Озяблые фикусы

Около восьми я вышел позвонить на домашний Орлеаны. Никто не подошёл к телефону. Всё спустились в подвал, полагаю.

Через полчаса поужинал с тёщей. Потом она ушла в Убежище. Пара матрасов с одеялами там остаются постоянно—застолбить место.

10 декабря, день 7-й из 106

В ночь после трудного дня я слышал лишь одну бомбёжку—говорят их больше было—до тех пор пока в ответ не грянула пальба пушек советской артиллерии. Гарнизон тут недалеко—по ту сторону Верхнего парка. Может какая-то из Алазаней, утратив нюх, шарахнула им в дислокацию?

Мне пришлось усыпать снова, а во сне спустил, к тому же мерзко так: засунул, но ни хрена не чувствую, да и она тоже—кто?—тоже мне мужик! Боже, за что караешь меня грешного таким кошмаром?

В полдень я вышел к Орлеане забрать Сатик с детьми домой. По пути вниз я заскочил в театр проголосовать за независимость крушимой бомбардировками страны. Сатик участвовала в референдуме на подъёме обратно.

(…бэби, мы сделали это по дороге… Нас кто-нибудь видал?…)

В три пополудни так долго и пылко ожидаемое событие состоялось в кабинете главного редактора: Максим подписал мою мольбу предоставить мне работу. С завтрашнего дня я являюсь номинальным репортёром данной газеты. Однако за кулисами на мне переводы с армянского на русский.

Потому что на протяжении своей славной истории Советский Карабах неизменно оставался двуязычным. Публикации на местном наречии дублировались (дайджестно) для Старшего Брата, дабы сверял их направленность с курсом текущей империальности.

Такая мудрая политика позволила мне сделать ручкой—«пока-пока!» —моей безработице. Три недели, оставшиеся до 1-го января, я фактически на должности переводчика, а дальше (цитируя Максима): «Как Бог даст».

Его ссылка на столь высокую инстанцию побудила меня отслеживать «уличный шум» по пути к месту жительства.

— Ты б только видел, — сказал офицер Советской армии шагающему с ним в ногу сослуживцу, — как эта грёбаная Алазань разнесла всю мою комнату в общаге.

В следующей паре собеседников—на полквартала ближе к нашей квартире—офицерская жена общевойскового назначения под косметическим раскрасом толщиной в два пальца, что скрывал её знаки различия, гаркнула попутчику: «Я согласна!» такими децибелами, чтоб прилегающей местности дошла её готовность соглашаться.

С четырёх до половины девятого я опоряживал отсек в подвале под пятиэтажкой за перекрёстком после Пекарен-Близнецов.

Застоялый воздух цементных катакомб взъерошил звук деловитых голосов, перестук молотков, взвизги пилы-ножовки. Вдоль центрального прохода сновали носильщики вёдер с мусором—наружу, по ступеням вверх, на кучу, выросшую у торцевой стены. Уборка подземных помещений под убежища.

Но один отсек не успели застолбить искатели безопасности. Моя тёща слила эту информацию Сатик, вследствие чего я получил инструкцию пойти посмотреть что как.

Я пошёл, нашёл, зашёл в означенный отсек полный молчания и тьмы. Факелок зажжённой спички позволил различить пару электропроводов, зависших вдоль бетона блоков. Пришлось опять идти домой, брать лампочку с патроном, и плоскогубцы заодно. Но хорошо хоть близко.

Прикрученная к проводам, лампа начала изливать свет, стабильно. Я спрятал инструмент в карман и оглянулся посмотреть что тут за… Да, не ожидая моих распоряжений, губы испустили свист—самопроизвольный…

Резкий свет лампочки показал с чего это никто не почесался занять этот отсек. Тут требовалась масса трудовых усилий, чтоб выкроить что-то пригодное для обитания в подвальном пространстве шесть на шесть метров.

Какое там пространство! Свалка до самого потолка из вентиляционных секций, навала ящиков, коробок пустой стеклотары, обломков и кусков чего угодно, земли, блоков для кладки стен, лысых покрышек, и множества иных объектов малой рыночной стоимости.

Мягкие слои чёрной пыли покрывали ландшафт, пушистые гирлянды густо висячей паутины, вдоль и поперёк, переводили картину в разряд полного совершенства—попробуй тут не засвисти… Короче, это был единственный отсек из чего осталось выбирать.

