Там, где гнутся дубы - 1
- -
- 100%
- +
— Карл! — первым встает высокий светловолосый парень с открытым лицом и руками, которые, кажется, никогда не знают, куда деться. — А мы думали, ты не придешь после вчерашнего!
Это Фольке Линдман. Я узнаю его по описанию, которое наскоро собрал перед выходом. Фольке — сын генерала Линдмана, начальника штаба ВВС. Ему двадцать шесть, он лейтенант, летчик, и, судя по всему, лучший друг настоящего Карла. Его рукопожатие крепкое, немного грубоватое, а глаза смотрят прямо, без тени подобострастия. Он из тех, кто в случае войны пойдет в разведку и не вернется, но сделает это с улыбкой.
— Фольке, — я пожимаю его руку, и в этот момент подходит второй.
Юхан Сёдерберг, сын президента Bofors, оружейной империи, которая кормит половину Швеции. Ему двадцать пять, он худой, очкастый, с зачесанными назад волосами и манерами, которые выдают инженерное мышление. Он не пожимает руку, а слегка кивает, как на заседании совета директоров. В руках у него папка с чертежами, он никогда с ними не расстается. Я улыбаюсь, Юхан фанат, он будет полезен.
Третий — Густав Бернадотт. Да, тот самый. Двоюродный брат короля, принц, но без титула — морганатическая ветвь, которая тем не менее остается частью семьи. Густаву двадцать семь, он служит атташе в МИДе, и его присутствие в нашей компании — знак того, что настоящий Карл вращался в самых высоких кругах. Он элегантен, сдержан, одет у Ahlberg, но без всякого шика, просто так, как одеваются люди, которым не нужно никому ничего доказывать.
«Карл, — говорит он, протягивая руку, — твой дядя рассказывал о вчерашнем собрании, я впечатлен».
Его голос ровный, но я чувствую за этим интерес, не любопытство интерес стратега.
Четвертый — Биргитта Валленберг. Да, та самая фамилия. Дочь Маркуса Валленберга-младшего, главы Stockholms Enskilda Bank, которая, несмотря на молодость, уже считается одним из самых умных людей в финансовых кругах.
Ей двадцать три, она одевается просто, но я вижу, что ткань ее платья — итальянский шелк, который в военное время стоит состояния. Она не красится, не носит украшений, но ее лицо — точеное, с высокими скулами и холодными голубыми глазами — приковывает внимание. «Карл, — говорит она, не вставая. — Твой отец говорил, что ты стал серьезнее. Похоже, он не ошибся». В ее голосе нет кокетства. Только холодная, расчетливая вежливость человека, который привык, что его слушают.
Пятый — Торбьёрн Ульфссон. Сын главного архитектора Стокгольма, человека, который строил городскую библиотеку и планировал новый центр на Норрмальм. Торбьёрну двадцать четыре, он учится в Королевском технологическом институте, и его страсть мосты. Не те, что строят инженеры, а те, что связывают людей, города, страны. Он мечтает о мосте через Эресунн, идее, которая в 1944-м кажется фантастикой.
«Карл, — он подходит и сжимает мою руку обеими ладонями, — я слышал, ты говорил о Швеции, которая не сдается. Это правильно, мы должны строить. Не только пушки. Мосты. Дороги. Города».
Я смотрю в его горящие глаза и понимаю, что этот парень будет полезнее, чем любой генерал.
Мы садимся за стол. Обед в Operakällaren это ритуал. Белая скатерть, тяжелое серебро, хрусталь, который помнит короля Оскара II. Официанты в черных фраках, безупречные, как на параде. Меню скудное, по довоенным меркам, но роскошное для декабря 44-го: сельдь с картофелем, лосось под укропным соусом, жаркое из оленины с брусничным вареньем, на десерт подали prinsesstårta, зеленый марципановый торт, который стал символом шведской кухни. Фольке заказывает пиво, Юхан минеральную воду, Биргитта белое вино из французских запасов ресторана. Густав берет коньяк, я то же самое. Торбьёрн, как и Юхан, пьет воду.
— Карл, — начинает Фольке, когда первая сельдь отправляется в рот. — Что вчера произошло? Отец вернулся домой и сказал только, что ты «произвел впечатление», это звучит угрожающе.
