Там, где гнутся дубы - 1
- -
- 100%
- +
После обеда Линд уходит в курилку, а я возвращаюсь в кабинет, чтобы закончить записку по Норвегии. Сажусь за свой стол, беру перьевую ручку, макаю в чернильницу, стоящую в медном подстаканнике. Бумага плотная, с водяными знаками «Försvarsstaben» штаб обороны. Я пишу ровным, уставным почерком, выводя каждую букву:
«Господину генерал-лейтенанту Энероту. По данным военной разведки, немецкое присутствие в Норвегии сокращается. Портовая инфраструктура в Нарвике, Бергене, Тронхейме и Осло-фьорде требует инспекции для оценки возможности её использования шведскими вооружёнными силами в случае изменения статуса норвежской территории. Прошу разрешить подготовку оперативного плана по развёртыванию шведских частей в указанных портах в течение 72 часов после получения соответствующего распоряжения правительства».
Я ставлю подпись, дату, складываю лист в конверт и откладываю для отправки. За окном уже темнеет, и в кабинете зажигают лампы под зелёными абажурами, которые отбрасывают жёлтый свет на стопки бумаг, карты и портрет короля на стене.
— Прапорщик Энерот, зайдите ко мне.
Голос майора Линда прозвучал из его кабинета, когда я уже собирал разобранные за день сводки в аккуратную стопку. Я поднялся из-за своего стола, поправил воротник рубашки и, коротко постучав в притворённую дверь, вошёл. Линд сидел за своим письменным столом, заваленным картами и папками с грифом «Hemlig». Настольная лампа с зелёным абажуром отбрасывала жёлтый свет на его лицо, делая глубокие морщины у глаз ещё заметнее. Левая рука, плохо сгибающаяся после финского ранения, лежала на столе поверх развёрнутой карты Стокгольмского гарнизона. Он не поднял головы, когда я вошёл, продолжая водить карандашом по линиям укреплений.
— Закройте дверь, — сказал он, и я подчинился.
Линд отложил карандаш и наконец посмотрел на меня. В его взгляде не было ничего, кроме привычной сухой деловитости, но я заметил, как он окинул меня с ног до головы, проверял форму, выправку, готовность к неожиданному приказу. Я стоял навытяжку, чувствуя, как под кителем напряглись плечи.
«Завтра в семь утра, — сказал он, откидываясь на спинку кресла, — вы отправитесь в расположение 4-й пехотной дивизии. Генерал Карл Август Эренсверд проводит командно-штабные учения на полигоне. Вы будете присутствовать как наблюдатель от штаба Военного совета».
Он выдвинул ящик стола, достал сложенный вчетверо лист бумаги и протянул мне.
«Это предписание. В нём сказано всё, что нужно знать генералу и его адъютанту. Ваша задача фиксировать всё, что сочтёте важным, и представить мне письменный доклад».
Я взял предписание, пробежал глазами: герб штаба, подпись майора, сухая формулировка «для ознакомления с тактическими методами ведения оборонительных действий в условиях лесной и пересечённой местности».
Линд добавил, когда я прятал бумагу в нагрудный карман: «Генерал Эренсверд просил прислать молодого офицера со свежим взглядом. Вы подходите. Я доложил ему, что вы интересуетесь вопросами тактики и имеете аналитические способности. Не опозорьте штаб».
В его голосе не было угрозы, скорее напоминание о том, что моя репутация, только начинающая складываться, теперь зависит от того, как я проявлю себя завтра.
— Казармы дивизии расположены в Юрсхольме, — продолжал Линд, разворачивая карту так, чтобы мне было видно. — Оттуда вы проследуете на полигон в районе Ерфьеллы. Дорога займёт около часа, если не будет снегопада. Я распорядился, чтобы вам выписали бензин на полный бак, лимит на спецпоездки. Учения начнутся в девять, вы должны быть на месте раньше, чтобы успеть представиться генералу. Его адъютант встретит вас у ворот. Вопросы есть?»
