Озяблые фикусы

Поясниловка

Что такое «Степанакерт-Сага»? Это серия книг очевидца, независимого писателя. Что такое независимый писатель?

Это который пишет не то, что дозволено, морально, правильно, истинно, и выгодно…

Нет! Без оглядки на общепринятые устои он повествует о том, что видел, прочувствовал, чем обманулся не раз до полного: «да пошло оно!»…

Сволочь он—без партийной принадлежности, без идеалов и Родины—этот независимый сукин сын…

«Степанакерт-Сага» : литературная летопись тридцати семи лет, от полного надежд начала и до печального финала борьбы армян Нагорного Карабаха за независимость родной земли.

Звучит как предвыборная говорильня пидорка-популиста, нет? Или речуга военрука средней школы. Что есть то есть, не без того. Кьянга, ли! Тут и смех, и грех, трагедия — обхохочешься! Комедия — до гробовой доски.

То есть, чтиво вполне занимательное для широкого круга читателей любого калибра и нацеленности интересов.

Не исключая серьёзных исследователей сверхглубинных вопросов типа: как и почему армяне всего мира—карабахские в том же числе, однако в последнюю очередь—утратили эту свою—основную по значимости—историческую родину.

Аннотация

«Озяблые фикусы» — книга первая из серии «Степанакерт-Сага»

Это запев Саги, сдержанный по тону, с ограниченным числом действующих лиц. «Фикусы» представляют всего одну семью с прилегающими родственниками и соседями, плюс сотрудников из испустившего дух учреждения.

При всем минимализме выразительных средств, книга достаточно полно отражает сто шесть дней и ночей жизни Степанакерта под бомбежками и обстрелами зимы 1991-92 г.г. с общей для всех жителей города сверхзадачей: выжить…

Что творилось тогда

ушло в до того бездонное прошлое,

что нет смысла уже усомняться:

так ли всё это было

или же по-другому,

да и было ли вообще…

будто кому-то не всё равно?

__месяц первый

4 декабря, день 1-й из 106

Ночь выдалась тихой. С непривычки даже жутковато. Типа те пулемёты и калаши в Кркчьяне готовят какую-то падлянку втихаря…

И всё равно долго пришлось дожидаться пока усну. И так вертелся и обратно. Вспоминал последний свой заход в Универмаг. На день рождения Рузанны. Десять лет девочке. Хороший повод для подарка по случаю.

Два покупателя на все два этажа универмажьего простора: папа привёл ребёнка осчастливиться сокровищами отдела игрушек. Старался как мог, чтобы пацанёнку увидался светлый лучик среди всего, во что мы вляпались.

А вокруг тишина, полумрак. Унылая продавщица выстроила на прилавке шеренгу из того, что под руку подвернулось. Линейка неизменных куколок-зайчиков-грузовиков из пластмассы телесного цвета. Или зелёного с ярко-синим. Клонированные копии таких же на полках любого универмага в любом городе необъятной советской родины за последние две пятилетки.

— Что-нибудь ещё, чьяна? — Спрашивает папа.

А в ответ тишина, и пустой взгляд ребёнка на щедрый приз в студию. Кому на фиг упали сувенирчики на смертном одре?

(… когда вокруг бродит та старуха с косой, процент жмотов среди обывателей резко снижается, предположительно, на душу населения…)

А потом ещё Максим, главный редактор, заявился в мою бессонницу. Начал чинно похаживать по комнате переводчиков, туда-сюда. Подчинённые, в лице Ваграма и Лёника, сели навытяжку за своими столами, столбиком, как пара сусликов при исполнении показательного внимания.

Доски пола, кряхтя, удержали увесистость максимы, которую выкатил глава Советского Карабаха, единственной газеты на всё Автономную Область:

— Стать свидетелем происходящего тут—наиуникальнейшая удача для журналиста.

Свежесть мысли Максим подчеркнул брязгом дворцовой связки ключей. Свой кабинет он никогда не покидал без их железного букетика, побалтывая им из пухлых рук, сомкнутых за спиной поверх мощного седалища. Суслики изобразили ум на лицах, мудро покивали в поддержку аксиомы от главреда. Хотя в ней красной нитью попахивал уклон в неясную философичность. Нежданная экстравагантность на его должности…

Боль в спине неотвязно при мне, как самый верный из вассалов. Слишком короткая кушетка Лиды заставляет чувствовать эту преданность даже во сне… В дневное время я прошманал её книжные полки и—ух, ты ж, ёх, ты ж!—всплыл толстенный том Бхагавад Гиты на русском.

