на конверте.

Через двадцать лет я пойму, что он был прав, но будет поздно, потому что я уже буду в прошлом, и соль будет не фоном, а жизнью, и я буду варить её в цренах, и чистить от накипи, и таскать дрова, и меня будут убивать за неё, и я буду убивать, и я не смогу вернуться, и не смогу забыть, и не смогу простить себя за то, что не слушал.

Но это потом, а сейчас я шёл по коридору, и думал о бутерброде, и не знал, что профессор смотрит мне в спину, и не знал, что он помнит меня, и не знал, что он видел меня раньше, в другом времени, в другом месте, и не знал, что он потомок стрельца, которого я спасу, и не знал, что он знает это, и не знал, что он молчит, потому что боится, но профессор смотрел так, будто, что-то знал...

Глава 1. "Человек из изобилия"

Принтер зажевал накладную в третий раз за утро, и я дёрнул замятый лист, и он порвался пополам, и половина осталась в недрах машины, и я подумал, что этот принтер меня ненавидит лично, и что фирма, от которой он нам достался, разорилась, наверное, именно из-за таких принтеров.

Я встал, отряхнул колени и обнаружил на брюках белое пятно от тонера, попытался его стереть рукавом, и стало только хуже, и пятно расплылось серым облаком, и я подумал, что так и хожу весь день в пятнах, в долгах, в иллюзиях, что жизнь вот-вот наладится, если купить новый айфон, который я присмотрел в прошлом месяце и который стоил как моя зарплата за три месяца. Я работал логистом уже третий год, и за это время отправил столько фур с солью, что мог бы составить из них железнодорожный состав от Москвы до Урала, и ни разу не задумался, откуда она берётся и зачем людям столько хлорида натрия, потому что соль была для меня фоном, которую не замечаешь, пока она не исчезнет.

Я был человеком из изобилия и не знал этого, потому что изобилие, как и совесть, чувствуешь только тогда, когда оно кончается, а у меня оно не кончалось, и я думал, что завтра будет таким же, как сегодня, и как вчера, и как три года назад, когда я пришёл в эту контору и думал, что задержусь на полгода, а задержался на три года, и даже не заметил, как.

Кофемашина булькнула и выплюнула мне в кружку что-то коричневое, и я отпил, и это было горькое, и я подумал, что даже кофе у нас изобильный, его много, и он ужасный, и это тоже своего рода символ, но думать о символах, это не про логиста, а про филолога, а филологи, насколько я знал, зарабатывали ещё меньше, и поэтому я не думал о символах, а думал о кредите, о подписке на музыку, о том, что стипендия сестры задерживается, и о том, что в столовой снова дают кашу, которую я не ем с первого класса, и всё это крутилось в голове, как барабан стиральной машины, и я не мог остановиться, и не хотел, потому что если остановиться, то придётся думать о чём-то важном, а важного у меня не было.

Я вспомнил, как три года назад пришёл на собеседование, и директор спросил, знаю ли я что-нибудь о соли, и я сказал, что она белая и солёная, и директор засмеялся, и сказал, что этого достаточно, и я подумал тогда, что это хорошая работа, потому что не нужно ничего знать, и что я быстро найду что-то получше, и не нашёл, и теперь сидел в том же кабинете, с тем же принтером, и с той же кашей в столовой, и это было немного смешно, и немного грустно, и совсем не важно.

Петров ушёл на обед, хлопнув дверью, и я остался один, если не считать гула кондиционера, который работал так громко, будто собирался взлететь, и стрекота клавиатуры из соседнего кабинета, где бухгалтерша Марина печатала что-то с такой яростью, будто мстила клавишам за личное оскорбление. Я сел за стол, открыл новую накладную и тут заметил на краю конверт, которого раньше не было — плотный, кремовый, с моим именем, написанным от руки красивым почерком, без обратного адреса, без марки и без индекса, и я подумал, что это либо спам, либо неприятности, и что в моём мире конверты без адресов, это всегда неприятности.

