Рукопись, спрятанная на чердаке. Хроника на историческом фоне с элементами фентези, детектива и эротики

© Аркадий Николаевич Куратёв, 2026

ISBN 978-5-0070-8747-6

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Рукопись спрятанная на чердаке

Хроника на историческом фоне с элементами фентези, детектива и эротики

Все действующие лица, места их пребывания и поступки выдуманы автором

Совпадения случайны

1. Явление отставного беса

В своё время меня звали Асмодей.

Что поменялось? Сейчас я стараюсь поддержать вполне человеческий облик — к чему выделяться? Реабилитаторы по моей просьбе давным-давно убрали две из трех голов и избавили от хромоты — изъяна, не присущего бесам в целом. Обширные обязанности сократили — земные дела сильно изменились, многие коллизии исчезли самостоятельно. Оставили две сферы применения: разрушение семей и покровительство любителям войн, добавили сбор информации — как и всем иным бесам. Но если первая сфера развивается успешно и без моего усердия, то вторая доставляет массу хлопот: число охотников повоевать со временем только растет. В нашей канцелярии это приветствовалось. Война — порок, но задача придать пороку приятную внешность осталась — иначе не вызовешь симпатий у обывателя. Были, есть и будут удачи и разочарования на этом поприще.

Материал, из которого созданы все бесы, также изнашивается со временем. Раньше меня отзывали в нижние слои и «перезаряжали» — загоняли собранный ресурс в новую бесовскую матрицу. Конечно, основательно вычищенный — зачем таскать в себе ненужный для будущей практики хлам? После тестирования техническая служба давала нюхнуть курительной смеси из печени и сердца рыбы, пойманной в Тибре, и я пулей вылетал на поверхность.

В конце девятнадцатого века, когда на землях Испании и Франции особых дел уже не было, я решил потихоньку закруглиться, о чем информировал моё начальство. Мне не стали перечить; сохранили место в моей же канцелярии в статусе свободного агента. Вот тут мне и пришла в голову идея, засесть в каком-нибудь спокойном месте и записать на бумаге впечатления, собранные в последние годы и десятилетия. Я всегда относился к писательству скептически, но вот приспичело самому выплеснуть накопленные мысли на бумагу — словом я ощутил притягательность этого занятия. Когда и кто прочтёт мои записки — не так интересно, но: рукописи никогда не попадают на стол к случайному человеку. Это их свойство. Время от времени мои герои получат слово и будут говорить сами за себя.

Начну издалека: однажды тень Наполеона, измучив своего хозяина, ушла вместе с ним в небытие на острове Святой Елены. Эпицентр всех европейских разборок переместился в Германию, отголоски его слышались в Австрии и на Балканах. Сюда меня и направили — авось, что и обломится — мы же не знаем будущего! Позже я тут и осел. Вышло это совершенно случайно: я пересекся с идущим Альбертом когда уже совсем притих и не жаждал приключений. Считаю, что мне повезло — я получил в тот день покровительство, в котором так нуждался. Во мне он увидел плохо одетого, может быть и нищего голодного старичка, которого отвел в мансарду своего дома. Она была отремонтирована и обустроена без особой роскоши, но меня вполне устраивала. Позднее он временами наведывался, перекидывался парой слов, спрашивал про мои нужды — от помощи я отказывался — и не требовал никаких денег за моё убежище. Лучшая часть наших встреч была посвящена беседам о всякой всячине, в том числе и о его родственниках. Тут мне впервые пришло в голову записать впечатления, для чего я и купил в книжном магазине пару толстых тетрадей и письменные принадлежности. Альберт видел мои упражнения, но ни разу не поинтересовался содержанием записок. Жил я, конечно, не один, а вместе со своей обычной компанией из собаки, кошки и летучей мыши, которые в присутствии Альберта не имели права появляться. Они лежали в комнате, редко нарушая тишину; только мышь вынуждена была летать туда и назад для связи между мной и моими здешними помощниками. Пользовалась она окном, а спала на любом кусочке стены или потолка. Правда, вид висящей головой вниз мыши раздражал кота, но это были мелочи жизни. Пес не обращал внимания. Его позиция была предельно проста: погулять, поесть, лёчь на ковер брюхом с таким расчетом, чтобы видеть всех обитателей сразу и дремать.

