Озяблые фикусы

Но всё же дополнительная инфа, что душу грохнуть абсолютно невозможно—весьма освежающая тема в здешней ситуации…

И в этот момент я посмотрел в окно, свериться, что там за ситуация вообще:

— провинциальная гостиница напротив, сто лет без ремонта;

— коренастая старуха мается бездельем на крутых ступенях высокого крыльца;

— девочка лет десяти под грузом втрое младшего братишки на спине;

— лохматая шавка ковыляет поперёк дороги, что отделила гнездо для мимолётных чужаков от редакции.

В целом—классический пейзаж райцентра в рамочке из длинных очередей—пока не кончится обойма в «калаше».

В половине четвёртого ветеран, отправленный на неправильно заслуженый им отдых, пришёл с визитом. В здании редакции, из всех обещанных ему дверей, только ко мне ему удалось зайти.

Он в изумлении спросил: мне её нечем запирать, что ли? Я с гордостью удостоверил, что таки есть. И он в награду делал мне мозги своим видением здешнего конфликта. Как минимум полчаса, газетчик старого закала как-никак.

Дома никого не оказалось, Сатик, напуганная растущим остервенением перестрелки на склоне Кркчьяна, перевела детей в Подвал. Я сходил проведать. Трепетная свечечка сочилась горестным светом на нашу встречу после рабочего дня. Мы с трудом подбирали слова к отсутствующей теме разговора.

Но вдруг тотальный вскрик восторга прокатился эхом по главному проходу. Свет пришёл! Да здравствует Эдисон и его лампочки!

Дома я делал йогу, когда Сатик привела Ашота. Он наотрез отказывается торчать в Подвале хоть на секунду дольше неизбежного…

В ходе дня Пекарни Близнецы распродавали тесто—их мощные электродуховки без тока не фурычут. Тёща, конечно же, не упустила случай.

Вечером она начала печь хлеб, но ей занемоглось—ушла в Подвал составить компанию Рузане. Сатик продолжила хлебопечение.

Половина одиннадцатого, я один. Относительная тишь снаружи не смогла убедить Сатик остаться.

17 декабря, день 14-й из 106

День—просто залюбуешься. На рабочем месте я выклепал два перевода и поболтал с моими сокомнатниками.

Лёника интересовали факты биографии и мои профессиональные преференции. Потом даже Ваграму пришлось обуздать свою быстролётность и удивлённо угнездиться для небольшой дискуссии на тему эллинизма.

Я не назвал бы его воплощением мечты любителей общения—с порога отметает любую незнакомую мысль, шевеление мозгами подменяет нагрузкой на голосовые связки. Всегда готов переключиться на кличи попугаев, чтоб слышать самого себя при исполнении вдолбленных идей.

Но в нас же тоже их долбали, и потому неинтересно. Ваграм, конечно, ещё молод, но вечная спешка ему не даст стать с возрастом умнее.

Дома я вновь блаженствовал в рамках счастливой семейной жизни, на которую может рассчитывать любой достаточно умудрённый субъект. Жизнь из приземлённо бытовых проблем, в которой после починки любимой—из поколения в поколение—неваляшки спиногрызов, тебя посылают в Подвал, где дверь отсека надумала права качать.

Сегодня йогу начну около шести. Потом поужинаю со стопариком водки, чтоб сразу же отбиться. Встану в два и—вперёд!—потому что назавтра у Сатик предстоит стирка. Отправляться к Трём Кранам в данный момент не мудро—там очередь водоносов длиннее африканского Нила, но воды надо столько, что в одну ходку не ухватить. Ни даже в две-три.

В общем, война в этот день не слишком-то напирала.

Спасибо, семнадуатое декабря!

18 декабря, день 15-й из 106

Будильник разбудил меня в два. Ему-то что. Бездушная железяка. Я оделся и вышел по воду. Блин! Оказывается, я не один такой умный на этой опушке леса. Хотя двух-трёх водоносов очередью не назовёшь

По ходу моей маятниковой маяты-туда-обратно—я наблюдал ночной прилёт ракет. Жёлтые, лениво пламенеющие полосы беззвучно скользили над головой к своему оглушительному финалу где-нибудь в городе. Над взгорьем позади Арменавана полнеба мерцало призрачно малиновым. В той стороне полыхал гигантский газовый факел где-то—из магистрального газопровода в результате взрыва.

Без двадцати четыре маятный метроном закончил таскать воду…

С девяти до двенадцати, на рабочем месте я перевёл одну статью. Лёник явился после перерыва с трагической повестью, как три с половиной часа томился в очереди на хлебзаводе, а продали как всегда: три штуки в одни руки.

Аркадик, зав русским отделом попросил меня—ну, типа личной просьбы—перевести манифест новой политической партии. Только-только вылупилась, ещё мокренькая. Конечно, я был только рад оказать услугу непосредственному боссу, но…

Ара! Что за по… тетень! Отыскивать хоть крупицу смысла в словоблудиях ультра-патриотично-недообразованных недорослей! Захлёбываются в пафосе—не пришей манде рукав!—ментального поноса.

И только последний абзац манифеста представил вполне ясную угрозу—без всяких вытребенек—безжалостно расправиться с возможными предателями, а заодно—ну, раз на то пошло—со всеми членами, кто проявит слабосильность.