Я покачал голову. Вопросов не было. Только внутри, где-то под рёбрами, шевельнулось то самое чувство, которое я научился распознавать в этой новой жизни: не страх, а предвкушение. Проверка.
Линд кивнул, давая понять, что разговор окончен. Я повернулся, чтобы выйти, но его голос остановил меня у порога:
— Энерот.
Я обернулся. Майор снова взял в руки карандаш, но не опустил его на карту.
«Генерал Эренсверд старый солдат. Он не терпит пустых фраз и не любит, когда ему рассказывают сказки. Если вы увидите что-то, что идёт не так, запишите, потом подумайте и только потом говорите, в докладе, не раньше».
Он помолчал секунду, и я понял, что это не инструкция, это совет. Самый ценный, какой он мог мне дать.
«Будет исполнено, господин майор», — ответил я и вышел, притворив за собой дверь.
Я вышел из штаба в шестом часу, когда зимний Стокгольм уже давно погрузился в сумерки. Фонари на Биргер Ярлсгатан горели ровным жёлтым светом, отражаясь в начищенном снегу, который успели утрамбовать дворники. Мороз стоял градусов семь, и редкие прохожие шли быстро, кутаясь в воротники пальто. Я решил пройтись пешком, после долгого дня в душном кабинете хотелось глотнуть воздуха. На углу Биргер Ярлсгатан и Кунгсгатан я остановился у табачной лавки. Витрина её была тускло освещена, и я увидел на прилавке жестяные коробки с сигарами «John Silver». Лавочник, узнав меня, кивнул и предложил две гаванские сигары, последние из довоенного запаса, по 2 кроны 25 эре каждая. Я взял одну для себя и одну для отца.
На Стуребрун, где мост перекинут через Норрстрём, я пересёк набережную и вышел к Королевскому саду. Здесь было совсем пусто, летние кафе заколочены, фонтаны под чехлами, и только голые липы тянули свои ветви к чёрному небу, похожие на сплетение вен. Я шёл по аллее, посыпанной песком, и думал о сегодняшнем разговоре с Линдом. Завтрашняя поездка в Юрсхольм, это не просто учения, это проверка. Генерал Эренсверд, старый солдат, который командовал шведскими добровольцами в Финляндии, не станет церемониться с молодым прапорщиком из штаба. Я должен был быть готовым смотреть, слушать и запоминать.
Перед выходом из парка я встретил чистильщика обуви, который уже собирал свой ящик. Он окликнул меня: «Барон, позволите почистить? Тридцать эре, и ботинки будут как зеркало».
Я посмотрел на свои ботинки, они ещё держали утреннюю чистку, но я всё равно кивнул. Мужчина ловко прошёлся щётками, нанёс ваксу, растёр её тряпкой, и через минуту кожа блестела в свете фонаря. Я дал ему крону и не взял сдачи. Он поблагодарил, улыбнувшись беззубым ртом, и я пошёл дальше, к Стрёмгатан, где в окнах особняка уже горел тёплый свет.
Дома я застал отца в гостиной у камина. Он сидел в кресле с газетой «Svenska Dagbladet» и курил сигару. Мать возилась в столовой, где уже накрывали на ужин. Я снял пальто, повесил его в прихожей, достал из кармана вторую сигару и протянул отцу.
«В лавке на углу взял. Довоенные, говорят».
Генерал взял сигару, повертел в пальцах, понюхал. «Хороший табак. Спасибо, Карл». Он отложил газету и посмотрел на меня.
«Линд говорил, что завтра посылает тебя к Эренсверду, это хорошо. Эренсверд настоящий офицер, учись у него».