Я рассказываю. Не всё, конечно. О клубе, о разговоре с дядьями, о том, что меня выбрали председателем. О золоте, Норвегии и Дании я молчу, это не для чужих ушей, даже если эти уши принадлежат друзьям. Но я рассказываю о том, что говорил о стратегии, о силе Швеции, о том, что мы не должны сдаваться. Фольке слушает, откинувшись на спинку стула, и на его лице расцветает улыбка.
«Карл! Ты! Ты, который всегда говорил только о девушках и охоте! И вдруг — стратегия, пятьдесят лет вперед! Что с тобой случилось?»
— Я повзрослел, Фольке, — отвечаю я спокойно. — Война меняет людей.
Юхан поправляет очки и смотрит на меня с подозрением. «Ты говорил о противотанковых орудиях. О подкалиберных снарядах. Откуда ты это знаешь? Ты же никогда не интересовался артиллерией».
Я делаю глоток коньяка и чувствую, как голову наполняет приятное тепло. «Я читал. Немецкие отчеты, английские технические журналы. Война это соревнование инженеров, мы должны быть лучшими».
Юхан молчит, но я вижу, что он не удовлетворился ответом. Он будет следить за мной, это хорошо, он скептик, которого можно убедить лишь фактами.
Биргитта, которая до этого молчала, вдруг произносит: «Карл, твой клуб это очень интересно. Но скажи, ты действительно думаешь, что старики будут слушать тебя? Они привыкли принимать решения сами. Им не нужен мальчик с идеями».
В ее голосе я слышу вызов. Она проверяет меня. Я смотрю на нее прямо и говорю: «Биргитта, я не предлагаю им решений. Я предлагаю им идеи, а идеи, если они хороши, живут своей жизнью. Моя задача сделать так, чтобы эти идеи были не моими, а их. Тогда они будут воплощены».
Она поднимает бокал. «За хорошие идеи. И за того, кто умеет их продавать». Мы пьем, и я чувствую, что прошел первый тест.
Густав Бернадотт, который слушал весь разговор с выражением легкого любопытства, вдруг наклоняется ко мне.
«Карл. Твой дядя, граф Линде, сказал мне сегодня утром, что ты хочешь изменить Швецию. Я спросил: что именно? Он ответил: всё. Это правда?»
Я смотрю на него. Принц. Человек, который ближе к трону, чем кто-либо из нас. Сейчас он говорит не как друг, а как представитель династии, я должен быть осторожен.
— Густав, я не хочу менять Швецию. Я хочу, чтобы она осталась собой. Сегодня мы торгуем с немцами, завтра будем торговать с союзниками, послезавтра, с кем угодно, возможно даже с СССР. Но если у нас не будет силы, нас будут диктовать условия. Я хочу, чтобы через пятьдесят лет, когда наши дети спросят, что мы сделали, мы могли ответить: мы сделали Швецию сильной, не самой богатой, но сильной.
Густав медленно кивает. «Сильной. Это слово много значит. Мой дед, король Густав V, говорил то же самое в 1914-м. Потом была война, потом мир, и все забыли, а ты помнишь».
Он откидывается на спинку стула. «Я буду наблюдать, Карл, и может быть, помогу. Если увижу, что ты не просто говоришь».
Торбьёрн, который до этого молчал, вдруг взрывается: «Карл, а что ты думаешь о мостах? Ты говорил о связи. О том, чтобы связать страну. Я хочу строить мост через Эресунн. Соединить Швецию с Данией. Это безумие, я знаю, но представь: поезда, которые идут из Стокгольма в Копенгаген без паромов. Товары, которые идут без перегрузки. Это изменит всё!»
Я смотрю на Торбьёрна и вижу перед собой мальчишку, который мечтает о том, что станет реальностью через пятьдесят пять лет. Мост Эресунн, который я видел в своей прошлой жизни, который соединил две страны и стал символом новой Европы. Но в 1944-м это звучит как фантастика. Я улыбаюсь.
«Торбьёрн, твой мост будет построен. Не сейчас, потому что сейчас война и не до того. Но он будет построен. Я верю в это, и когда это случится, Швеция и Дания станут ближе, чем когда-либо за тысячу лет. Но сначала мы должны выиграть этот мир, так же, как выиграли войну».
Фольке смеется. «Карл, ты сегодня философ. Вчера был стратег, сегодня философ. А завтра?»
Я пожимаю плечами. «Завтра может быть, инженер, дипломат, или просто швед, который хочет, чтобы его страна была собой».
