Без права на возвращение

– Домик мой прибрать к рукам хочет, а поухаживать за больной старухой не хочет, – продолжала ворчать соседка. – Я и говорю: приглашу сына со снохой и перепишу на них завещание. Чего это я должна чужим людям добро раздавать, чай, у меня свои кровинушки есть.

– Тёть Матрён, ну что вы такое говорите? – возмутилась Зина из кухни, поставив кастрюльку на плиту и вернувшись к старухе. – Я полтора года за вами ухаживаю, почти все продукты на свои деньги покупаю. Вы мне с пенсии ни копейки за всё время не дали. По полдня около вас хлопочу, а вы мне такое говорите. Я уже десять раз пожалела, что с вами связалась, огород наполовину сократила и хозяйство. Как по мне, так лучше двух бычков выкормить, чем каждый день выслушивать ваши упрёки.

Старуха насупилась и замолчала.

– Мандаринов хочу, – спустя некоторое время требовательно заявила Матрёна.

– Ёпт! Я их тебе где весной найду? – Зинка изумилась и внезапно перешла на ты. – Ты меня ещё за подснежниками пошли. Может тебе ещё ананасов с рябчиками?

Надо сказать, она эти проклятые мандарины уже года три не пробовала, во всяком случае, с тех пор, как отправила дочку учиться в институт. Каждая лишняя копейка шла на Алёнку, «чтобы не хуже других». Про ананасы промолчим, их Зина только на картинке видела. А что за фрукт «рябчики» – не знала вовсе.

Она и тогда, в начале прошлого года, долго сомневалась, стоит ли с ними, не очень приятными ей людьми, связываться. Помнится, сразу после Нового года пришёл в дом сын Матрёны со снохой. Они ей напоминали парочку с картинки из юмористического журнала, которые стопкой лежат на журнальном столике в фойе сельского клуба. Он – низенький и упитанный толстячок в клетчатых штанах и ранней, вечно потеющей лысиной, супружница – высокая, худая дылда, в золотых перстнях и кольцах на худых и длинных пальцах. «Как бы она у меня притолоку не снесла», – озаботилась Зинаида сохранностью то ли головы гостьи, то ли дверной перемычки.

Хозяйка предложила гостям присесть, торопливо вытирая испачканные мукой руки о фартук. Дочь обещала приехать перед Рождеством, вот и решила тесто поставить, пышек напечь. Очень Алёнка любила сдобы с повидлом, а ещё с бздникой. Но такие пироги по осени будут, когда ягоды поспеют.

– Мы к тебе, Зинка, вот с каким предложением, – откашлявшись, начал соседский сын Антон. – Мать уже в возрасте, требуется уход за ней. Мы, сама понимаешь, не наездимся к ней каждый месяц. А ты, вроде как, в соседях, рядышком. Там и дел-то всего ничего: печку протопить по зиме, поесть сварить, много ли ей сейчас надо…

Толстячок поднял глаза к потолку, словно вспоминая, какие ещё предстоят дела по дому, продолжил:

– …постирать, полы помыть. Что там ещё? – Антон вопросительно посмотрел на жену, которая бесцеремонно разглядывала незатейливую обстановку дома.

– Погладить, – добавила дылда, явно не готовая к придумыванию будущих дел для Зины. – Уколы умеешь делать?

Неожиданный вопрос развеселил хозяйку:

– Да, телятам колю, когда запоносят!

– То, что надо! Матрёне Ферапонтовне витамины с глюкозой будешь ставить, – радостно подхватила сноха, продолжая осматривать избу Зинаиды. – Чистенько у тебя. Молодец.

– Да, чуть не забыл. Мы тебе приплачивать будем тысяч по десять, – торжественно объявил соседский сынок и добавил. – Из мамкиной пенсии. Пока зарплата, пока доплата, куда деньги девать будешь, соседка?

– Спасибо. Не надо, – Зина отряхнула фартук, давая понять, что разговор окончен.

Матрёна в бытность свою работала сборщиком оплаты за торговые места на деревенском рынке. И, несмотря на соседство, постоянно гнобила их с матерью, когда та ещё была жива. Ей, маленькой девчонке, накануне базара мать поручала отнести соседке кувшин молока или банку сметаны, а порой, пакет рассыпчатого свежего творога, в надежде на бойкие места, так как возвращалась она с фермы поздно, когда рынок был уже в самом разгаре. Но из недели в неделю места эти были либо на задворках, куда посетители в большинстве своём не доходили, затоварившись продуктами на входе, либо на одном из прилавков, где не было навеса и в непогоду нельзя было укрыться от дождя и ветра.