За ужином мы сидели в малой столовой, где портреты предков смотрели с дубовых панелей. Мать накрыла на три прибора: белая скатерть, тяжелое серебро, свечи в подсвечниках. На столе были: заливная рыба (1 крона 50 эре за порцию), отварной картофель с укропом, жаркое из свинины с яблоками (4 кроны), и на десерт подала яблочный пирог с ванильным соусом, который мать берегла к выходным. Еда была простой по военным меркам, но дом держался своих традиций. Отец нарезал мясо, мать разливала молоко, и я смотрел на них, чувствуя, как этот вечерний ритуал возвращает меня к чему-то давно забытому, к тому, что в моей прошлой жизни у меня не было.
Разговор за столом шёл о завтрашних учениях, о том, как Линд ворчал на новую форму, которую выдали вместо старой, о том, что в городе слышали дальние раскаты, то ли грозу, то ли взрывы на военном складе в Сёдертелье.
Отец рассказывал, что в министерстве ходят слухи о том, что немцы могут уйти из Норвегии раньше, чем ожидалось, и что правительство готовит планы на случай, если норвежцы попросят помощи.
«Попросят ли?» — спросила мать, и отец пожал плечами.
«Не знаю. Но мы должны быть готовы».
Я слушал и молчал. Мои собственные мысли о Норвегии, о золоте, о том, что я сказал дяде Линде на дне рождения, оставались при мне, пока не время.
После ужина мы перешли в гостиную, где мать подала кофе, настоящий, бразильский, который ей удалось достать через знакомых в порту.
Чашка стоила 2 кроны 50 эре, но она считала, что вечер стоит того. Я заварил себе, добавил молока, сел в кресло у камина. Отец раскурил подаренную сигару, и дым потянулся к потолку, смешиваясь с ароматом горящих дров. Мать достала вязание, она всегда что-то вязала, когда мы собирались вместе, и мы сидели молча, каждый со своими мыслями. Я смотрел на огонь и думал о завтрашнем дне. О том, что увижу генерала Эренсверда, который воевал в Финляндии, когда настоящий Карл был ещё мальчишкой. О том, что мне предстоит смотреть на учения, запоминать, анализировать, а потом писать доклад, который ляжет на стол майора Линда, и может быть, от этого доклада будет зависеть что-то большее, чем просто оценка моей работы.
Когда часы на камине пробили десять, мать сложила вязание и пожелала нам спокойной ночи. Отец загасил сигару, поднялся из кресла и, проходя мимо, остановился.
«Карл, — сказал он, — ты хорошо держишься. Линд доволен. Эренсверд будет тебя проверять. Не подведи».
Я поднял голову. «Не подведу, отец». Он кивнул, положил руку мне на плечо на секунду и вышел. Я остался у камина, глядя, как догорают последние угли. Завтра утром я сяду в машину и поеду в Юрсхольм, а сегодня я просто был дома, среди своих и этого было достаточно.
На учения
Утро. Дорога в Юрсхольм. 19 декабря, вторникБудильник прозвенел в шесть, когда за окном было ещё черно. Я скатился с кровати, чувствуя, как холодный воздух из нетопленной спальни обжигает лицо. Надел форму, в столовой внизу мать уже поставила на стол овсяную кашу с брусничным вареньем (35 эре), стакан молока и чашку эрзац-кофе (20 эре). Я проглотил всё за десять минут, накинул шинель и вышел на улицу. Мой Volvo PV51 стоял у ворот особняка на Strömgatan 14, покрытый тонким слоем инея. Двигатель завёлся с пол-оборота, и я вырулил на набережную, направляясь к северу. До Юрсхольма, где располагался штаб 4-й пехотной дивизии, было около 12 километров — сначала по набережной до моста, потом через Эстермальм и дальше, мимо заснеженных полей, где редкие фонари разгоняли зимнюю мглу.