(…бедняга Робинзон Крузо! Что докатило тебя до жизни такой?…)

После пары часов стахановских усилий, весь крупняк, что можно было как-то воткнуть друг в друга и совокупить, был заштабелёван в дальней от входа половине пространства.

В этот момент подошло подкрепление: наш квартиросдатчик Армо со своим сыном-подростком и его другом из соседнего двора. Рома был приёмным сыном (из роддома) матери-одиночки, бежавшей из Баку.

Вообще-то при бомбардировках они прятались под половицами нашей охренеть-до-чего-просторной комнаты, сбегая туда по крутым ступеням прямо со двора.

Однако Сатик провела рекламную кампанию о чарующих прелестях подвала под пятиэтажкой, где потолок сделан из бетонных плит, а не из досок толщиной в два сантиметра. И взрывов там почти не слышно—если хорошо постараться—звукоизоляция плит перекрытия это не древесина, как никак.

Армо ухватился за лопату и загружал мусор по вёдрам: которые мы втроём—два паренька и я—выносили наружу на общую кучу возле глухой стены торца. Ударным трудом мы освободили достаточно пространства для полдюжины коек и стола.

Потом явились женщины, подмели землю пола, завесили одеялами и старыми половиками склад утильсырья во второй половине отсека. Интерьер принял очертания стандартного убежища войны в двадцатом веке.

Сейчас половина одиннадцатого, моя семья укрылась там.

Армо, владелец квартиры, уклонился переходить туда же. Его жена поглубже вдумалась и отклонила всю идею: ему осталось не из чего выбирать кроме привычного стойла.

Спору нет: погреб под половой доской не так надёжен, как подвал многоэтажки, однако тут она банкует над соседями из тех, кто не имея своих погребов ищут убежища в её владениях. Навесить на погребе замок—недальновидная бесчеловечность в текущей ситуации. Вместе с тем, оставить погреб на с её джемами и маринадами на благоусмотрение соседей… такое Назик и представить страшно…

Снаружи спокойная ночь полная звёзд. Приглушённая досками болтовня убежищников, приготовляющихся к ночному отдохновению, доносится из-под видавших виды половиц нашей охренеть-до-чего-просторной комнаты.

Спокойной ночи всем.

11 декабря, день 8-й из 106

Всем пожелал спокойной ночи, а про себя забыл. В итоге вместо освежительного сна я залип в непролазной бессоннице.

В шесть утра начался ракетно-артиллерийский обстрел со всех сторон. Ожесточённые бомбардировки повторялись весь день каждые два-три часа

Ровно в девять я был в здании редакции для прохождения обычных бумажных процедур при поступлении на работу. Там ни души не оказалось помимо Риты, секретарши главного редактора. По совместительству она же подрабатывает И. О. Начальника отдела кадров, или же готовит чай-кофе главреду и его посетителям.

Мы только-только начали, когда близкая серия взрывов побудила её к торопливым извинениям и ещё более скорому уходу. Я остался куковать один на всё здание, и поскольку переводческая заперта, угнездился вместо Риты перед чёрной кожей в обивке двери босса.

В пол-одинадцатого в приёмную-кухню триумфальной рысью прискакал Ваграм. Видал, такое? И из его кармана выпрыгнула мини-кассета магнитофонного диктофона. Запись его интервью с Депутатом Верховного Совета СССР, что промелькнул тут позавчера. Макс у себя? (Конечно, надо осчастливить босса: какие орлы-репортеры расправили крылья в нашем органе массовой информации.)

Эх, непруха! Ни одной фанфары возвестить о появлении героя! Алазани наказали боссу сидеть дома и не рыпаться.

Бесценная кассета запхнута, откуда и выскакивала—в карман, где нет ключа от переводческой. Скорей всего остался дома. У восходящей звезды репортёрства и так забот невпроворот, чтоб ещё и о такой мелочи думать, не так ли?

Он вжикнул за дверь, а я, прискучив посиделками в этой фригидно опостылевшей приёмной, отправился в горвоенкомат, доложить об отсутствии в моём военном билете какого-то штампа. Натренированное око Риты секундально высмотрело недостачу в беглом пролистывании документа.