Я вскрыл его ножницами, и внутри лежало приглашение на экскурсию в соляную шахту, и я перечитал его дважды, потому что не понял, кто его прислал, и почему мне, и почему именно в шахту, а не в музей или на выставку, и почему на конверте стоял логотип нашей компании, который я почему-то никогда раньше не замечал, хотя работаю здесь три года.

Конверт был запечатан моим почерком.

Петров вернулся с обеда раньше, чем я успел спрятать конверт, и увидел его первым, потому что я держал его в руках как дурак, не зная, что с ним делать, и дата 1648 смотрела на меня с наглой очевидностью, будто это была не опечатка, а послание.

— Ты что, в музей собрался? — спросил Петров, откусывая яблоко, и хрустнул так громко, что я вздрогнул, и конверт выпал у меня из рук, и упал прямо в лужу от растаявшего снега с его ботинка, и я подумал, что день сегодня какой-то неправильный, с самого утра.

Я поднял конверт, вытер его рукавом, и мокрое пятно расплылось, и дата стала ещё заметнее, и Петров посмотрел на неё, и перестал жевать, и это было странно, потому что Петров никогда не перестаёт жевать, если у него во рту есть еда.

— 1648, — сказал он тихо, и я кивнул, и сказал, что это, наверное, опечатка, и что учредители у нас странные, и что я вообще не понимаю, зачем мне эта экскурсия, и что соль — это просто соль, и что в шахту можно съездить и так, без приглашений, как нормальные люди.

— Соль — это не просто соль, — ответил Петров, и сел напротив, и положил яблоко на стол, и яблоко покатилось, и упало на пол, и закатилось под батарею, и он даже не посмотрел на него, и это было ещё страннее, потому что Петров всегда поднимает еду с пола, если она упала, потому что он из поколения, которое не выбрасывает хлеб.

Я подумал, что он ведёт себя как человек, который знает что-то важное, но не хочет говорить, и что, может быть, он просто устал, или голоден, или поссорился с женой, и что не стоит принимать всё на свой счёт, и что я вообще слишком много думаю о чужом настроении, потому что у меня своего хватает.

— Если завтра соль исчезнет, мир рухнет, — сказал Петров вдруг, и я засмеялся, потому что шутка была старая, и я её слышал раз десять, и все засмеялись, и я засмеялся громче всех, потому что смеяться громче всех — это привычка, от которой я не мог избавиться, хотя пытался, и потому что мне казалось, что если я смеюсь громче всех, то я как будто контролирую ситуацию, а ситуация была странная.

Петров не засмеялся. Он посмотрел на меня так, будто я сказал что-то не то, и я перестал смеяться, и почувствовал себя глупо, и подумал, что надо было промолчать, и что смех — это не всегда хорошая реакция, особенно когда человек говорит серьёзно.

Я вспомнил бабушку, которая говорила то же самое — про то, что за соль убивали, и я тогда закатывал глаза, и думал о планшете, и не слушал, и теперь мне стало стыдно, но стыдно было не за то, что не слушал, а за то, что вспомнил только сейчас, когда Петров сказал ту же фразу, и я не знал, почему он её сказал, и почему именно сейчас, и почему после даты 1648.

— Ты бы поехал, — сказал Петров, и посмотрел мне в глаза, и я не понял, шутит он или серьёзно, и не знал, что ответить, и не знал, что думать, и не знал, что день уже не идёт хорошо, и что что-то действительно не так, и что я узнаю это слишком поздно.

— Почему? — спросил я, и он помолчал, и сказал, что там что-то не так, и я засмеялся, потому что Петров всегда говорит, что что-то не так, и потому что он параноик, и потому что я не верю в заговоры, и в тайны, и в учредителей, которые пишут нам напрямую.

— Там что-то не так, — повторил он, и встал, и пошёл к себе, и яблоко так и осталось под батареей, и я подумал, что его съест мышь, или уборщица, или оно сгниёт, и что это тоже своего рода символ, но думать о символах — это не про логиста.