(…обещание репрессий просочившимся импотентам? …)

Местное радио объявило о прекращении подачи газа для ремонта взорванного трубопровода. После работы я унёс наш нагреватель из-под моего стола в переводческой. Он понадобился в подвале, потому что Сатик пожаловалась на недавно распределённый к ним в отсек. Хоть с виду и крепыш, он оказался слабосильным.

В Подвале я подобрал и принёс домой каменный блок для кладки стен—20 x 20 x 40 cм—чтоб изготовить нагреватель для рабочего места взамен ушедшего на рокировку. К счастью, у меня имелась запасная спираль нагревателя.

До ужина, случившегося в семь, я выколупывал борозды в камне, чтобы заправить в них спираль. Работа предоставила предлог прогулу сегодняшней йоги. Лень моя непобедима.

Десять минут одиннадцатого, Ашот спит дома.

Абсолютная тишь снаружи беззвучно подсвечивается газовым факелом на дальних склонах за Арменаваном.

19 декабря, день 16-й из 106

Ночь выдалась необъяснимо тихой и затишье продолжалось до полудня.

К обеденному перерыву я кончид перевод Декларации партии анти-импотентов (ПАИ). Ваграм заметил, что в любой местности, где заведётся хотя бы троица армян, возникают семь политических партий как минимум. Ну, это неплохой прикол из его набора.

Главный босс и секретарша Рита заглядывали в переводческую, по очереди. Явно впечатлились камнем-нагревателем. Я позволил себе чуть-чуть не согласиться с боссом, когда он объявил лень достоянием людей востока. Пришлось встать на защиту человечества: данное качество принадлежит сапиенсам любой расы.

Утром Сатик с детьми и Карина со своими отправились к Орлеане. Так что обедать пришлось в одиночку.

В дальнейшей части рабочего дня, когда по городу ахнули два ракетных залпа, Лёник, укрывшись в дверном проёме переводческой, уговаривал меня покинуть помещение: что если ракета влетит прямиком в окно, а?

— Об этом мне не дано будет узнать, — попробовал я урезонить полёт его фантазий.

Его настойчивый совет перейти в угол был также отклонён—мгновенная смерть предпочтительнее всякой раны.

В четыре я закончил перевод и позвонил к Орлеане. Сатик как раз выходила домой. Я дожидался их в безлюдной пустоте здания редакции.

На заключительном отрезке пути к Подвалу мы проходили мимо Трёх Кранов—Сатик в довольно взвинченном состоянии духа после обстрелов за весь день. Тут я засёк бледное пламя летящих слева Алазаней.

«Вот щас…» — успела мелькнуть мысль до взрывов.

Рузанна, зашедшись диким визгом, метнулась к очереди водоносов, что крючились как театр восковых фигур вокруг Трёх Кранов. Сатик не отставала от неё, но молча.

(… естественная человеческая реакция: искать спасения в толпе—пусть разорвёт другого в стаде, не меня!…)

Ашот и я шагали дальше, как и шли. Точнее—тащились. Он здорово устал протопав вверх по Кирова аж от Кольцевой, из дома Орлеаны.

Толпа орала мне, чтоб я схватил ребёнка и бежал, а то перепугается. Однако моё мнение остаётся неизменным: Ашот бы точно испугался, последуй я их добрым наставлениям.

И вместе с тем, меня не отнести к безбашенным храбрягам—и близко нет—те грёбаные тараканы никак не покидают брюхо, пока я бодрствую. Мне постоянно приходится их укрощать и сдерживать жалкий скулёж в его попытках прорваться из позади Адамова яблока.

В йоге сегодня левое колено обиженно заныло, когда дело дошло до лотоса.

Сатик, заскочив на минуту из Подвала, гордо объявила, что весы Орлеаны показали в ней а три кило меньше, чем в прошлый раз… О, эти женщины! Не хрупкость имя им, но тщеславие. Даже война не в силах их исправить.

Сейчас половина девятого, я один. Ночная тишь с издёвкой ухмыляется снаружи.

20 декабря, день 17-й из 106

Ночь выдалась гадостной, но я упрямо спал дальше. Во снах:

… копал грядки на слишком заболоченном горном склоне потом гнал на велике по широкой тропе её песок становился всё глубже вязче пока не стал напроходимо зыбким…

На рабочем месте запахивал над переводом четырёх статей. Из вежливости поболтал с Ритой, когда заходила обогреться у нагревателя из каменного века. Он наполовину вытарчивает из-под стола на благо окружающей публики.

Поставив заключительную точку в чертвёртой, я предложил Ваграму написать инструкцию что делать, если обстрел застал тебя на улице. Не-а. Тема мелковата, для его творческого пера. Другое дело жизнь в убежищах. Вот он возьмёт, раззудится и не сегодня завтра выдаст статью таких достоинств, которые потрясут мир.

Аркадик тоже заскочил. Он выдвинул свою кандидатуру на выборы в парламент и уже не в силах говорить о чём-то кроме своих шансов стать членом парламента. Но они у него слишком дохленькие, плачется он, по сравнению с шансами конкурента-претендента. Тот слишком популярен среди любителей азартных игр и воровского элемента в их избирательном округе.

У Сатик была гостья. Её подруга Яна приходила с печальной повестью о своей замужней жизни с офицером КГБ.