Но чисто из принципа я продолжил крутиться под одеялом: лениво мне—подымайся, свет включай, волочи тот буй с полок….

Вечер того же дня

Трудно сказать: на дворе снег с дождём или дождь со снегом. Кухонный кран истекает струёй тоньше спицы, но всё-таки истекает.

Утром главред сказал «да», но потом—как бы типа на добивание—сбагрил меня Аркадику, он тут зав русским отделом. Ещё одна руководящая глава—и неслабо уже полысевшая.

Поднаторело избегая смотреть глазами в глаза, он протрахтарахтал, что, да, данный печатный орган нуждается в моих профессиональных услугах. Так что со следующей недели должность переводчика за мной. Руководству требуется определённое время на рокировки и перестановки в штатном расписании. Подобный процесс ускорению не подлежит, ты ж понимаешь…

Мне остаётся только понимать, хотя с моего ракурса неделя ожиданий—охренеть как долго. К тому ж я не фанат клуба Небеса в Алмазах Приходите Завтра Посмотреть. Не-а, такое не по мне. Но сидя без работы, качай мускулатуру своей терплячки, кореш. Чтобы такие брифинги от полулысых завов мотать как не хрен делать, на расслабоне…

После обеда Сатик послала меня принести банку молока с Молокозавода. Но там я не нашёл Валё, и ни одной знакомой внешности не подвернулось. И что теперь? Волочить пустую банку обратно? А когда стрелку забьют поконкретнее, с нею же—сюда?

Для человека при понятиях малость не резон подписываться на такую логистику. Тут даже обида возникает за палку, что делала из обезьяны Хому Сапиенсяна.

Пришлось элементарно думать дальше. А и таки нашёл! Нашёл закуточек на втором этаже Административного корпуса. Позади той двери, что нараспашку в тёмный коридор. У неё распашка та пожизненная, на века! А на обратной стороне есть ручка, буквально созданная, чтоб на неё вешали сетку, в которой банка, всё ещё пустая…

У них там та дверь из касты неприкасаемых, её никто в упор не видит, чуть ближе подошёл и в коридор—нырь! Такие сумерки там гравитационно притягательные: бухгалтерия, кассирша, главный инженер, директор—все там, в том коридоре. Вот те двери, да: туда-сюда! А эта—нет, дождётся любава, сохранит баночку как зеницу ока…

Во второй половине дня Нерсес, муж Лидии, прибыл из своей деревни Хнушинак. Не заходя во двор постучал по матовому стеклу стеклу крайнего окна. Оно связующее звено между нашей съёмной, охренеть-до-чего-просторной комнатой и остальным миром.

Просто на стук открывать приходится—через матовое не видать, кто там с тротуара к нам достукивается. А два остальных прибиты наглухо, зачем публику баловать? Для коммуникаций хватает и одного окна, по левому краю.

Короче, за ключом он приходил от ихнего дома. Теперь, с его приездом, моей карьере ночного сторожа в их доме подвелась черта.

Прощевай, нераспробованная Бхагавад Гита! И ты, Прокрустова кушетка, тоже прощай!

И только боль в спине моя неизменная подруга… Однако мне сегодня повезло: спицей или полуспицей, но два ведра из крана смогли-таки натечь, прежде чем вода напрочь кончилась.

5 декабря, день 2-й из 106

При ходьбе боль в спине заметнее, особенно по утрам, а тем более под гору.

При появлении меня в директорском кабинете молокозавода, Валё орал в трубку, что мука в городе кончилась и хлебзавод уже четыре дня в простое. Потом он дал отбой и хрипловато, но уже с нормальной громкостью объявил, что молока тоже нет.

К счастью, когда я вышел из ворот завода, мимо проезжал Сашик и притормозил подобрать меня до площади. Там я поднялся на второй, самый верхний этаж редакционного здания. Постучался к Стелле, ответсекретарю газеты, Максим нас уже взаимно представлял. И она вручила мне две статьи для перевода на русский.

Имена статьеписцев не совпали, но обе полные близняшки. И там и там патриотическое громыханье гальки об железо стен 200-литровой Порожней Бочки, что катит под уклон по всем колдо*бинам дороги. Чтоб не оглохнуть, я с места в карьер погнал переводить их разнобойный унисон.