Мы пьем за это. За Швецию, за друзей, за безумные мечты, которые, возможно, когда-нибудь сбудутся.
После обеда мы выходим на улицу. Стокгольм в сумерках — город теней и редких огней. Биргитта садится в свой шикарный Volvo, за рулем которой сидит шофер в ливрее. Фольке предлагает подбросить меня, но я отказываюсь, хочу пройтись пешком. Густав жмет мне руку дольше обычного.
«Карл. Будь осторожен. Твои идеи опасны. Не все готовы их слышать». Я киваю. Я знаю это лучше, чем он может себе представить.
Торбьёрн и Юхан уходят вместе, споря о чем-то техническом, и я остаюсь один на набережной. Снег начинает падать крупными хлопьями, и фонари отражаются в нем холодным голубым светом. Я смотрю на город, который станет другим через девяносто лет, и думаю о том, что сегодня я сделал первый шаг. Не к золоту, не к власти, а к людям. К друзьям. К тем, кто будет строить новую Швецию. Фольке военный, который знает, что такое риск. Юхан инженер, который сможет воплотить любую идею в металл. Биргитта отличный финансист, которая заставит деньги работать на страну. Густав обеспечит связь с короной и легитимность, а Торбьёрн мечтатель, который видит будущее.
Я иду домой. В голове крутятся планы, идеи, цифры. Но главное, что я чувствую, то это уверенность. Не та, что была у старого Густава, наблюдавшего за умиранием своей страны, а та, что бывает у молодого человека, у которого есть цель, есть союзники и есть время. Двадцать четыре года. Целая жизнь впереди, и я не потрачу её зря.
Понедельник день тяжелый
Граф Линде, Министерство иностранных дел. Стокгольм. 18 декабря, понедельникМинистерство иностранных дел Швеции размещалось в здании на Густав-Адольфс-торг, 1 — строгом неоклассическом дворце, обращенном фасадом к набережной Норрстрём. Часы в вестибюле показывали четверть одиннадцатого, когда граф Линде поднялся по мраморной лестнице на второй этаж, где находилась его резиденция как статс-секретаря по политическим вопросам. Охранники у входа козыряли с той особенной выправкой, которая отличала служащих Утpикесдепартамента от обычных военных: здесь, на Густав-Адольфс-торг, война была не столько полем боя, сколько игрой дипломатических нот и торговых соглашений. В кабинете пахло кожей кресел, воском и сухими чернилами, теми запахами, которые не менялись здесь десятилетиями.
На стенах висели портреты министров прошлых лет и карта Скандинавии, на которой шведские территории всё ещё были отмечены как центр северного мира. Линде повесил пальто на вешалку у двери, подошел к столу, выдвинул ящик и достал лист бумаги. Вчерашние слова племянника не выходили у него из головы.
Он сидел в своём кресле, глядя на карту, и перебирал варианты. Карл предложил безумную вещь, купить Норвегию и Данию у немцев за сорок тонн золота. Безумную, но... не лишённую логики. С конца 1944 года Германия была обречена. Советские войска уже стояли в Восточной Пруссии, а союзники высадились в Нормандии. Немцы уходили из Норвегии, но уходили нехотя, оставляя за собой разрушенные порты и выжженную землю. Киркенес уже был освобожден Красной армией в октябре. Если Швеция не войдёт в Норвегию сейчас, туда войдут другие: англичане, американцы, а на севере уже закрепились русские, и тогда Балтийское море перестанет быть внутренним озером, которым оно было для Швеции триста лет. Линде взял карандаш и начал набрасывать на листе бумаги пункты: военные базы в Нарвике и Тронхейме, контроль над проливами, доступ к норвежской гидроэнергии и датскому сельскому хозяйству. Цифры складывались в его голове в стройную картину.
Но были и другие соображения, о которых племянник, возможно, не думал. Если Швеция возьмёт Норвегию под свой контроль, она сможет заменить немецких офицеров и инспекторов своими. Это означало не оккупацию, это было бы политическое самоубийство, а постепенное, осторожное установление порядка. Линде знал, что в Норвегии до сих пор действуют коллаборационисты Квислинга, которых норвежское общество ненавидит, и движение Сопротивления, которое ждёт своего часа. Швеция могла стать тем мостом, который позволит норвежцам вернуться к нормальной жизни без хаоса и кровопролития. Те же самые соображения относились к Дании, где датское правительство само распустило себя в 1943 году, и реальная власть принадлежала немецкому рейхскомиссару. Если Швеция придёт туда с предложением помощи, а не с требованием подчинения, её примут. Может быть, не с распростёртыми объятиями, но примут.