Берта, ведавшая чистотой в комнатах Альберта на третьем этаже, то есть прямо подо мной, иногда поднималась в мансарду и делала уборку. Впрочем, я и сам старался соблюдать чистоту и порядок.

Альберт, по приходе, обычно прикладывал палец к губам и произносил «Тс-с!», намекая на посторонние уши. Я кивал в ответ, хотя и знал, что нас никто не подслушивает.

Естественно, из двух семейств, привлекших моё внимание, стал род фон Эрлихов, к которому принадлежал Альберт. Второе семейство определилось само собой.

Подписываюсь: просто Ас.

Ас: однажды я прочёл и запомнил:

«Все заблуждения минувших лет

С нетерпением ждут своих наград.

И высшая из них — одиночество».

Так вот, я дождался одиночества. Правда, соглашаться с выводом о заблуждениях пока не тороплюсь. Более того — записывая свои воспоминания, отдаю в распоряжения читателя себя со всеми достоинствами и недостаткам моих персонажей. Думаю, знакомство и с теми, и с другими будут одинаково полезны.

2. Наше время Отъезд Марко

Ас: Марко Савич собирался в дорогу. Его несчастная страна не знала спокойной жизни: всё время выясняла отношения с соседями. Не случайно именно на Балканах разразилась первая мировая бойня.

Его шефы долго закрывали глаза на здешние усобицы, но, в конце концов, куратор группы отправил письмо из головного офиса с предложением перебраться в более спокойное место. В противном случае Марко лишался контракта: готовилось решение прекратить финансирование программ до конца года. А в странах ЕС всё оставалось на прежнем уровне. Время ещё было, но был ли смысл испытывать судьбу?

Вечером он сказал новость родителям. Отец сделал вид, что обдумывает известие — на самом деле он ожидал, что скажет мать — практика не лезть впереди жены выработалась годами. Мать высказалась сразу и решительно:

— Тебе надо уезжать — мы уже много раз тебе это говорили!

Да, они говорили, но Марко колебался — не так просто оторваться от насиженного места, семьи и родного дома. Да и все планы на будущее связывались с этой страной.

Многое изменилось на глазах: вначале сестра отбыла за океан. Намерение её зрело долго, но случилось всё в одночасье. Спустя пару месяцев пришли первые обнадеживающие известия от её подруги: они нашли кое-какую работу и сумели снять комнату, платить за которую позволял их, хоть и небольшой, но постоянный заработок. У матери отлегло от сердца.

Теперь выходило, что в случае отъезда Марко родители, оставались в Нише одни — сердце за них болело.

— Как же вы здесь будете? Спокойной жизни власть не обещает, Косово рядом. Забыли 2000 год?

Мать пожала плечами:

— Что бы не случилось, мы ничего не сможем изменить. А прожитые годы уже никто не отнимет.

Сидя на старом диване, она замолчала, отведя глаза в дальний угол. Они были скрыты от мира большими очками в черной оправе, не выражая ничего — как бы не обращали на окружающий мир внимания. А может, он и вправду не был достоин её внимания?

Точно такой же взгляд был у её отца. Старый Мирослав, бывший учитель истории, носил простые очки — круглые, старомодные, в металлической оправе. Сидя у окна в гостиной, он смотрел на улицу, вероятно, желая быть в курсе всего происходящего, хотя практически ничего не видел. Именно поэтому взгляд его был неподвижным. Различал контуры, но всех своих узнавал безошибочно. Ближе к вечеру он включал и слушал маленький радиоприемник «Сони», подаренный ко дню рождения: одни и те же станции в одинаковое время. Марко менял в нём батарейки, когда подходил срок. Между слушаниями Мирослав прятал приемник в прикроватную тумбу, верхняя часть которой была занята лекарствами. Мать строго следила за временем их приёма.