Однажды маленькая Зина забастовала. Правда, это был тихий протест. Всё также приняв от матери «молочный оброк», она пробралась через известную дыру в загородке и пошла не протоптанной тропинкой к дому Матрёны, а к зарослям бузины, где под штабелем досок окотилась недавно приблудившаяся кошка. Девочка поставила банку на траву. Первыми к ней выкатились пёстрые комочки, Зина насчитала пять котят. Затем, прогибая спину под провисшей доской, выбралась кошка и благодарно посмотрев на девочку, принялась лакать из банки. Она наклонила посуду, роняя капли молока в траву. Котята дружно пищали и суетились возле колен.

– Чего ты здесь делаешь? – громкий окрик заставил вздрогнуть и уронить банку. Перед ней, скрестив руки на груди, стоял соседский сын. – Ты что, наше молоко кошкам скормила?

Зина посмотрела на Антона снизу вверх. Почему-то вспомнилось, как однажды, не дожидаясь ухода, он ухватил из её рук банку со свежими сливками и начал пить. Жирные струйки стекали по его подбородку и падали на грудь, напитывая рубашку со штанами в районе пояса и чуть ниже. Зине было не смешно, а противно. Это не он, а она бегала за коровами, сбивая их в стадо, серпом жала самую лучшую, самую сочную траву для бурёнок. Это она шептала им в шершавые уши желания, чтобы принесли не одного, а двух, ещё лучше трёх телят. Ей, прядя ушами, кивали они согласно головой и всегда выполняли загаданные желания.

Зина резко распрямилась и, несмотря на существенную разницу в возрасте, с силой толкнула жирдяя в грудь. Не ожидая подобного и не успев нащупать точку опоры, Антон, ломая тонкие ветви растущей позади смородины, молча завалился в кусты, нелепо задрав к небу пухлые белые ноги в розовых женских сланцах. Котята испуганно прыснули под доски. Ухватив пустую банку, она бросилась бежать домой.

Вечером приходила соседка, о чём-то поговорив с матерью на крыльце. Та, вернувшись домой, присела на табуретку в кухонке. Зина подошла, погладила её по волосам. Мать посмотрела на неё внимательно, но ничего не сказала. Только с тех пор она больше не носила Матрёне гостинцы, да и соседка не выказывала большого желания для общения. А вскоре короткая тропка между их домами заросла полынью да лебедой.

И вот, спустя столько лет, Антон, постаревший, но с прежним гонорком у неё в доме.

– Как это нет? Ты понимаешь от чего отказываешься?! У мамы пенсия поболее твоей зарплаты будет. Чистоганом червонец в месяц, а там, глядишь, продуктами чего наберёшь с её стола. Много ли сейчас ей надо? – повторился Антон, смешно всплеснув пухлыми ручками.

– Не надо, мы не бедствуем, – она вспомнила мать. Та сетовала порой огорчённо, что ей, заслуженной работнице, пенсию определили раза в два меньше, чем Матрёне. «Поди ж ты, нигде толком не работала, а пензию себе вон какую охлопотала», – частенько ворчливо причитала она в дни, когда «край с краем не сходился». – Спасибо, скотина выручает».

– Ну что ты заладила: «не надо, не надо». Мама говорит, что помощницы лучше Зинки не найти. Она же тебя чуть ли не дочерью считает, а ты упрямишься.

Зинаида хотела ответить резко. Была у неё на то давняя причина, но воздержалась:

– У нас служба есть по уходу, девчата старательные, с образованием. Вы в «социалку» обратитесь, там помогут. Что, на мне свет клином сошёлся? Да и работаю я, и скотины целый двор. Когда мне?

– Да мы всё понимаем, для тебя же стараемся. Много ли ты на неё времени потратишь? Дома рядом. И мама твердит, мол, только Зинку для пригляда хочу, – настаивал Антон.

– Ну, ладно, извиняйте, у меня тесто подошло, – она прошла мимо незваных гостей в кухню, давая понять, что разговор окончен. «Сладкая парочка» задержалась в передней о чём-то перешёптываясь. Уминая вылезающее из кастрюли тесто, Зинаида подумала с досадой: «Ага, дочь нашла! Вспомнила мачеха про падчерицу, когда лёд прошёл».