Штаб генерала Эренсверда. Юрсхольм, 8:15 утра.Штаб 4-й дивизии располагался в старом особняке на окраине Юрсхольма — двухэтажном здании из красного кирпича, построенном ещё в конце прошлого века для какого-то промышленника. У ворот меня встретил дежурный капитан, проверил предписание и указал, где припарковаться. Внутри пахло воском и табаком, на стенах висели карты Стокгольмского гарнизона и портрет короля Густава V. Генерал Карл Август Эренсверд ждал меня в своём кабинете — каморке с низким потолком, заваленной бумагами и полевыми телефонами. Ему было пятьдесят два, но выглядел он старше: седой, сухой, с острым взглядом человека, который в 1939-м командовал шведскими добровольцами в Финляндии и вынес оттуда не только орден, но и привычку не тратить слов.
Я вытянулся во фрунт, вручил предписание. Эренсверд прочитал, отложил в сторону и сказал: «Прапорщик Энерот. Майор Линд пишет, что вы интересуетесь тактикой. Хорошо. Сегодня посмотрите, как мы работаем. Только никаких сказок. Если увидите, что идёт не так, то запишите. Потом скажете».
Он надел фуражку, накинул шинель, и мы вышли на улицу. Мороз щипал лицо, снег под ногами скрипел, и где-то вдалеке уже слышался гул грузовиков — дивизия готовилась к выходу на полигон.
Генерал, не оборачиваясь, бросил: «У нас три бригады, инженерная бригада придана. Всего 9900 человек. Мало, но для обороны Стокгольма хватит. Если будем воевать умно». Я кивнул, хотя он не смотрел. «В прошлый раз, в Финляндии, я воевал умно. Меня это не спасло от пули, но спасло дивизию. Запомните, прапорщик: войну выигрывает не тот, у кого больше пушек, а тот, кто умеет их ставить в нужном месте». Мы сели в его штабную машину — открытый Volvo PV с брезентовым верхом и колонна грузовиков потянулась на запад, к полигону в Ерфьелле. Расстояние от Юрсхольма до Ерфьеллы составляло 22 километра, и дорога заняла около часа.
На полигоне, в заснеженном поле между соснами, развернулись артиллеристы. Я насчитал 117 полевых орудий, сведённых в шесть дивизионов. Это были 75-мм пушки m/02 — старые, ещё с прошлого века, но, как объяснил мне командир дивизиона, капитан Халльберг, вполне надёжные. Каждое орудие весило около тонны, стреляло 6,5-килограммовыми снарядами на расстояние до 9 километров. Тягачами служили старые *Volvo ТРВ* — неуклюжие, с деревянными кабинами, но для шведских лесных дорог они годились. Я смотрел, как расчёты, одетые в белые маскировочные халаты, выкатывают пушки на позиции, и думал о том, что через полгода, когда немцы уйдут из Норвегии, эти старые орудия могут оказаться там, где никто не ждёт шведскую артиллерию.
Халльберг, заметив мой интерес, подвёл меня к батарее, которая готовилась к стрельбе. «Снарядов у нас мало, — сказал он, не скрывая горечи. — Для учений дают по пять на ствол. В бою — хорошо, если будет тридцать. Но мы экономим. Война, сами знаете, не кончилась». Я спросил: «А что с тягачами? На все дивизионы хватает?» Он усмехнулся. «Хватает, но если русские пойдут на Стокгольм зимой, дороги заметёт — наши грузовики не пройдут. Тогда придётся бросать пушки. Или тянуть лошадьми». Я запомнил это. Логистика. В моей прошлой жизни я был промышленником, и я знал: без тягачей артиллерия — это просто груда металла, которую враг возьмёт на втором часу наступления.
В глубине леса, укрытые маскировочными сетями, стояли одиннадцать орудий тяжёлой артиллерии. Семь из них были 105-мм гаубицами m/40 — новые, с длинными стволами и щитами, защищавшими расчёты от осколков. Остальные четыре — 150-мм гаубицами m/14, старыми, но всё ещё грозными. Каждая весила почти три тонны, и тягали их мощные *Scania-Vabis L10* — первые дизельные грузовики, которые только начали поступать в армию . Я подошёл к одному из них, провёл рукой по борту. 5,6-литровый двигатель, 90 лошадиных сил, полная масса до 8,5 тонны. Для 1944 года — солидно. Капитан Линдгрен, командир тяжёлого дивизиона, погладил крыло своего грузовика с гордостью отца: «Эти пройдут везде. Немцы такие же делают, но наши лучше. Только вот...» — он понизил голос, — «горючего на них дают в обрез. Если придётся стрелять, грузовики бросят, пушки на конной тяге повезут. А лошади, барон, не везде пройдут».