Старику общаться в живую было совершенно не с кем: все его сверстники, некогда партизанившие вместе с ним в отрядах Тито, уже ушли в мир иной. Здешний им казался слишком ненадежным, даже в сравнении с тем, который они пережили в молодости.

Только однажды дед поразил своим неожиданным утверждением:

— Империи должны рассыпаться!

Марко ждал продолжения. Дед молчал, перебирая губами, как бы собираясь с мыслями, но мать позвала всех ужинать.

Эта ситуация повторилась еще несколько раз с тем же результатом. В конце концов, Марко решил, что таким образом дед предваряет момент наступления ужина — а что можно было выдумать лучше? Увы, несколько недель спустя его не стало. Не известно, что бы он сказал на семейном совете.

Отец, наклонив голову в сторону жены, подтвердил согласие с ней:

— Уезжай! Так будет лучше тебе и нам.

Так и решили. После недолгих сборов Марко уехал, сложив ноутбук и смартфон в дорожную сумку Dunlop — набирать много вещей не было смысла. В Австрии, где был зарегистрирован офис фирмы, хватало всего, приёмом и размещением занимались уполномоченные менеджеры.

Обычно Марко звонил по вечерам матери, сообщая, где он и как себя чувствует. Отец был занят на работе — ему удалось продлить свой контракт в местной поликлинике. Для семейного бюджета это было существенная статья дохода. На будущее Марко твердо решил отправлять родителям раз в месяц пусть и скромные, но вполне ощутимые суммы денег. Для улучшения качества жизни — так это называлось. Этими деньгами, конечно, по своему усмотрению распоряжалась мать.

Дорогой вспоминалась реплика деда про империи: да, они распались, но народы, города, языки и культуры сохранились. И Ниш, и Штайр, в который ехал Марко, были некогда городами могучей Австро-Венгрии с её императорами и императрицами. Теперь принято выбирать президентов, но так ли изменился мир их обывателей? Не зря же замечено: « На луну собаки воют всюду одинаково».

В пользу Австрии было и то, что немецкий язык Марко уже знал достаточно: мог не только работать на компьютере, но и объяснятся.

Дежана, коллега из местного офиса, передала список квартир, которые сдавались за адекватную цену. В любом переезде многое упирается в деньги: кроме размещения надо оформить многочисленные документы с оплатой их перевода, заключить договора с операторами связи, съездить в головной офис на юг страны для подписания нового контракта. Меньше всего Марко беспокоила кормежка: кроме свиного сала, студня и сладких яблок в него входило всё. Эти три исключения были связаны с какими-то детскими болезнями, но укоренились надолго.

С Дежаной они перекинулись еще несколькими фразами:

— Марко, а ты случаем не боишься привидений?

— Дорогая моя, это в ужастиках привидения летают и прыгают, пугая детишек! Я наяву видел кое-что страшнее: это когда привидения на рассвете у крайних домов нашей улицы, вместо рисованных парабеллумов держали в руках настоящие «калаши». Этих я, не скрою, испугался по настоящему. А что ты про них спросила?

— Наши ребята больно впечатлительны, — хмыкнула Дежана. — Квартира, которую ты выбрал, снимали раза три, но все через месяц с неё убегали из-за привидений.

— О как! Хочу попробовать!

Собственно, это была и не квартира вовсе, а мансарда с отдельным входом. Винтовая лестница приводила к двери, открывавшейся внутрь. Сразу за дверью стояла небольшая вешалка.

Единственное окно на противоположной стене выходило во двор, перед ним стоял письменный стол с настольной лампой. Широкая тахта занимала место у левой стены, напротив тахты стоял небольшой шкаф для одежды. Электроплита, вытяжка и умывальник уместились в нише; правее окна. Там же урчал и небольшой холодильник. Не разгуляешься, но одному места вдоволь. Да — был еще небольшой камин с экраном, но им, вероятно, в прошедшем веке никто не пользовался. Всё это на фоне светлых, не первой свежести обоев. И никаких излишеств, кроме пары обычных табуреток. Ноутбук разместился на столе, всю канцелярская мелочь, прихваченная в офисе, разложилась в ящики.