Вскоре появились наянные «сваты»:

– Мы тут, это…, посовещались. А если мама за уход дом тебе подпишет, согласишься? – сузив глаза, провозгласил торжественно Антон. Супружница, в отличие от мужа, напротив, широко раскрыла рот. «Будто пышек моих захотела», – до Зины не сразу дошёл смысл сказанного.

– Как подпишет, так и приходите, – не выдавая волнения, с деланым равнодушием, ответила она, потом затолкала настырное тесто назад в кастрюлю и вопросительно взглянула на собеседников.

– Ты не поняла, что мы тебе предложили? – оба изумлённо смотрели на хозяйку дома.

– Да поняла я, поняла, – нетерпеливо повела плечом Зинаида. – Давайте завещание, завтра выйду на уход.

– Подожди, как мы тебе дадим завещание. Через недельку привезу нотариуса, оформим всё как положено. А ты уж с завтрашнего дня приступай!

– Сначала дом подпишите, а на следующий день я выйду. Всё. Точка! И нотариус ваш не нужен, в сельсовете можно хоть сегодня оформить.

– Какая же ты, Зинка, меркантильная стала, – гримасничая, нараспев загундосил Антон. – Мы к тебе всей душой…

– Хорошие учителя были, – она резко оборвала его и мысленно добавила. – «А души ваши жиром заплыли».

В тот же день, накануне Рождества, оформили сделку, и повесила Зинаида себе на шею ещё один хомут. Без малого, полтора года сидит на её плечах ненавистная соседка, свесив ноги. И конца-края этой истории не видно. Если бы не её горячее желание обеспечить дочку хотя бы комнатой в коммуналке, разве она связалась бы с этими хитрожопыми соседями. Да и Алёнка перестала бы по общежитиям скитаться.

А у Матрёны от её ухода, как будто второе дыхание открылось. Помнится, когда она в услужение поступила, бабка при смерти лежала, а сейчас посмотри – щёчки порозовели. Ещё бы, на свежих домашних харчах. Сама не доедаю, ей повкуснее, да посвежее.

– Тёть Матрён, денег дайте, до сельпо доеду, может бананы привезли. А то у меня до получки рублей пятьсот осталось, а я ещё за пахоту не рассчиталась.

– Да я Антошке в последний приезд всю пенсию, как есть, отдала. Возьми на свои, я потом верну.

– Да чего вы брешете? Антон второй месяц глаза не кажет, – поперхнулась Зинаида от наглого вранья старухи и, тут же, поправившись, громко повторила. – Антон второй месяц не приезжает, а пенсию на прошлой неделе приносили.

Матрёна насупилась, запустила руку в глубины своих одёжек и вытянула кошелёк, украшенный когда-то стразами, а ныне, с потрескавшейся дерматиновой обложкой и пустыми глазницами оправ для фальшивых самоцветов.

– Чего выставилась? – зло спросила старуха, протягивая ей сотню.

– Кошелёк понравился, – улыбаясь ответила Зина. – А на сотню я вам, только шкурку от банана привезу, остальное – плата за доставку.

Матрёна пыталась что-то проворчать вслед, но она уже оседлала старенький велосипед. Всё не пешком, до центра почти два километра.

– Зинаида, подьк сюды, – окликнула её у магазина старинная мамина подруга, – Чево сказать хочу.

– Сейчас, тёть Луша, хлеба куплю и выйду, – бросила ей на ходу Зина, поднимаясь на крыльцо магазина. – Лучше вы идите, а я вас по дороге догоню.

Тётка была доброй женщиной. Раньше она часто приходила к ним в гости и обязательно приносила ей мятные пряники. Именно, мятные и никакие другие. А может быть других и не было. Как-то раз, в очередной её приход, Зина выбралась навстречу гостье из-под стола и заявила:

– Луша, ты нам больше пряники не носи, а то мне жевать нечем. Ты нам зефир с пастилой приноси.

Тётка нагнулась к ней и потрепала за щеку.

– Ладно, – и уже обращаясь к матери, смеясь сказала. – Какие детки растут, палец в рот не клади, я уж не говорю про пряник. Сможет за себя постоять.

Но тётя Луша ошиблась. Так уж случилось, что спустя полтора десятка лет, оказалась Зина беззащитной. Да и вряд ли она хотела и могла этому противиться. Наверное, и никто не может. Зинаида влюбилась…

В магазине было немного народа: шесть-семь женщин обсуждали последние новости, стоя у окна, да продавщица Малина, жена Митряка, словно торговала грудью, разложив её на прилавок. Вообще-то, никакая она не Малина, а Галька. По молодости уехала в кооперативное училище в райцентр, получила паспорт. А чтобы ребят привлечь, подтёрла и исправила букву «Г» на «М». В городе уже все поголовно были Каринами и Снежанами. Кто же будет с Галькой дружить? Сразу видно – из деревни!