На должности официально не оформленного приблуды, я уже успел пригреть свободный стол в комнате переводчиков. Его законная правообладательница ушла в декретный отпуск на основании двух месяцев месяца до родов.

Ваграм, репортёр русского отдела, впорхнул в переводческую, унасестился поверх столешницы его орудия труда, и поделился своим возмущением по поводу оттяжек моей инаугурации на должность. Устроили тут долгий ящик, понимаешь! Бюрократические игры в детской песочнице!… Тут он поднялся на крыло и упорхнул вдаль по коридору…

Нежданно близкий грохот затяжного залпа вызвал обычную во мне реакцию на стрессы такого рода: из брюха в грудь прёт жар, а под затылком втыкаются острые когти, не знаю чьи. ПлюсьХрусть! Когда уж дальше некуда, вар спадает, неслышно.

(…много болтаешь, кореш. Скажи прямо: «Перепугался насмерть, аж тараканы в животе забегали»…)

Как оказалось, залп ритуальный был, на торжественных похоронах четвёрки пацанов. Их окоп одним взрывом накрыло—под Кркчьяном. Азербайджанская часть города на командной высоте к северо-западу…

Когда я пришёл домой, дети Валё, Сего и Гаянэ, были у нас в гостях. Сатик и я поиграли с ними в карты: «верю—не верю». Рузанну, у которой всё ещё не истёк срок наказания за прошлые нарушения, к игре не допустили, но она стойко сносила ущемлённость прав, взяв на себя роль презрительного зрителя.

Игру прекратили и вечеринка оживилась по прибытии Карины с её сыном и дочкой. Она принесла подарок Ашоту: недобитые ботинки от её сына Тиго. Всё продолжалось в таком же радостном ключе, пока под нашим окном в мир не бибикнула волга Сашика, вызывая гостей на борт.

К десяти Сатик и дети засобирались в Убежище, оно же—перекройка из портновской мастерской в полуподвале двухэтажной жилой развалюхи. Комнатушка достигла пика посещаемости на весь прилегающий район—окно в ней не смотрит на склон, откуда бьют по городу Алазанью. Десяток женщин, и два-три малыша при каждой, проводят ночи на тридцати шести квадратах площади, откуда портной вынес все орудия труда и остальную мебель.

По темноте, с Ашотом на руках, я провожал мою семью в Убежище. Шли молча под ожесточённый треск перестрелки в Кркчьяне. Под отморожено бездушный блеск звёзд над головой, под мерное посапывание спящего ребёнка. Укутанный в одеяло, он спал прижавшись к моей груди, где тараканы тупо пинали моё сердце.

6 декабря, день 3-й из 106

Ровно в полночь я вышел и два часа без перерыва топтал тротуар—туда-сюда. Хотя этот сволочь просто спёр красивое имя, а сам остался кем и был: лотки да рытвины и корневища циклопических деревьев, повылезавшие сквозь асфальт.

И всё это не-разбери-пойми так и норовит подстроить каверзный капкан и сходу завалить. Но выбора не оставалось, и парой эмалированных вёдер таскал я воду домой. Уж коли хозяюшка удумала стирку затеять, капитальную, будь начеку, не сковырнись по этой всей пересечённости.

Туда: к Трём Кранам под рыжей плитой, поставленной на попа. А в камне её три личины вырезьблены неохватные: Трагедия в горе горьком, у Комедии рот до ушей, и Драма—губки бантиком. Но все три без волос, им по должности не положено, они служат намёком, что соседний дом есть городской театр, а они маски, стало быть, театральные. Да, ещё пристроились краны сторожить—каждая свой—но это на общественных началах.

Туда—из нашей кухни, где все вёдра, тазы, корыта дожидаются наполнения и—обратно, от Кранов.

В Кркчьяне стервенеет перестрелка—по всему склону. Базуки тоже бахкают; туда и обратно…

Выруливая на бездорожье в хрен-знает-какой раз, примечаю беззвучные формы на той стороне, точняк напротив наших трёх оконищ. Их белые одежды отсвечивают в темень бестелесным призрачно белёсым.

Привидения волокут пару кастрюлищ-бочонков из верхней Пекарни Близняшки в её сестру пониже—вдоль улицы—метров за шесть. Никелировка кастрюлищи полированно подморгнула лампе на тёмном столбе.

Похоже слушок, докатившийся через тёщу, о подвозе муки вертолётом, исходил из надёжных уст. Вверх—вниз.