Главное для Швеции это ресурсы. Линде открыл настольную папку, где хранились экономические сводки за последний год. Норвегия: медь, алюминий, молибден, сера, рыба, гидроэнергия. Через Нарвик шведская железная руда уходила в Германию, но после войны этот поток можно будет перенаправить в Швецию. Дания это замечательное сельское хозяйство, скот, масло, бекон, а главное контроль над проливами. Если Швеция получит Датские проливы, Балтика станет её внутренним морем. Ни один корабль не войдёт и не выйдет без разрешения Стокгольма.
Линде сделал пометку: «Министерству экономики запросить подробные данные о норвежских гидроэлектростанциях и датских сельскохозяйственных мощностях. Оценить стоимость восстановления портовой инфраструктуры».
Он знал, что министерство торговли (Handelsdepartementet) будет против, так как слишком много рисков, слишком большие расходы. Но если Швеция не возьмёт эти ресурсы сейчас, их возьмут другие.
Он поднялся из-за стола, подошёл к окну и посмотрел на заснеженную набережную. Время работало против Швеции. Каждый день, пока немцы ещё держались, был днём упущенных возможностей. После войны, когда Европа будет перекраиваться заново, маленькой нейтральной стране придётся принимать правила, установленные победителями. Но если Швеция придёт на освобождённые территории первой, если она предложит Норвегии и Дании не оккупацию, а протекторат, если она сможет убедить союзников, что северный порядок нужен им не меньше, чем ей, то тогда у Стокгольма появится рычаг. Линде вернулся к столу и взял телефонную трубку.
«Соедините меня с немецким посольством. Я хочу говорить с господином Томсеном. Да, сегодня. Чем скорее, тем лучше».
Он знал, что немецкий посол в Стокгольме ещё не получил инструкций из Берлина о возможной капитуляции, но он также знал, что немцы уже ищут пути сохранить хоть что-то. Золото Швеции это то, что им нужно, а Норвегия и Дания, это то, что они всё равно потеряют.
Прежде чем ехать в посольство, Линде написал короткую записку в Министерство торговли (Handelsdepartementet) на имя министра Фритьофа Домё.
«В связи с изменением военно-политической ситуации в Скандинавии, прошу подготовить сводку по следующим позициям:
1) Оценка стоимости восстановления портовой инфраструктуры Норвегии (Осло-фьорд, Берген, Тронхейм, Нарвик) с указанием сроков и необходимых материалов.
2) Перечень норвежских промышленных объектов, представляющих интерес для шведской экономики (гидроэлектростанции, рудники, рыбоперерабатывающие заводы).
3) Оценка сельскохозяйственного потенциала Дании и возможности его использования для покрытия продовольственных нужд Швеции в послевоенный период.
4) Анализ транспортных коридоров через Датские проливы и их значение для шведского экспорта.
Прошу подготовить материалы в трёхдневный срок. Линде». Он сложил лист, запечатал его в конверт с гербом министерства и отдал курьеру. Теперь оставалось только ждать ответа из немецкого посольства, и молиться, чтобы время, которое он собирался купить за золото, не было потеряно.
Утро, Энерот идет на службуЯ выхожу из дома родителей в четверть восьмого, и декабрьский Стокгольм встречает меня морозной тишиной. Термометр за окном показывал минус восемь, когда я спускался по лестнице, и сейчас этот холод кусает щёки, заставляет прятать подбородок в шарф. Небо над городом чистое, высокое, того особенного зимнего оттенка, который шведы называют vinterblå — зимняя синева. Снег, выпавший на прошлой неделе, уже утрамбован в плотный наст, и мои ботинки оставляют на нём отчётливые следы. Я иду по Strömgatan к набережной, и каждый шаг отдаётся хрустом, который в утренней тишине кажется неестественно громким. Город просыпается медленно, редкие прохожие кутаются в пальто, из труб поднимается лёгкий дым, и где-то далеко, со стороны Слюссена, доносится гудок паровоза, это первый звук нового дня.