В горвоенкомате мне встретился Олег Пронченко в полной майорской форме. От него разило парфюмерией не меньше, чем от вчерашней спутницы офицерской жизни, провозглашавшей, сквозь косметическую броню, о своей всегда готовности на тротуаре. Он предпочёл в упор не помнить наше мимолётное знакомство и сухо сообщил, что никого нет. А ну, и ладненько, назавтра тоже день случится не хуже нонешнего…

Вернувшись домой, я попросил соседских пареньков, Артура с Ромой, о помощи—приволочь с нашей Стройки дверь для подвального отсека. Пустой входной проём там оставляет впечатление доисторической пещеры, невзирая на ровность окружающих бетонных блоков.

Потом Сатик вывела меня на прогулку с целью обнаружить местопребывание Ареги, Старшей Библиотекарши школы № 8. Дамочка держит ключ от библиотечной комнаты, где у Сатик, простой библиотекарши, остался электронагреватель под стулом рабочего места.

Нашу прогулку прервал Робик, любовник Ареги и закадычный друг её мужа. Он выволок искомый электроприбор из подвала в его пятиэтажке. Последовал недолгий разговор об их общешкольных проблемах и наболевших вопросах образования вообще.

В беседе Сатик и Робика сквозила печаль. Я стоял рядом, размышляя о причинах. Может между ними неосознанное поле либидо тяготения? Желание вызывает печаль, по определению.

Затем все мы втроём—Сатэник, я и электронагреватель—вернулись домой и, используя цветастое клише древних, занавесили вершину Олимпа золотистой тучкой.

Делая вираж от поэтических вольностей к деловой аккуратности научных терминов, можно отметить, что в случае идеального сексо-соответствия партнёров даже окружающая война не сказывается на качественных показателях акта.

Прилёт очередного ракетного залпа попытался придать действу излишнее ускорение, но не тут-то было. Мы кончали с достоинством, получая полный объём доступного наслаждения. Наши заключительные всхрюки сплелись в одно с опупелыми воплями соседей, вбегавших в погреб-убежище под нашей кроватью.

Полчаса спустя, вставляя дверь в проём подвального отсека, я чувствовал себя тормознутым, как никогда прежде…

Сейчас без пяти одиннадцать, трахи Алазаней и антифонные бубухи пушек меряют время снаружи.

Возвращаясь из Подвала, я встретил на улице её брата. Арам шагал в направлении дома моей тёщи, где он сейчас обитает. Одинокий путник сквозь тьму и канонаду.

Мы обменялись рукопожатием. Братья ордена Одиноких Сердец. Он тоже спит дома один, оставив жену и детей где-то в городе у её родителей.

Спокойной ночи, Арам, брат-в-законе, именно так англичане выговаривают слово «шурин».

12 декабря, день 9-й из 106

Крайне спокойная ночь сдала дежурство не менее умиротворённому дню. Перестрелка автоматов-пулемётов стала не особо приятным, но незначительно мелким пустяком.

В девять я побывал в горвоенкомате, где они сходу шмякнули свой штамп в мой военный билет.

Первый рабочий день на новом месте. Переводческая—холодная угловая комната—содержит три стола. Временами в неё собирается стая бездельных мужиков, один за другим, потрандеть и придать холодрыге привкус дыма своих сигарет. Но всё ж хорошо иметь рабочее место! И я постарался положить хорошее начало приятных перемен :

а) позаимствовал ключ Ваграм, чтоб изготовить дубликат;

б) подружился с Алей в коридоре (у неё это тоже первый день? Ну, это ж надо! машинистка? Ух, ты!);

в) из комнаты машинисток на втором этаже забрал распечатку четырёх своих переводов для вычитки, прежде чем сдать заву русского отдела;

В три часа мне было сказано, что можно уходить, работы на сегодня больше нет.

Приятно-уютный семейный вечер дома. Сатик играла с Ашотом, Рузанна читала себе под нос, тёща спала, я обтачивал напильником дубликат ключа, удерживая заготовку плоскогубцами.

Около восьми тёща приступила к хлебопечению в газовой духовке. Я сопроводил Сатик с детьми в Подвал. Там она пожаловалась на ледяные сквозняки, что дуют из-за висящих одеял с половиками.

После долгого извилистого пути между и поверх куч, штабелей, гор из ящиков, труб, стеклотары и прочей неописуемой всячины, я достиг глубин самого пыльного и тёмного угла. Чёрная дыра—полметра на полметра—зияла там, дуя леденящим ветром. Я заткнул её куском картона. Обратный маршрут вышел короче—через проём в боковой туннель.