Я посмотрел на карту, разложенную на капоте. Отсюда до Стокгольма — 20 километров по прямой. Если враг прорвётся через шхеры, эти одиннадцать орудий — последний рубеж перед столицей. Но чтобы они выстрелили, нужно, чтобы их успели вывезти на позиции. А лошади, которых в дивизии было 3126, тянут пушки со скоростью пешего хода. Я спросил: «А если противник пойдёт в обход? С востока, через Ваксхольм?» Линдгрен пожал плечами. «Тогда мы не успеем. И никто не успеет». Я записал это в блокнот. Потом, когда буду писать доклад, я отмечу: тяжёлая артиллерия хороша, но мобильность — проблема. Войну выигрывает тот, кто успевает первым.
На опушке леса, где дорога выходила к замёрзшему озеру, стояли восемь зенитных орудий. Это были знаменитые 40-мм пушки Bofors L/60 — те самые, которые Швеция продавала всем воюющим сторонам и которые считались лучшими в своём классе . Каждое весило 2100 кг, стреляло 120 снарядами в минуту на высоту до 2500 метров . Расчёты в белых маскировочных халатах крутили штурвалы наводки, и стволы синхронно двигались за облаками. Я стоял рядом и смотрел на эту чёткую, отлаженную работу. Восемь стволов. На всю дивизию — восемь стволов. Если русские пошлют на Стокгольм сотню бомбардировщиков, а у них на Балтике были сотни, — эти восемь пушек собьют от силы десяток. Остальные пройдут.
Сержант, командовавший батареей, молодой парень с обветренным лицом, заметил мой взгляд и сказал: «Мало нас, барон. Но мы бьём точно. В прошлом году на учениях сбили три мишени из восьми. Это хороший результат». Я не стал спорить. Три из восьми — это хорошо для полигона. В бою, когда сверху валит армада, а ты стоишь один в поле, три из восьми — это приговор. Я записал в блокнот: «ПВО дивизии — критически недостаточно. Требуется усиление как минимум до 24 стволов на дивизию». Потом, когда буду передавать доклад Линду, я скажу об этом прямо. Возможно, меня назовут паникёром. Но я видел, что будет через сорок лет, когда советская авиация будет господствовать в Балтике, а шведские зенитки будут стоять теми же восемью стволами на дивизию. Этого не должно повториться.
В овраге, где дорога делала крутой поворот, я нашёл противотанковый дивизион. Сорок пять орудий — 37-мм пушки m/38 Bofors. Их прозвали «колотушками» за характерный звук выстрела. В 1940-м, когда они были новыми, это было грозное оружие. В 1944-м, когда немцы уже обзавелись «Тиграми» с броней в 100 мм, а русские выкатили ИС-2, который нашу 37-мм пушку не замечал, эти орудия устарели. Капитан Эрландер, командир дивизиона, объяснял мне это без обиняков: «Против Т-34 ещё можем. Если подпустить метров на триста и бить в борт. А против тяжёлых — только из засады, с близкой дистанции. И то не факт».
Утро выдалось ясным и морозным, градусов восемь, не больше. Солнце, поднявшееся над соснами, светило в спину, отбрасывая длинные синие тени от каждой сосны, от каждого солдата, от каждого орудийного ствола. Снег скрипел под ногами с тем особенным, хрустальным звуком, который бывает только в сухой мороз. Дивизия с утра занимала оборону. Инженерная бригада, вооружённая экскаваторами и бульдозерами Scania-Vabis, рыла окопы полного профиля — траншеи уходили в мёрзлую землю, и стальные ковши выскребали её с тяжелым, надсадным рёвом. Солдаты в белых маскировочных халатах, накинутых поверх серо-зелёных мундиров m/1939 , только помогали лопатами — рыть мёрзлый грунт вручную было делом непосильным. Каждую инженерную роту прикрывали два дивизиона полевой артиллерии — по 18 орудий в каждом. 37-мм противотанковые пушки, которые я видел ещё вчера, стояли на запасных позициях, замаскированные ветками.