У ворот особняка, где Strömgatan упирается в набережную, уже стоит цветочница. Это Эльза, старушка, которую я помню с детства. Она в ватном жакете поверх нескольких слоёв платьев, на голове платок, завязанный по-крестьянски, лицо красное от мороза. Корзина у неё сегодня небогатая, лишь несколько пучков сухоцветов, вязанка хворосту и жалкие веточки можжевельника, которые она пытается выдать за рождественские украшения.
«God morgon, барон, — говорит она, приседая в книксене. — Купите веточку? Пятнадцать эре. Сегодня последние, завтра привезут новые».
Я достаю монету в двадцать эре, беру можжевельник и машу рукой, когда она пытается дать сдачу.
«Оставьте себе, фру Эльза. С наступающим Рождеством».
Она кланяется, улыбаясь беззубым ртом, и я иду дальше, чувствуя, как иголки пахнут лесом и почему-то детством.
Я сворачиваю в Королевский сад — Kungsträdgården. По утрам здесь всегда пусто, летние кафе заколочены до весны, фонтаны под чехлами, и только голые липы тянут свои ветви к небу, как чёрные вены. Аллеи посыпаны песком и городские службы стараются, хотя снега в этом году меньше, чем обычно. Погода стоит сухая, и песок не превращается в слякоть, а лежит ровным серым слоем, похрустывая под ногами. У южного входа в парк, на скамейке, которая не используется по назначению уже месяц, сидит чистильщик обуви. Мужчина лет пятидесяти, в засаленной куртке, с ящиком, где стоят баночки с ваксой и щётки. Он встаёт, когда видит меня, но я не останавливаюсь, ботинки после вчерашней чистки ещё выглядят прилично.
"В другой раз", — говорю я, и он кивает, не обижаясь. Чистка обуви здесь стоит тридцать эре, и он, наверное, уже знает, что бароны из этого дома редко пользуются его услугами. Его клиенты конторские служащие, младшие лейтенанты, приезжие, но он всё равно здоровается каждый день.
На углу Биргер Ярлсгатан, уже в двух шагах от штаба, я встречаю полицейского. Тот самый, что всегда дежурит на этом маршруте — высокий, худой, с лицом, которое трудно запомнить. Сегодня он в длинном сером пальто и фуражке с кокардой, и его дыхание облачками пара тает в морозном воздухе. Он козыряет мне, я киваю в ответ.
«Холодно, барон, — говорит он, и я слышу в его голосе не жалобу, а констатацию факта. — Зато сухо. Дороги хорошие».
Я соглашаюсь. В Стокгольме 1944-го дороги чистят исправно, военное положение требует, чтобы патрули и военные грузовики могли проехать в любую погоду. Полицейский провожает меня взглядом, и я чувствую, как он поворачивается, проверяя, всё ли в порядке на его участке. В городе, который не знает войны, полиция больше следит за порядком, чем за преступностью, и это порядок меня устраивает.
Я подхожу к серому гранитному зданию на Биргер Ярлсгатан, 26. У входа, как всегда, стоит унтер-офицер в шинели и с винтовкой за спиной. Он козыряет, я показываю пропуск, и он кивает, пропуская меня внутрь. В вестибюле тепло, пахнет сухими чернилами, мастикой и чем-то ещё, кофе, наверное, из канцелярии на первом этаже. Я снимаю пальто, вешаю его на вешалку, иду к лестнице. Метлахская плитка под ногами гудит от шагов, и этот звук, ровный и привычный, вводит меня в ритм дня. Сегодня будет много работы. Сводки из Норвегии, докладные о передвижениях советских войск в Прибалтике, может быть, новое задание от майора Линда. Но сначала я пью кофе. В буфете на втором этаже его варят из желудей, и чашка стоит 20 эре. Настоящий кофе, говорят, можно найти только у немцев в посольстве, но я не жалуюсь. Желудёвый кофе это тоже Швеция, которая выстояла и которая, я надеюсь, станет сильнее.
На службеЯ вхожу в штаб ровно в восемь, когда майор Линд ещё не пришёл, и в кабинете пахнет воском и старыми бумагами. Форма моя — китель защитного цвета, шведского образца, с нашивками прапорщика на рукавах, брюки-галифе, начищенные до зеркального блеска ботинки, ремень с пряжкой, на которой выбиты три короны. В нагрудном кармане лежат: карандаш, маленький блокнот, пропуск. На вешалке у двери висит фуражка с кокардой, которую я надеваю, только когда выхожу из здания. В кабинете я снимаю китель и остаюсь в рубашке защитного цвета с закатанными рукавами, так здесь принято, когда нет начальства. На столе передо мной аккуратной стопкой лежат входящие бумаги, которые я должен разобрать до прихода майора. Сегодня их больше обычного: сводки с фронтов, донесения разведки, запросы из министерства иностранных дел.