Первые ночи сон был крепким, как и всегда на новом месте.

Они появились спустя три — четыре дня. Ненавязчиво, по очереди — собака, кот и летучая мышь. Сперва Марко не обратил на них внимания — сон и сон, мало ли чего приснится. Но вскоре понял, что этой компании нечто от него надо: они появлялись всё время, когда он приходил в своё новое жилище. Не издавали ни звука, не показываясь наяву — но он знал, что они рядом.

Спустя ещё неделю этот коллектив дружно стал звать посмотреть пристальнее в сторону, где стояла вешалка. Собака и кот подходили к ней и задирали головы вверх, а ушан садился на стену всегда на одно и то же место. В какой-то момент они дружно оглядывались на Марко, как бы приглашая принять участие в их посиделках. Во сне он это сделать не мог, но однажды утром, умывшись, не завтракая, подставил табуретку, и пристальнее изучил обозначенное место. А ведь и верно — малозаметный снизу прямоугольник под самым потолком явно обозначал тайничок. Для серьезного клада он был мал, но небольшой предмет или сверток мог вполне уместиться. Простукивание подтвердило пустоту. Сунув в щель лезвие канцелярского ножа — тайничок легко открылся — Марко обнаружил аккуратно завернутые в кусок ткани две толстых тетради в кожаных обложках. Таким образом, рукопись вновь увидела свет.

Компания хвостатых особей с этого момента перестала досаждать, но на смену ей пришел какой то странный тип, вид которого никак не зафиксировался в сознании. Марко вспомнил юношеские времена, когда долгожданной покупкой родителей стал видеомагнитофон. Кассеты покупались каждым свой вкус, но лежали они сообща. Себе он выбирал, понятно, тяжелый рок!

Отец любил своё, югославское кино, причём один актер был у него в явном фаворе. Звали его Бата Живойонович; чаще всего он играл партизан. На такие просмотры отец обязательно приглашал деда Мирослава. Югославии уже не было: балканские страны, как в прежние времена, разбежались по своим углам. Суть и преимущества этого явления не понимал никто. Однажды, после изрядной выпивки, этот вопрос всплыл на поверхность — Марко запомнил единственный толковый ответ. Он исходил от возрастного коллеги: разъединение нужно для того, чтобы потом плотнее соединиться. При этом коллега пожал плечами в унисон со своими мыслями.

Мать любила итальянское кино, особенно «Ночи Кабирии». Среди её кассет был и французский фильм «Искатели приключений». И там, к моему удивлению, был тот же Бата Живойонович, но звали его иначе — Лино Вентура.

Было еще несколько фильмов Феллини, каждый из них заканчивался карнавальным шествием всевозможных чудаков и клоунов. Лица рассмотреть было невозможно. Вот и сейчас один из этой когорты, с неузнаваемым лицом, появился в снах. Впрочем, это продолжалось не долго — стоило Марко приняться за чтение тетрадей, как он исчез, подмигнув на прощанье.

Марко читал рукопись по вечерам, то сидя, то лежа. Осваивал страницу за страницей до того момента, пока не клонило ко сну. Днём надо было работать.

Ас: недотёпа — человек, не сумевший совершить в жизни то количество ошибок, которое ему было отпущено свыше. Больше всего я опасался, что мои тетради попадут в руки такого типа. Но — всё обошлось — рукописи не попадают к случайным читателям. Это приятно!

3. Круг семьи и его предел

Марко: названия у записок не было. Я присвоил им своё: «Рукопись спрятанная на чердаке». Потому что «Рукопись найденная в Сарагосе» уже была — мне запомнился фильм. Почерк был разборчивый; правда, значение отдельных немецких слов пришлось искать через ноутбук. Автор рукописи сразу же обозначил себя человеком вежливым и деликатным.

Ас: первым надо упомянуть графа Рудольфа фон Эрлих, дипломата. Семья была обязана ему не только титулом, но и землями и домом в Ланнахе. Графом он стал после вручения ордена Святого Леопольда. За какие заслуги наградил его император высоким орденом, мог бы рассказать, конечно, граф Меттерних, но кто же посмел бы задать столь частный вопрос государственному мужу такого ранга?