Я посмотрел на конверт, и дата 1648 смотрела на меня, и я не знал, что с ней делать, и не знал, ехать или не ехать, и не знал, что Петров прав, и что там действительно что-то не так, и что я узнаю это, когда будет уже поздно. Петров знал про бабушкин медальон.

Я решил поехать, хотя не понимал зачем, и открыл сайт, чтобы купить билет, и сайт завис, как всегда, и я подумал, что даже интернет не хочет, чтобы я куда-то ездил, и что лучше бы я остался дома, посмотрел сериал, заказал пиццу и забыл про эту экскурсию, про дату 1648, про слова Петрова и про бабушку, которую я вспомнил против воли.

Я думал: поехать или не поехать? Если поеду — потеряю день, потрачу деньги, которые и так в обрез, и получу неизвестно что. Если не поеду — буду потом всю жизнь жалеть, что не съездил, и это тоже потеря, только невидимая. Я подумал, что жизнь — это такие маленькие выборы, из которых потом складывается что-то большое, и я не знал, что выбрать, и нажал «оплатить», потому что так было проще, чем думать.

Сайт ожил, и я ввёл данные карты, и карта не прошла, и я попробовал другую, и она тоже не прошла, и я выругался, потому что денег на счету было мало, и я потратил их на подписки, на кофе, на всякую ерунду, и теперь билет на экскурсию в соляную шахту казался мне роскошью, которую я не мог себе позволить, и это было смешно, потому что билет стоил как два обеда в столовой, но столовая давала кашу, а экскурсия — неизвестно что.

Я позвонил в банк, и трубку взяла женщина с голосом, будто она жевала вату, и она сказала, что у меня заблокирована операция, и я спросил почему, и она сказала, что подозрительная активность, и я спросил, какая активность, если я просто покупаю билет, и она сказала, что не может объяснить, и что нужно приехать в отделение, и я подумал, что это заговор, и что банк не хочет, чтобы я ехал в шахту, и что это уже слишком.

Я вспомнил, как три года назад открыл счёт в этом банке, и менеджер сказал, что это надёжный банк, и я поверил, потому что мне было двадцать три, и я верил всему, и теперь сидел с заблокированной картой и думал, что надёжность — это тоже иллюзия, как изобилие, как соль, как всё, что кажется постоянным, пока не кончится.

Я поехал в отделение, хотя мог бы не ехать, и мог бы плюнуть на всё, и остаться дома, но что-то тянуло меня, как магнит, и я не понимал, что это, и не хотел понимать, потому что если начать понимать, то придётся признать, что я сошёл с ума, и что дата 1648 — это не опечатка, и что Петров знает что-то, чего не знаю я, и что бабушка была права, и что соль — это не просто соль.

В отделении была очередь, и я простоял в ней час, и думал о том, что жизнь — это очередь, и что я всю жизнь стою в какой-нибудь очереди, и что когда я умру, то тоже буду стоять в очереди, и что это смешно, и что надо бы написать об этом книгу, но я не писатель, а логист, и логисты пишут только накладные. Я задел плечом стойку с буклетами, и буклеты упали, и я присел собирать их, и порвал рукав, и подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно отдохнуть, и что, может быть, я заболел, и что температура у меня, и что поэтому всё кажется странным.

Женщина в окне сказала, что операция разблокирована, и я вышел на улицу, и купил билет через телефон, и билет пришёл на почту, и я открыл его, и там была дата, и время, и место сбора, и я подумал, что всё, теперь назад нельзя, и что я действительно еду, и что это не сон, и не галлюцинация, и не розыгрыш Петрова.

Я сел в кафе напротив, чтобы выпить кофе, и кофе был горячий, и я обжёгся, и выругался, и кофе пролился на стол, и я вытер его салфетками, и салфетки порвались, и я подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно отдохнуть, и что, может быть, я заболел, и что температура у меня, и что поэтому всё кажется странным.