Я беру первую папку, перевязанную бечёвкой, с грифом «Hemlig» — секретно. Внутри лежат телеграммы из Лондона, переданные через военного атташе. Союзники завершают Арденнскую операцию. После того как 16 декабря немцы начали наступление, американцы 18 декабря перебросили к Бастони 101-ю воздушно-десантную дивизию, и теперь немецкие танки завязли в обороне, неся тяжёлые потери от союзной авиации. Я читаю строчки, напечатанные на тонкой, почти прозрачной бумаге, и чувствую, как под пальцами шуршит канцелярская пыль. Немцы бросили в Арденны последние резервы, и это наступление уже выдыхается. Я делаю пометку в блокноте:
«Западный фронт - стабилизация. Немцы исчерпали наступательный потенциал». Потом перехожу к следующей сводке.
Сводка с Восточного фронта приходит из Хельсинки, от нашего военного атташе, который поддерживает связь с финским командованием. Советские войска завершают осаду Будапешта, 26 декабря город будет полностью окружён, и 150 тысяч немецких и венгерских солдат окажутся в котле. На Висле 1-й Белорусский фронт сосредоточивает силы: по данным разведки, более двух миллионов человек, тысячи танков, артиллерию. Наступление ожидается в середине января. Я провожу пальцем по карте, которая лежит у меня на столе, от Варшавы до Одера всего 500 километров, и если русские прорвут оборону, они могут выйти к Берлину за месяц. Я записываю цифры: 2 миллиона солдат, 6 тысяч танков, 9 тысяч орудий. Сравниваю с немецкими силами на этом участке, которые в три раза меньше. Война на востоке приближается к концу, и это конец будет кровавым.
Следующая папка донесения из Норвегии. Немцы снимают войска с позиций в Финнмарке, на самом севере, и отходят к Киркенесу, который русские освободили в октябре. В Нарвике, по данным наших агентов, началась эвакуация немецких складов, но идёт она медленно, с бюрократическими проволочками. Я делаю пометку:
«Норвегия — немецкое присутствие сокращается. Портовая инфраструктура в Нарвике, Бергене, Тронхейме требует оценки для возможного восстановления».
Эта пометка пойдёт в докладную записку для отца, а может быть, и для графа Линде. Я знаю, что в министерстве уже думают о том, что будет с Норвегией после войны, и я думаю об этом тоже.
К десяти часам в кабинет входит майор Линд. Он в кителе, при орденах, среди них финский Крест свободы, полученный за Зимнюю войну, и с папкой под мышкой. Его левая рука плохо сгибается, и он кладёт папку на стол правой, морщась от утренней боли.
«Энерот, что у нас сегодня?»
Я протягиваю ему подготовленные сводки, кратко пересказываю главное: Арденны, Будапешт, Висла, Норвегия. Линд слушает, не перебивая, потом кивает.
«В Норвегию пойдёт отдельная записка. Для Военного совета. Подготовьте к обеду».
Он садится за свой стол, открывает папку и погружается в чтение, а я возвращаюсь к своим бумагам.
Ровно в двенадцать мы спускаемся в столовую для младших офицеров. Комната на первом этаже, с низким потолком и длинными столами, накрытыми белыми скатертями с пятнами от чернил, которые не отстирываются. В углу находиться стойка с подносами, где раздают еду. Сегодня на обед: гороховый суп-пюре (40 эре), отварной картофель с селёдкой (50 эре) и компот из сухофруктов (20 эре). Линд берёт поднос, садится напротив меня, и мы едим в тишине, которую нарушает только звон вилок и приглушённый говор соседей. Форма у Линда такая же, как у меня, только на погонах, две звезды майора, а на левом рукаве нашивка за ранение, полученное в Финляндии. Он ест медленно, с той основательностью, какая бывает у людей, знающих цену еде. Я смотрю на него и думаю о том, что через месяц, когда русские пойдут на Берлин, всё это суп, картошка, тишина столовой покажется нам далёким сном.