Злые языки поговаривали, что коллеги — дипломаты были большими любителями слабого пола. Но что тут дурного? Они ведь действовали исключительно в интересах своей страны, а для неё не жалко ни ума, ни тела. А то и головы — вспомним Юдифь!

Рудольф и его супруга Амалия родили сына Вильгельма, который появился на свет в Вене и прожил в ней первые три года. Граф Рудольф редко покидал столицу. От щедрот императора Фердинанда I Доброго ему достались земли в Штирии. Он купил дом в Ланнахе — в нём постоянно жила Бригитта, средняя сестра его жены. Она же и управляла имением, как могла. Земли сдавались в аренду — полученных денег хватало на её нужды и пожертвования местному настоятелю на содержание костёла. Часть средств оседала на счет в отделении Нацбанка в Граце. Со временем Вильгельм стал проводить у тетки всё больше времени — родители были заняты своей жизнью.

Барбара, младшая из трех сестер, вышла замуж за чиновника из корпуса военной полиции, который был намного старше её; у них родилась дочь Агнешка. Чиновник не хватал с неба звезд и полностью отдавался службе. Мысль о грядущей отставке по возрасту его пугала. Судьба пошла ему навстречу: сердечный приступ прихватил его прямо за рабочим столом.

После приличествующих похорон Барбара, к удивлению знакомых и родных, тут же уехала из Вены в Краков. Да не одна: приезжал за ней некий бравый майор — улан, вдовец, которого она знала, оказывается, ещё с юношеских лет. О ней позабыли, но — случайно выяснилось, что Агнешка, дочь Барбары, также обзавелась мужем в жандармском ведомстве и проживает в Вене. Графиня Амалия отправила младшей сестре письмо, полное упреков. Агнешка стала приходить к тетке на воскресные обеды вместе с мужем Михелем, который произвёл благоприятное впечатление. Родственная связь заиграла новыми красками.

Из семейных разговоров юный Вильгельм запомнил имена русских аристократок Дороти Ливен и Екатерины Багратион, Этих светских львиц отец вспоминал с особым трепетом. Ибо некоторые щекотливые ситуации, в которые попадал его шеф, стремившийся к более полной оценке их достоинств, улаживал как раз фон Эрлих. Спросите, как относилась графиня Амалия к «служебным обязанностям» своего мужа — да очень просто! Однажды её светская знакомая увидела графа Рудольфа в проезжающей мимо карете и стала выражать сочувствие, Амалия хладнокровно её оборвала:

— Вы ошиблись! Он не мог там быть!

Вильгельм, рос вполне спокойным и здоровым ребенком — детские болезни не в счёт — и особых хлопот тёте Бригитте не доставлял. По окончании детства он, поступив в гимназию, жил обычной жизнью школяра; приятели у него водились, но друзьями они не стали. Стукнуло семнадцать лет: случайно высказанное пожелание стать военным было положительно оценено семейством. В результате предпринятых усилий Вильгельм фон Эрлих попал в заветную сотню слушателей Терезианской военной академии в Винер — Нойштадте.

Это было по — своему замечательное учреждение: при открытии его императрица Мария — Терезия дала серьезное поручение первому коменданту академии фельдмаршалу Леопольду Иосифу графу Дауну: «Воспитывайте здесь умелых и честных офицеров»!

Государыня знала, что отпрыски императорской фамилии и так получат офицерские звания по достижению совершеннолетия — зачем их учить? С другой стороны, а если война, то кому доверить войска? То-то и оно!

В здании свежеиспеченной военной академии раньше была тюрьма для французских офицеров. Это никого не смущало. Для слушателя так же был отмерен срок — три года. Выдержишь экзамен на «хорошо» — получишь звание лейтенанта и направление к месту службы. Не выдержишь — пойдешь туда кадетом. На те же три года и не меньше.

Но главное: академия, она же «Дворянская военная школа» имела свой символ: AEIOU — “ Alles Erdreich IST Österreich untertan или Austriae Est imperare Orbi Universo — «Весь мир подчиняется Австрии». Как всегда остальной мир узнал об этом в последнюю очередь.