Да вот только спустя пару месяцев, подлог раскусили. И не кто-нибудь, а Галькин ухажёр. Ребята её на смех подняли, какое-то время то Клубникой, то Ежевикой окликали. Как уж удалось Галине в паспортном столе договориться, а только поменяли ей документ и вписано там было с тех пор имя Малина. Ну а деревенские, за глаза, звали её Митрячихой.

– Хлеба – две буханки, – осматривая витрину, протянула сотню Зинаида.

– За пахоту сначала рассчитайся, – не принимая деньги и не убирая грудь с прилавка, невозмутимо ответила Митрячиха. Бабы притихли.

– Я тебе ничего не должна. А бананы есть? – добавила Зина, вспомнив про Матрёну.

– Есть, на бананах шерсть, – груди шевельнулись и нехотя перетекли вверх, ближе к румяной физиономии продавщицы. – Сказала, ничего не отпущу, пока долг не вернёшь.

Бабы подтянулись поближе к прилавку, чтобы получше расслышать словесную перепалку, а потом в красках и комментариях разнести её по домам, улицам и переулкам. Стычка двух выразительных персонажей села обещала быть ярким событием недели.

Митрячиха, играя на публику, уперев кулаки в бока, решила закрепить свои позиции:

– Дмитрия моего решила обхаживать, мол, «может, как-то, без денег договоримся», а? Голытьба перекатная, а туда же!

– Зинка, что же ты молчишь? Правда аль нет? Это ты так всех наших мужиков к рукам подберёшь, – подала голос из толпы одна из бабёнок.

Она повернулась к надвигающимся на неё женщинам и тихо, по слогам, ответила:

– Кина не будет. Собаку спущу, кто сунется, чтоб не пришлось вам поутру табаки своих мужиков с моей загородки снимать.

Толпа отпрянула.

– А тебе, Галька, я так скажу. У Митряка твоего без меня дырок хватает. Хлеб давай! А командовать станешь, «кому отпущу, кому нет», когда магазин приватизируешь. А будешь продолжать глумиться, в район напишу, как ты палёнкой своей из-под прилавка торгуешь и их мужиков, – она указала пальцем на женщин, – по ночам спаиваешь!

Побагровев лицом, Малина шмякнула хлеб на прилавок и молча отсчитала сдачу.

Зина шагнула к выходу, но передумав, сделала шаг назад:

– Чтобы я больше здесь театров не наблюдала. Кому концерт охота – в клуб. Остальные по домам!

Уже садясь на велосипед, она краем глаза увидела, как бабы расходились из магазинных дверей восвояси. Зина перебросила сумку с хлебом через руль и отправилась догонять тётю Лушу. Та уже подходила к дому, благо, что Зинаиде было по пути.

– Тут вот что, девонька, судачат, – заговорщицки оглядываясь по сторонам, зашептала тётка. – Слышала я, якобы Матрёна, что тебе дом подписала, передумала, или Антоха подсуетился со своей кралей. А только на днях привозили какого-то толстомордого, с золотыми зубами. Он им на новый лад завещание переписал. Вроде, как на сына. Ты там дома у неё пошарь, можа какие бумажки и найдёшь. Бабка, та ещё пройдоха. Вряд ли она снохе доверит хранить право на наследство, ещё десять раз передумает пока в здравии. Она нас всех переживёт, прости господи. Думаю, что завещание у неё где-то дома. Не удивлюсь, что она документ в трусах прячет. Жалко мне тебя. А то получится, что горбатилась на эту ведьму напрасно.

Зина оторопела. Ноги стали ватными, в голове зашумело:

– Да как же переписали?! У меня же дома завещание спрятано. На меня оформлено. Как же это так, тёть Луша?!

– Поищи, Зина, поищи! А там уж сама думай, что дальше со всем этим делать, – с этими словами тётка зашла за калитку, продолжая тихонько причитать. – Вот какие люди пошли, веры нет никому.

Зинаида вскочила на велосипед и помчалась к Матрёниному дому. В затылке мощными толчками пульсировала кровь, руки дрожали, а ноги постоянно соскальзывали с педалей. Пару раз она чуть не упала, всполошенные уличные куры с кудахтаньем неслись впереди велосипеда, словно почётный караул сопровождал её, мчащуюся к своему несчастью.