На крыльце задней театральной двери с десяток мужиков стоят, болтают, курят. Прижимистый одиночка спустился до асфальта, чтоб не делиться косяком, затягивается жмотяра. Втянул—выпустил.

При подходе к Трём Кранам в чёрт-знает-какой раз, усекаю двоих мне навстречу. «Слышь, кореш, — с хрипловато красивым кавказским акцентом окликает меня один. — Туда ни хады. Стриляут».

Полсекунды спустя шальная пуля из Кркчьяна стегнула перекрёсток перед Кранами, удостоверить—предупреждалось не зря.

— О! — откомментировали мужики с крыльца наветренной от пуль стены храма Мельпомены.

В четыре утра в городе воцарила тишь, неимоверная до такой степени, что Сатик и моя тёща вернулись из портновского убежища вместе с детьми…

Тёща поделилась известием: в эту ночь погиб двадцатилетний парень в бою на кркчьянском склоне.

Вечер того же дня

В одиннадцать я вывел Ашота размяться по верхнему парку… Солнечный день под небом бледно-голубой лазури. Исполинские волны кряжей, замерших в осенней дрёме. Дорожки пустого парка под покрывалом опавших листьев—усохших, ломких, шуршащих на каждый шаг… Упорная перестрелка—отдалённо, но непрестанно…

На выходе из парка мы встретили Юру, со-владельца и подменного работника павильона видео-игр возле ступеней к Пятачку. Сейчас пришлось прикрыть лавочку: интерес к цифровым перестрелкам в глубокой трещине.

Юра—модель менялы по канонам восточного бизнеса: букет сладких улыбок, блаженных прищуров, беспредельного счастья, что наконец-то встретил тебя. В синхронном пожатии его пары рук столько мягкой сладостной неги… Товарняк твоих мыслей плюёт на все стрелки и встречные поезда—прямиком гонит в сторону станции Оргазм-Конечная… И он ещё зачем-то женился!? Неразгаданная тайна вселенной…

По завершении ритуального обмена приветами и обоюдной передачи пожеланий супругам друг друга, он ошарашил меня очередной загадкой—склоняясь к Ашоту с поцелуем в ручку. На прощание. Я охренел, но промолчал.

Оставшись одни, мы с Вождём Краснокожих пересекли кольцевую дорогу и круг сквера могучих сосен в её петле. Дальнейший наш путь пролегал вверх по Ленина.

В рядах четвёрки, спускавшейся навстречу, я углядел Галё. Он поприветствовал меня подмигом. Расходятся по домам после ночной смены в Кркчьяне. Хотя его спутники смотрелись скорее деревенщиной, чем боевиками.

С Галё мне довелось пахать в одной и той же строительной конторе, СМУ-8. Тянули газовый трубопровод в деревни Карабаха, пока в Москве не захватили власть козлы ГКЧП. На следующее утро я подал заяву на расчёт. Так и так, ваша контора государственная, но я не нанимался вкалывать на государство комитетчиков ЧП.

В конторе над такой заявочкой поржали, но начальник Самвел подписал. Через пару дней в Москве тех клоунов-путчистов повязали, а я так и остался безработным, и уже конкретно приступил возводить стены нашего будущего дома.

Когда те выросли до уровня под перекрытие, а положение в Степанакерте скатилось ниже угрожающей отметки, тёща дала совет поискать работу в редакции газеты, раз уж такой я книжный червь.

У неё с Максимом, главным редактором, фамилия совпадает, хотя они не родственники. Просто оба из одной деревни. Случайно так совпало всё…

Мы дошли до Углового Магазина. Рядом с которым будка Союзпечать. Там я купил еженедельный дайджест этого печатного органа на русском с моей пробой переводческого пера на четвёртой странице.

Не статья, а зычные фанфары в стиле журналистики на уровне райцентра. Бравурный марш в адрес тощенькой брошюры из конюшни местного поэта, который в ней Пегаса держит и кормит отборно-патриотическим овсом…

И снова совпадение! Рифмач и критик из одной редакции, и даже из одного коридора на втором этаже! Но двери кабинетов по разные стороны; чуть-чуть наискосок.

С утра до вечера, сбившись в толпу, очереди к Пекарням Близнецам зудели и орали напротив трёх окон нашей охренеть-до-чего-просторной комнаты.

Уже в сумерках, Валё с тротуара постучал по стеклу окна нашей прямой связи с миром. Сквозь решётку он передал банку, что зависала на обратной стороне двери в коридор второго этажа. Теперь уже утяжелённая молоком доверху.