Ну вот, обозначилось и второе семейство, о котором надо рассказать — Габсбурги.

Среди многих царствующих особ, глав кабинетов, фаворитов и фавориток, Фердинанд I Добрый стоял особняком — он не имел обыкновения воевать по любому поводу. Согласитесь — среди сильных мира сего это редкость. С одной стороны он носил многочисленные титулы, управляя землями и народами: император Австрии, король Хорватии и Славонии, Галиции, Ломбардии и Венеции. Ещё и президент Германского Союза. Голова кружится, не так ли? Но, с другой стороны, эта августейшая особа, из-за слабости здоровья, не принимала участия в публичных мероприятиях и заседаниях кабинета министров, возложив эти обязанности на триувират государственных мужей во главе с канцлером Меттернихом. В свободное время Фердинанд занимался любимым делом — ботаникой. И, вероятно, был счастлив.

Знал пять языков и вел дневник. В его личных заслугах сомневаться не приходится — ордена Золотого руна, Почетного Легиона, Андрея Первозванного и Александра Невского, а также масса других наград тому свидетельство.

Он оставил по себе хорошую память указами об амнистиях, особенно на покоренных итальянских землях, созданием Академии наук и разрешением на строительство первой железнодорожной ветки в 1836 году. Монополию на строительство получил Саломон Майер фон Ротшильд. Фердинанд был веротерпим — гонимые в России старообрядцы получили от него Белокриницкую иерархию с архиерейской кафедрой под Черновцами.

В 1848 году, будучи бездетным, он отказался от преслола в пользу своего племянника Франца-Иосифа. Напутсвуя преемника, он сказал: «Да благословит тебя Бог, будь хорошим, это приветствуется!»

Опять же, прислушавшись к мнению семейного совета, он благополучно прожил следующие двадцать семь лет в Моравии и в Праге.

Кончина его была такой же, как у любого смертного, а вот обряд захоронения, традиционный для Габсбургов, отличался своеобразием: он был последним, сорок первым, чье тело разделили на три части и упокоили в разных местах Вены — Императорском склепе, Склепе Сердца, Герцогском склепе.

Взявший власть в свои руки восемнадцатилетний Франц-Иосиф I вынужден был заниматься внутренним кризисом — «весной народов», которую удалось смирить своими силами. Для вида приняли Конституцию, которую чуть позже благополучно забыли. А вот с подавлением венгерских повстанцев, справиться ему помог российский коллега Николай I. Именно в Варшаву, для переговоров с российским царем, молодой император нанес первый международный визит. Договорились — восстание было подавлено силами корпуса фельдмаршала И.Ф.Паскевича. Опытный военачальник за два месяца управился с повстанцами, избегая крупных стычек и битв. Затем сдал всех пленных австрийцам и вернулся в свою варшавскую резиденцию. Австрийцы, в свою очередь, мятежников осудили и расстреляли.

Между тем Вильгельм примерил военную форму, носить которую ему предстояло три года в стенах академии. Для молодого человека это небольшой срок. Другое дело служба, которая предстояла потом: в неё порой вмещалась целая жизнь, короткая или длинная.

Форма сидела на нём не хуже, чем на других слушателях, но на строевых занятиях выделялся не он, а Роман Забецер — рослый и статный блондин, словно рожденным для армейской службы. Непонятно, как и когда, но Роман и Вильгельм сошлись характерами и потихоньку от остальных сдружились. Дружбу в армии начальство, как известно, не одобряет — в этом деле нужна осмотрительность.

Академические дисциплины навевали скуку; молодежь отыгрывалась на уроках фехтования — искры летели от сабель — на плавании и выездке. Тут уж Вильгельм чувствовал себя вполне уверенно.

Много мороки было с языковой практикой — английский и французский языки в обязательном порядке, но был еще обязательный государственный язык — один из двенадцати. Приятели, не сговариваясь, выбрали польский. Может, этот выбор и был началом их постепенного сближения.