Я открыл билет снова, чтобы перечитать, и тут увидел, что между страницами что-то лежит, и я вытащил это, и это был обломок рога — белый, гладкий, тёплый, и я посмотрел на него, и не понял, откуда он взялся, и не понял, почему он тёплый, и не вспомнил, что такой же обломок я нашёл в конверте из пролога, который выбросил, и о котором забыл.

Я выбросил такой же. Два дня назад.

Глава 2. "Три случая, когда соль была рядом"

Бабушка сунула мне в руки медальон, и я сунул его в карман, не глядя, потому что опаздывал на поезд, и телефон уже показывал время отправления, и я думал только о том, что если опоздаю, то билет сгорит, а билет стоил как половина моей стипендии.

— Носи его, Артёмка, — сказала бабушка, и голос у неё был хриплый, как будто она долго молчала, и я кивнул, и уже тянулся к двери, и она схватила меня за рукав, и рукав треснул, и я подумал, что это уже третья вещь за месяц, которую я порвал, и что мама будет ругаться.

Я обернулся, и бабушка смотрела на меня так, будто видела в последний раз, и я подумал, что она опять начинает про войну, и что мне некогда, и что поезд не ждёт, и что я потом приеду, и всё расскажу, и выслушаю, и она отпустила рукав, и я побежал по лестнице, и споткнулся на второй ступеньке, и чуть не упал, и медальон выскочил из кармана, и покатился вниз, и я не стал его подбирать, потому что времени не было, и подумал, что заберу потом, когда приеду в следующий раз.

Я вспомнил, как в детстве она показывала мне этот медальон, и как он был тёплый, и как пах лавандой, и как она говорила, что это семейная реликвия, и я тогда закатил глаза, и сказал, что реликвии — это для музеев, и она замолчала, и больше не показывала, и я подумал, что зря тогда так сказал, но было уже поздно, и поезд не ждёт.

Я добежал до вокзала, и поезд уже стоял, и я запрыгнул на подножку, и дверь закрылась у меня перед носом, и я остался на перроне, и телефон показывал, что билет сгорел, и я выругался, и сел на скамейку, и подумал, что день идёт наперекосяк, и что мне нужно вернуться к бабушке, и забрать медальон, и извиниться, и всё рассказать.

Я вернулся вечером, и бабушка спала, и я не стал её будить, и взял медальон с пола, и сунул в карман, и поехал домой, и забыл про него, потому что были дела, и кредит, и подписка, и новый айфон, и я не думал о медальоне, и не думал о бабушке, и не думал о том, что она хотела мне сказать.

Медальон нашёлся в кармане убитого стрельца.

*****

Проектор гудел, как трансформаторная будка, и на доске расплывалась карта соляных скважин XVI века, а я сидел на задней парте и пытался открыть банку энергетика, которая не открывалась, потому что язычок оторвался, и я ковырял его ногтем, и думал о том, что даже банка меня не уважает.

— Соляной бунт 1648 года, — говорил профессор, и указка стучала по карте, и я мельком взглянул на неё, и увидел россыпь точек вдоль Камы, и одна из них была обведена красным кружком, и подпись рядом гласила «Солеварня Ф.», и я подумал, что это забавное совпадение, потому что Ф — это первая буква фамилии Фролова, который сидел через два ряда от меня и храпел, и я не знал, что через три года я сам нарисую точно такую же карту, и что красная точка будет моей.

Аудитория спала, и я спал бы тоже, если бы не банка, которая наконец открылась, и энергетик выплеснулся мне на джинсы, и я выругался, и полез за салфетками, и салфетки кончились, и я вытер джинсы конспектом, и конспект промок, и теперь на нём было пятно в форме Камы, и это было иронично, потому что Кама — это река, и река — это вода, и вода — это то, чем я облился, и я подумал, что символы преследуют меня даже в университете.

Я вспомнил, как в школе учитель географии показывал нам карту Урала, и я не слушал, и получил двойку, и мама ругалась, и я обещал исправиться, и не исправился, и теперь сидел в университете и снова не слушал, и снова смотрел на карту, и снова не запоминал, и подумал, что, наверное, это мой талант — не запоминать то, что потом спасёт мне жизнь.