Позади, на закрытых огневых позициях, тяжелая артиллерия вела огонь по условному наступающему врагу. Гул канонады раскатывался над лесом, и после каждого выстрела в морозном воздухе повисало облако дыма, которое ветер медленно разрывал в клочья. Я стоял на наблюдательном пункте рядом с командиром артполка, подполковником Эрландером, и смотрел, как рвутся снаряды на заснеженном поле в трёх километрах впереди. Чёрные столбы взрывов вздымались вверх, и через несколько секунд до нас доходил тяжёлый, раскатистый звук, который чувствовался не ушами, а грудью. «Хорошо кладут», — сказал Эрландер, опуская бинокль. Я кивнул. На дивизию в 9900 человек приходилось 72 ствола полевой артиллерии и 45 противотанковых пушек — неплохо по меркам 1944 года.
После обеда всё переменилось. Инженеры, получив приказ, проделали проходы в минных заграждениях, которые сами же поставили утром. Теперь бригады пошли вперёд, развернувшись в боевые порядки. В каждой бригаде было по три батальона. Пехотинцы двигались цепями, перебежками, падая в снег и снова поднимаясь. В их рядах я заметил снайперов, они держались чуть позади, в белых маскхалатах, с оптическими прицелами на винтовках m/96 . Пулемётчики с Kulspruta m/41 на низких треногах перекатывали свои позиции следом за наступающими. Полевая артиллерия, снявшись с позиций, катила свои стволы в боевых порядках батальонов — расчёты, взмокшие даже на морозе, толкали орудия, цепляли их к грузовикам Scania-Vabis, и всё это месиво из людей, техники и лошадей двигалось вперёд.
И тут случилось то, чего не ждали. Где-то впереди, на фланге наступающей бригады, глухо ударил взрыв. Я поднял бинокль и увидел чёрный дым, взметнувшийся над белым полем. Потом ещё один. Мины. Свои же мины, которые, видимо, не все успели снять. Я слышал, как по цепочке передают команду: «Стоп! Сапёров вперёд!»
Но было поздно. На поле уже лежали люди. Один офицер, как мне сказали потом, лейтенант из второй бригады, и с ним четверо пехотинцев. Их несли к дороге на плащ-палатках. Потом подъехал автобус — обычный гражданский автобус, который в армии использовали для перевозки личного состава. Он был выкрашен в защитный цвет, но я узнал старую модель Volvo B10, такие до войны ходили по маршрутам в Стокгольме. Раненых погрузили, и автобус, разворачиваясь на узкой лесной дороге, ушёл в сторону Енчёпинга, где был ближайший военный госпиталь.
К вечеру, когда занятия закончились и дивизия оттягивалась на исходные, я стоял у полевой кухни, где солдаты грели руки над котлами с горячей похлёбкой. Кто-то достал гармонь, и под её нехитрый перебор затянули старую солдатскую песню. Дым от кухни смешивался с паром от варева и морозным воздухом, и кто-то из сержантов, хлопнув себя по ватным штанам, сказал: «Ничего, ребята. При Карле Двенадцатом под Полтавой было хуже. Там у шведов не было ни кухни, ни автобуса». Солдаты засмеялись, и я вспомнил, что читал когда-то: в 1709-м под Полтавой шведская армия действительно голодала, а под стенами крепости полегло больше шести тысяч солдат . Тогда, двести тридцать пять лет назад, шведы были великой державой. Теперь они учились воевать, чтобы защитить свою маленькую страну. И учились, как я видел, неплохо.