Как только я вывернул в магистральный коридор Подвала, на моём пути встал высокий мудак в шикарном пальто и дорогом головном приборе из меха. Ему требовались мои объяснения: по какому праву я перекрыл доступ воздуха, поступающего для всего Подвала. Я не стал залупаться, и сказал, что перекрыл вентиляцию не наглухо. Уголок заслонки сдвинут для впуска достаточного количества кислорода.

(…если вдуматься, я говорил правду… ну, в определённой мере. Стопудово, без вариантов: фиг он полезет в тот пыльный лабиринт проверять размер той определённой меры…)

Дома, тёща огорошила меня задумчивым вопросом: верю ли я в Бога, вообще? Вот до чего, предположительно, довёл её визит попа в Подвал. Он раздавал там листки с «отче нашим» на армянском и библии толщиной в палец, для детей, с картинками. Яркие такие.

Я отвечал, что богов развелось чересчур много, с ходу и не решишь на Кого из Них ставить. Тут нужна осмотрительность.

Полдвенадцатого. Тёща только что закончила печь хлеб и ушла в Подвал. Я проводил её до перекрёстка.

На дворе колючий ветер несёт льдистую крупу вверх по улице. Временами разрыв снаряда привносит пряность в общий антураж.

Fiat nox.

13 декабря, день 10-й из 106

Ночь и день достаточно спокойные. Наснилось:

…скопление карликовых дед-морозиков на построении рядами что образуют живой лабиринт в котором плюшевый поп-звездун пел свой переслащённый хит а вокруг теснота их красных стен ему по пояс но ангел ада в чёрной коже на своём байке смёл весь их клип и разогнался до отрыва от земли в парение на высоте метров до двух приподнятый встречным ветром…

На работе перевёл одну статью и завершил подгонку дубликата перед тем ка вернуть Ваграму оригинал ключа.

После перерыва меня покликали на общее собрание в кабинете босса. Пространства больше, чем в нашей охренеть-до-чего-просторной комнате. Шеренги стульев подпирают спинками три стены. Торжественное мероприятия посвящённое проводам ветерана из когорты журналистов

Босс, Аркадик, и ещё какой-то шплинт из высших кругов редакции выступили, по очереди, с поминально-благодарственными ораториями. Разница заключалась только в толщине линз ораторов. Выжимали себя насухо, чтоб донести до сознания ассамблеи насколько невозможно передать полный список грандиозных качеств ветерана, что покидает нас. К сожалению, человек всю жизнь шёл в неверном направлении. Но он не виноват, вы ж понимаете, а всё из-за падлючих коммунистов. И тем не менее, двери газеты должны оставаться для него раскрытыми ныне и во веки веков… Вместо аминя Стелла вручила отправленному на покой пенсионеру толстый сноп траурно-кремовых гвоздик

Дома я наслаждался счастливой семейной жизнью до десяти часов, а потом проводил всех в Подвал. Когда вернулся и приступил калякать эти заметки, мощная, однако немая вспышка прорезала темень за нашим окном в мир.

Как обычно, я сопроводил её внутриутробной волной жара. Сердце испуганно забилось. И я вышел на звук животных женских криков с улицы.

Метров через сорок стоял дом охваченный пламенем. Дзеньк лопающихся стёкол, вой скво в гуще сбившейся толпы мешался с гневным требованием мужчин дать им огнетушители. Всё заглушалось деловитым чавком пламени пожирающего дом длинными—до двух с чем-то метров—языками. Мне вспомнились дед-морозики в красном из моих снов за прошлую ночь.

Потом подъехала цистерна в красном, снабжённая пожарниками, которые мне не снились, и те залили огонь в течение пяти минут. Моя тёща стояла среди зрителей, участвуя в затухающих причитаниях. (Её дом в десяти метрах от очага возгорания.)

Среди зевак я также приметил Сатик, отозвал в сторону и выразительно призвал немедленно вернуться к детям.

В отсутствие дальнейших зрелищ, сборище стало расходиться. В редеющих рядах я высмотрел Нерсеса. Он уходил, но я догнал и условился о встрече у него дома завтра в 15:30. Две недели вокруг дня Св. Юрия, когда крепостным вольно искать себе другого хозяина, ещё не истекли.

Четверть двенадцатого. Разрозненная стрельба из автоматического оружия, которой можно пренебречь, слышна в густом тумане за окном.

14 декабря, день 11-й из 106

Ночью меня разбудили взрывы. Потом я уснул. Никаких снов не помню.