Пять минут девятого, и пока что тихо.

7 декабря, день 4-й из 106

В три утра мощный взрыв в нижней части города вскинул Рузанну из её кровати в приступ неудержимой дрожи. Сатик насилу уболтала её успокоиться. Без чего-то шесть два залпа Алазаней шуганули ночь прочь. Ашот проспал всё это, как настоящий мужчина.

С рассветом ревущие чудища убираются в свои логова, на смену всплывают людские вопли в отчаянной свалке толпы у Пекарен Близняшек—через дорогу от невыносимо широких окон нашей охренеть-до-чего-просторной комнаты. Целый день подъёмы и спады разборок в очередях создают звуковой фон морского прибоя нашим внутрисемейным делам.

Пришли Карина и Орлеана, жена Валё, оставить тут своих детей. Сатик присоединилась к сестрам и все втроём отправились проститься с покойницей. Первая учительница всех трёх сестёр, с определённым интервалом, разумеется. Старушка жила по соседству с их матерью и скончалась ненасильственной смертью.

Я сходил на Участок, где начата Стройка нашего будущего дома. Надо принести сумку яблок и охапку древесный корней, которые накорчевал при рытье траншей под фундамент стен. С лета они высохли до полной кондиции для завтрашнего шашлыка.

По дороге туда мне подвернулось зрелище пары бронетранспортёров Советской армии, что бодро катили по своим делам. Поверх крышующей брони каждого—от пяти до семи служивых. На рожах воинов боевая раскраска. Косметику намазывали по личному усмотрению каждого—от сплошного слоя толщиной в палец до пары лёгких прикосновений к скулам—оттенить уголки глаз. О вкусах не спорят.

Однако уставной шварценегеризаации никто не избежал, когда готовились к исполнению боевой задачи. Устав есть устав, даже для капитана без знаков различия в гражданской вязаной шапочке типа «петушок» вместо железного шлема. Они неслись мимо на газах, явно польщённые вниманием тротуаров.

Заявись вдруг сюда кто-то со стороны, без понятия про местные расклады, да увидал бы как мы тут чинно или деловито выступаем по асфальту подиума под несмолкающие очереди автоматов на склоне Кркчьяна, решил бы: юпсь! И занесло ж меня в город глухих!

Но пусть несоответствие не забивает тебе баки, незнакомец! Мы чётко слышим всю ту стрельбу и в утробе каждого сидит свой персональный взвод перебздевших тараканов.

К девяти вечера всё стихло. До жути глубокая тишь.

Может я слишком строг с Рузанной?

8 декабря, день 5-й из 106

Вчера около полуночи Сатэник пришлось принести Ашота домой, он не мог спать в одной комнате с орущим младенцем. Она оставила его и вернулась к Рузанне—та начинает паниковать в толпе незнакомцев.

Потом до часу ночи я продолжал водоносить от Трёх Кранов: капитальная стирка Сатик ещё не финишировала. Мои ноги приловчились к навигации по пересечённой тротуарной местности. Да до того же чётко! Мне оставалось только наслаждаться тишиной ночи. Ни единого выстрела. Как сладостны мгновенья мира!

(…кайф типо когда ссышь после трёх литров пива…).

На рассвете два неслабых взрыва в Арменаване—тоже окраинная высота бок-о-бок с Кркчьяном. Их гром не потревожил Ашота; он браво спал дальше… Поздним утром мы с ним на пару сходили на базар за травами для сегодняшнего пира: синхронное отмечание двух днюх сразу—Рузанниного, с недельным опозданием; и его, на две недели раньше срока.

Традиционно фестивальная команда сестёр-с-мужьями-с-детками явились отметить событие, и наши домовладельцы, Назик и Армо, с троицей их отпрысков.

Тёща отсутствовала, пребывая на похоронах соседки, обучавшей её дочерей начаткам письма и чтения.

Половина одиннадцатого. Сатик и Рузанна ушли в Убежище, Ашот оставлен спать дома.

За окнами тихо.

9 декабря, день 6-й из 106

Ночь раздолбали на осколки: шесть не то семь залпов Алазанями в различные часы… Одна из второго залпа рванула где-то тут неподалёку. Последовал отрезок оглушительной тишины, потоптанной торопливыми шагами, взволнованно-вопросительные голоса мужиков: «Где? Как?»

Голос поблизости откликнулся: «Сюда попала!»