Лошади, которых в дивизии было около трёх тысяч голов, паслись в тылу на заснеженном поле, сбившись в плотные табуны, грея друг друга спинами. Но большая часть была в упряжке: они везли орудия, которые не успели пересадить на грузовики, везли ящики со снарядами, полевые кухни, имущество связистов. Я подошёл к одной такой упряжке — два коренника, покрытые испариной после дневной работы, тяжело дышали, опустив морды к снегу. Возница, пожилой фурир, сидел на передке и курил самокрутку.
«Хорошие лошади?» — спросил я.
Он посмотрел на меня усталыми глазами.
«Лучше бы грузовиков дали, барон. А эти... они тоже живые. Их жалко».
Я смотрел на лошадей, на пар, поднимающийся от их разгорячённых спин, и думал о том, что шведская армия — это армия переходного времени. Половина на колёсах, половина на конной тяге. Как сама Швеция — между прошлым, где она была империей, и будущим, где она должна выжить.
Стрём, заметив мой интерес, подошёл и сказал: «Барон, вы из штаба. Скажите, когда дадут новые грузовики? Мы уже год ждём». Я не знал, что ответить. В моей прошлой жизни я был промышленником, и я знал: *Scania* работала на пределе, выполняя военные заказы. Новые грузовики будут, но не завтра. И не послезавтра. А война, которая идёт в Европе, кончится раньше, чем шведская армия получит всё, что ей нужно. Я записал в блокнот: «Моторизация дивизии недостаточна. 683 грузовика на 9900 человек — это 14 человек на машину. При движении на дальние расстояния скорость будет определяться лошадьми, а не моторами». Потом я добавил: «Необходимо увеличить количество грузовиков хотя бы до 1200, чтобы полностью отказаться от конной тяги». Я знал, что это нереально. Но я должен был написать.
К трём часам, когда солнце уже начало клониться к закату, Эренсверд собрал командиров на командном пункте. На карте, разложенной на раскладном столе, были отмечены позиции дивизии: пехота — в окопах на опушке леса, артиллерия — на закрытых позициях за холмом, противотанковые пушки — на флангах, зенитки — на высотах, прикрывающих дороги. Связь между ними держалась на полевых телефонах — катушки с кабелем, которые мотали связисты, продираясь сквозь сугробы. Рации были только у штаба дивизии и у командиров бригад. Всё остальное — голосом, посыльными, телефоном.
Я стоял в стороне, слушал, как Эренсверд отрабатывает сценарий: «Противник прорвал передовую линию обороны, движется к Стокгольму. Наши резервы — на левом фланге. Вопрос: успеем ли мы перебросить тяжёлую артиллерию на угрожаемое направление?» Командир артиллерии ответил: «Если дороги чистые — да. Если снегопад — нет. Наши тягачи не пройдут по целине». Эренсверд повернулся ко мне: «Прапорщик, вы что скажете?» Я замялся на секунду, потом выпалил: «Господин генерал, у вас есть 3126 лошадей. Если грузовики не пройдут, поставьте пушки на сани. Лошади пройдут везде, где пройдёт пехота». В комнате стало тихо. Эренсверд смотрел на меня долгую минуту, потом усмехнулся. «Не дурак. Запишите». Я записал.
Когда учения кончились и командиры разошлись, Эренсверд подозвал меня к карте. «Что ещё, прапорщик? Вы что-то не договорили». Я посмотрел на карту, на лес, на заснеженные поля, и сказал то, что думал весь день: «Господин генерал, ваши люди готовятся к войне, которая была десять лет назад. Окопы, лошади, 37-мм пушки. А немцы и русские уже воюют мотором и манёвром. Если враг пойдёт на Стокгольм, он пойдёт не через лес, где вы его ждёте. Он пойдёт по льду, на грузовиках, с авиацией. И он будет быстрее, чем вы успеете перебросить резервы». Эренсверд помолчал, потом сказал: «Что вы предлагаете?»