Сегодня выходной. Сестра биологического отца Рузанны забрала девочку к её бабушке с дедушкой. Сатик, Ашот и я прогулялись вниз до Универмага. По дороге нам встретился Гарик, который работает у Сашика. Он взволнованно поделился новостью о находке ракетного осколка с надписью «Сделано в Турции». Теперь вот изыскивают способ переправить в имперскую столицу страны Советов это косвенное доказателшьство, что чуждые силы лезут в наш суверенный мордобой.

(… на мой взгляд, они пришпоривают дохлую клячу: Москва отмахнётся от них не меньше Анкары…)

В мозгах Универмага вообще лёд тронулся—повыставляли на продажу дефициты, которые в нормальные времена держат строго под прилавком для нужных людей. Я купил набор домашних инструментов. Повезло.

Выйдя на залитую солнем улицу Кирова, мы встретили Карину с её детьми. Она пошерстила свою сумку и выдала Ашоту пару варежек, что уже тесноваты её сыну Тиго. Потом порылась ещё и добавила пару булочек.

Мы вернулись к себе. Тёща ушла домой, у Вождя Краснокожих дневная сиеста. Все условия для Сатик и меня заняться любовью.

Да, у меня с ней элементарный брак по расчёту. Для обоих. Мужик под сорок привеялся как перекати-поле из необъятностей общего для всех СССР;.а тут женщина на десять лет младше, в разводе, с ребёнком-дошкольницей, которую ещё растить.

Мне, как пожизненному везунчику, пофартило встретить такую спутницу жизни и партнёршу в сексе. На данном отрезке срока моей жизни всё труднее находить обоснование романтичности чувств. И всё же—клянусь небом!—не будет перебора сказать, что я её люблю. Конечно, да. А если даже не безумными страстями, зато основательно и глубоко. И с упоённой энергичностью, когда надо…

История не знает случаев, чтоб в женщине совмещались качества хорошей жены и великолепной любовницы; даже по отношению к своему супругу. Тут уж или одно, или другое. Мне посчастливилось встретить такую, что заполняет данный исторический пробел.

В три часа я был у Нерсеса. Он дал мне почтовый адрес Ларисы и Ивана, которые доводятся ему дочкой и зятем. Нам они были неизменными друзьями для расслабона по пятницам, пока не убежали на Ванину казачью родину, когда тут грянул этот вооружённый конфликт.

Однако основной целью визита являлась Бхагавад Гита, которую Нерсес тут же вынул с полки. В ходе дальнейших разговоров он поделился своим бизнес-планом продавать на городском базаре виноград из приусадебного сада. А по ночам он прячется в убежище военкомата, через дорогу от его ворот.

К четырём, тётя Рузанну возвратила, а тут и тёща подошла. Вечер протекал в русле мирной семейной жизни. Сатик, Рузанна и я сразились в карандашно-бумажной игре. Последовал ужин впятером, и я по новой вышел за водой

Сейчас девять. К этому времени все они в Подвале. На дворе тишь.

15 декабря, день 12-й из 106

В эту ночь проводилась демонстрация замедленно-ближнего плана

…необъятной пустоты внутри военной палатки колоссального размера мимо проплывал брезент провисших стен замызганногоцвета хаки прежде чем…

взрывы артобстврела вернули меня в реальность тёмной комнаты среди беспросветного громыхания взрывов.

Второй выходной. Утром я взял Ашота на прогулку до Главной Почты. Цель: отослать заполненную открытку «с днём рождения!» внучке Нерсеса и Лидии. Малышка была Ашотиной подружкой по ходу наших уикэндных выпивонов с Ларисо-Ваниной семьёй. Сегодня ей исполнилось два года.

Вечером посреди охренеть-до-чего-просторной комнаты водрузилось жестяное корыто для помывки детворы. Мочаля их бока, Сатик задумчиво сказала, что самые простые бытовые вещи кажутся странными, когда вокруг война.

Я согласился, что некоторые ТВ программы выглядят безвозвратно чокнутыми, когда за окном идут ракетные осадки.

Похоже, моя спина дурить перестала, и это мне подсказывает: а не пора возобновить упражнения йогой? Некоторые из асан—даже после такого перерыва—выглядят вполне пристойно.

Половина десятого. Семья в Подвале, но тёща ещё придёт печь хлеб. В Кркчьяна нагнетается упорная перестрелка.

16 декабря, день 13-й из 106

Вчера закатали массированное бомбометание, по ходу моей вододоставки, что помогала мне коротать время покудаа тёща допекает хлеб.