Перед домом Зина сбавила ход и, забыв про сумку с хлебом, взбежала на крыльцо. Она постояла некоторое время, пытаясь восстановить дыхание и успокоить сердцебиение, потом перекрестилась и вошла в дом. Старуха, заслышав стук двери, заворочалась и крикнула из горницы:

– Зинка, это ты? Бананы купила?

Она прошла на кухню и присела за столик. Нога выбивала нервную чечётку:

– «Где искать? Куда она могла спрятать? Может сначала в сельсовете узнать? Может неправда? За что они так с ней?»

– Ты чего молчишь-то? – снова раздался сильный и зычный голос Матрёны. Спустя какое-то время, старуха снова заблажила. – Вот Антоша приедет, всё ему про тебя расскажу: как обижаешь, как голодом моришь, как бьёшь по голове больно…

Зинаида прервала поиски документов на кухне, услышав последние слова старухи. Несмотря на весь драматизм ситуации, она восхитилась Матрёной: «Ну, даёт, новый грех придумала. Она такими темпами не то, что свой дом за собой оставит, но и мой отберёт».

Женщина молча вошла в комнату. Старуха возлежала на высоко поднятых перьевых подушках и вопросительно смотрела на прислужницу:

– Чего вылупилась? Бананы привезла? Сдачу давай!

По-прежнему, молча, не обращая внимания на Матрёну, она внимательно оглядела комнату и подошла к серванту, начав поочерёдно выдвигать ящики и выкладывать содержимое на пол. Спустя несколько минут поиски продолжились в шифоньере, стоявшем напротив кровати.

– Ты чего творишь?! – истошно завопила старуха. – Воровка! Караул! Грабят!

Зинаида прервала поиск, вышла в сени и закрыла входную дверь на внутренний засов, затем вернулась и задёрнула шторы. В комнате повис полумрак. Матрёна нервно завозилась на кровати.

– Где завещание?

– Так мы тебе и отдали, вчерашний день ищешь.

– Новое, которое без меня состряпали? – пристально глядя на старуху и подойдя к ней вплотную, спросила она.

– Ищи, ищи…ни черта не найдёшь. Вот Антоша приедет, я ему…

Склонившись, Зина резко сорвала с Матрёны одеяло, ощупала одежду. Пусто. Соседка истошно визжала и норовила расцарапать ей лицо:

– Вовек не найдёшь и не получишь ничего, шалава!

Зинаида выпрямилась, задев плечом настенное зеркало у изголовья. На кровать, соскальзывая на пол, посыпались конверты, бланки с печатями, документы. Внимательно всмотревшись, она выбрала один, выделяющийся цветом, и прочитала. Так и есть, обманули! Даже маленькая надежда на лучший исход, которая тлела внутри, куда-то виновато спряталась.

Женщина присела на прикроватную табуретку, предварительно смахнув таблетки с пузырёчками, и посмотрела на старуху:

– Зачем вы со мной так? Что я вам плохого сделала?

Матрёна исподлобья посмотрела на Зинаиду, затем злобно прошептала:

– Ведь это я тогда мамку твоего ухажёра вызвала. А то захомутала бы парня и женила на себе. Счастливой стать захотела? Вот тебе!

С этими словами старая ведьма сунула ей в лицо сухую дряблую руку со сложенными в кукиш пальцами.

Зина нехорошо улыбнулась, взяла Матрёны руки за запястья и с силой прижала к впалой груди старухи, затем выдернула «думку» из-под головы, накинула ей на лицо и крепко придавила сверху. Через пару минут она отпустила затихшее тело, вернув подушку на место.

Матрёна молча смотрела на неё. Зинаида встала, отдёрнула шторы. Дом залили лучи полуденного солнца. Она огляделась, собрала рассыпанные бумаги, вернув их за зеркало, задвинула ящики, прикрыла дверцы шкафов.

Женщина подошла к покойнице и прикрыла ладонью глаза:

– Ну, отдыхайте, Матрёна Ферапонтовна. До вечера. Я ушла.

Летний полдень был умопомрачительно красив: по небу плыли белоснежные облака, лёгкий ветерок заигрывал с ветками растущей у крыльца берёзы, на зелёной лужайке радовались солнечному дню жёлтые одуванчики. Только Зинаида ничего этого не видела и не чувствовала.