Ашот спал как миленький всё ночь.

Растянувшись на кровати, я отслеживал сквозь матовое стекло наших идиотически широких окон ленивое пламя на хвостах Алазаней, летящих к своей ушераздирающей кончине.

В промежутке между бомбёжками меня навестил затяжной до странности сон.

…бомбить перестали и я возвращаюсь домой в резких лучах восходящего солнца посреди шагающей толпы а какая-то незнакомая тёмная старуха просит меня помочь и моментально усаживает девочку девяти лет мне на закорки чтобы я нёс но ухватив ребёнка за ноги сквозь нитки чулков я чувствую нехватку левой ноги а старуха топает следом уговаривает девочку Ирочку как хорошо теперь будет всё наши пути расходятся и я захожу в комнату как раз вовремя чтоб услышать зов Сатик из кухни что тут гости ко мне и выйдя туда натыкаюсь на курицу что распластала крылья на асфальте пола но шею задирает кверху хотя там нет головы отчикнутой только-только что обрубок шеи извивается по сторонам а на конце его кружок сырого мяса и тут же девочка стоит рядом которую я недавно нёс и подымает ко мне улыбку своего лица занавешенного прядями прямых слипшихся волос поверх её глаз которых нет в глазницах а только натуго растянутая кожа…

Без четверти десять. Ночь прошла и Ашот играет деревянными кубиками на полу. Сатик принесла его и тут же выскочила на прозвонку сестёр из телефона-автомата за углом. Сказала, что Рузанна ещё спит в Убежище.

Тёща ушла на работу мыть полы в здании Советского Карабаха. Такая у неё должность там, кстати.

Вечер того же дня

В одиннадцать я явился на обещанное мне рабочее место и уткнулся в запертую дверь комнаты переводчиков. Поднялся на второй этаж, в кабинет ответсекретарщицы Стеллы, где та поставила меня в известность, что материалов для перевода нет.

Дома, Сатик поделилась планом забрать детей в нижнюю часть города на ночёвку в подвале Орлеаниной пятиэтажки..

Не слишком блестящая идея, но как будто меня кто-то спрашивает. Моё дело помалкивать в тряпочку. Так мудрее. Нынче пять этажей над головой не намного безопасней всего двух.

Однако долгая ходьба туда, перемена места—хоть какое-то занятие. Всё лучше, чем сидеть в ожидании ничего хорошего за всё хорошее.

Ещё Сатик рассказала про свои ощущения при внезапном перепуге. Какой-то холодный как лёд комок стягивается внутри, всё твёрже и твёрже.

(…абсолютная противоположность моей декомпрессии от грёбаной волны кипятка в потрохах…)

Мы выступили в осеннюю изморось, не прекращавшуюся с утра и весь день.

Рузанна без умолку тарахтела про ракеты, убежища и прочее такое, пока Сатик не оторвалась от своих горестных дум и приказала девочке заткнуться. Моя спина кряхтела под весом сумки с провизией и одежды детям, так что я тоже рта не раскрывал. И только Ашот, оживлённый общесемейной прогулкой, время от времени издавал вопль восторженных краснокожих…

На обратном пути, своей замедленностью я не уступал бесконечно крапавшей мокве. Но пару раз солнце проклюнуло затяжную облачность и превратило в блёстки мелкий капёж просеянной сквозь тучи влаги.

Рядом с Универмагом мне встретились бывшие коллеги по труду из трубопроводного СМУ-8. Пара парней из деревни Балуджа, с ладонями твёрже подошвы их сапог. Вартан спросил не записался ли я к федаинам. Ребро его ладони попилило воздух перед его же солнечным сплетением, с намёком на бороду вокруг моего лица.

— Не дождутся, — ответил я. — А борода не их собственность: художники и бомжи ходили в ней с доисторических времён.

На перекрёстке кварталом выше, я обменялся великосветским поклоном с Гиро, который маялся бездельем по ту сторону улицы Кирова. Как будто «белые воротнички» ещё на что-нибудь годятся.

Чуть дальше я встретил Мурада, водителя КРАЗа, тот топал по тротуару мимо парка, как простой смертный из двуногих. Хотя с той же громоздкой грацией как его быкосамосвал. Мы друг другу бибикнули привет.

На подходе к театру меня приветствовала небольшая группа моих учеников из деревенской школы Сейдишена. Этот пушок на верхней губе взрослит парней. Растут ребята, вырастают прямиком на войну.