Пару раз в челночных мотаниях с вёдрами по тротуару, я слышал посвисты над головой: осколки или пули?

Утешал себя резонами, что если слышу—значит на них отсутствует моё имя. Так какого ляда напрягаться, если опасность позади?

И у меня к тебе личная просьба, Марс, бог войны, давай договоримся: когда в ход пустят меченное на меня, пускай дойдут чётко по адресу—прикончат наповал. Без дураков типа реанимации, восстановление функций жизнедеятельности и прочей лишней херни. Прямиком через висок—самое оно—я так думаю.

Интенсивность обстрела возросла настолько, что вынудила тёщу ретироваться в Подвал. Она даже доверила мне присмотреть за последней партией, как только провожу её…

Сегодня в девять я как штык нарисовался в здании редакции, пустом как Кара-кум без Уч-кудука. Часа два колупался с замком выдвижного ящика в моём столе, посредством сделанной наобум отмычки. Потом плюнул и взломал отвёрткой.

В промежутке от одиннадцати до обеда Ваграм, Лёник, и Аркадик заскакивали на минутку в помянутой очерёдности. Лёник спросил не хочу ли понаблюдать шахматную партию, через две двери налево по коридору. Я вежливенько отказался.

(…не понимаю с чего Сатеник взяла будто в межличностном общении я просто катастрофа? Да во мне обходительности не меньше, чем в начинающем учителе танцев, блин!…)

В полдень я оставил записку на столе для всех, кого это может касаться, о предстоящем возвращении меня в час пополудни…

Сашик и Карина с их детьми обедали в нашей охренеть-до-чего-просторной комнате. Я вручил Сатик газетный номер с тремя длиннючими переводами моего производства. Сашик тут же понял тост за такое событие, но я воздержался, чтоб не дышать перегаром на сотрудников редакции после обеда.

Наскоро заглотав пайку, я двинулся в Подвал за нагревателем. Вчера там раздавали новенькие—муха не сидела—по одной штуке на каждый отсек. Наш я собирался переправить на своё рабочее место, но передумал, когда Сатик напомнила, что свет отключен ещё с прошедшей ночи.

На подходе к редакции я встретил Аркадика с каким-то незнакомым пареньком. Зав русотделом сказал мне идти домой, работы на сегодня нет. Я покивал послушно и сбавил ход типа как в раздумьях куда порулить. В конце манёвра я прокрался в здание редакции с грузом контрабанды под пальто—пригретая на груди Бхагавад Гита.

В переводческой я обнаружил своё оповещение перевёрнутым задом кверху, чтобы какой-то аноним размашисто накатал: «Сегодня не работаем!»

Но до чего ж крутая вещь эта Бхагавад Гита! Сколько в ней мощи! Как не фиг делать расшевелит и пошлёт в новый путь. Оборвала якорные канаты и расшатала краеугольные устои моих понятий откуда вообще взялась текущая цивилизация. И они, сдвинутые, поплыли в более восточном направлении.

Теперь я знаю откуда греки нанюхали идею множества вселенных из малипусеньких таких атомов.

А цифры? Которые меня приучили считать арабскими? Рождение их случилось за несколько тысячелетий до появления Исаака, чьи сыновья разделились на евреев и арабов!

Отцы Церкви как пить дать с руками оторвали б это элегантное определение Св. Троицы в исполнении Гиты! С восторга ссали б кипятком, либо предали бы анафеме не отходя от кассы.

Но как всегда—после улётных восхищений—проклёвывается эта пропадлина, эта сука: слово «но»…

Когда мне в первый раз скажут, что душа есть неизмеримо крохотная искорка с пропиской в сердце всякого человека, я скажу «спасибо». Ведь до сих пор мне сообщали только, что вес крохотульки двадцать два грамма, а для них трудно подыскать визуальный образ—другое дело искра.

(…я люто толерантный и готов поверить чему угодно, пока не проголодался…)

Когда мне ту же хрень упорно повторяют—пожму плечами: «Да ладно, понял я, чё ты в натуре прикопалсял?»

Но с третьего раза я тихо-тихо начинаю звереть: а вопросик можно? На тему пересадки органов?

Допустим, сердце святого пересадили в тело грешнику, да? Ну, или наоборот, какая разница? А этот, после имплантации, взял да и тоже окачурился. Теперь ему куда с той искрой: в ад или на высшие планеты?