Без права на возвращение

Окна его кабинета выходили в институтский дворик. Обычно там было шумно, в перерывах между парами студенты выходили покурить и обменяться последними новостями из своей беззаботной молодёжной жизни.

Было время, и он, в один из таких пригожих деньков, держа в руках тетрадь для лекций, присел на лавочку к миловидной девчонке, которая с грустным видом пристально рассматривала что-то в траве.

– Помочь?

Девушка вопросительно посмотрела на него.

– Что потеряла? – кивнул он на лужайку у её ног. – Давай вместе поищем.

Собеседница была настолько погружена в себя, что ответила не сразу, продолжая осмысливать сказанное Петром:

– Да нет, спасибо, – с невесёлой улыбкой ответила она. – Себя потеряла…

Ему сразу стало её жалко, захотелось обнять, погладить по русым волосам, и он шутливо предложил, сползая на землю:

– Где тут у нас потеряшка? Ау!

Пётр, повернувшись к незнакомке, недоумённо спросил:

– Как же я её найду, если я не знаю её имени?

В серых зрачках девушки замерцали коричневые искорки и она, поддерживая игру, спустилась к нему на траву, протянула ладошку и просто сказала:

– Лена. Ты здесь учишься?

– Да, на пятый перешёл. В следующем году заканчиваю. А ты?

– В университете, на экономическом. Наш корпус на Чайковского, рядом с Таврическим садом.

– А почему Елена Прекрасная ищет себя в наших пенатах?

Девушка снова помрачнела. Закрапал дождь из неожиданно набежавшей тучки, и Пётр предложил новой знакомой войти в здание. Но Лена поблагодарила и отказалась, сославшись на то, что спешит. Он сунул пробегающему мимо приятелю лекционную тетрадь и предложил её проводить.

– Как же занятия? Влетит, наверное? – прежде чем согласиться, предположила Елена, и они, переждав короткий дождь, зашлёпали по весенним лужам Университетской набережной…

– Пётр Гаврилович, к Вам посетители, – постучала в дверь секретарь, вернувшаяся после отлучки, и впустила в кабинет двух студентов, точнее сказать, юношу и его спутницу. «Кажется, из 432 группы. Неужели час пролетел? А я ещё ни строчки не написал», – посетовал он на себя. Часы спешили к полудню.

– Ну-с, молодые люди, кто первый?

– Можно я? – бойкая девушка подошла к столу.

Менее, чем через полчаса, обстоятельно раскрыв тему по вопросу, при этом смешно помогая себе жестикуляциями обеих рук, студентка выдохнула и замолчала.

– У Вас всё? – участливо спросил Пётр Гаврилович, расписываясь в зачётной книжке. – Что же Вы на экзамене так оплошали?

– Переволновалась, наверное, – задорно ответила та, понимая, что сдала успешно.

– Хорошо отвечали, но, простите меня, больше «четвёрки» поставить не могу.

– Спасибо! – радостно откликнулась девчонка и ускакала, предоставив спутнику очередную возможность исправиться.

«С этим придётся помучиться», – Пётр Гаврилович редко ошибался. Полтора часа мучений для того и другого завершились слабенькой «троечкой» и увещеванием «бедного студента» в духе: «вы меня обеда лишили», «может быть Вам другую специальность выбрать» …

– Софья Леонидовна, не могли бы Вы мне чай приготовить? – завершив мучения, позвал секретаря.

– Что же чай? Может Вам в столовую спуститься? – предложила она. – Буфет ещё работает, да и горячее там остаётся.

Пётр Гаврилович, немного подумав, согласился. «День обещает быть продолжительным, на одном чае не выдержу».

В институтской столовой, отстояв небольшую очередь, заказал себе «второе», салат и чай с лимоном. Выбрав место у окна, он ещё раз полюбовался свежей зеленью листвы. Пройдёт немного времени, и она покроется городской пылью, станет жёсткой, обыденной, потеряет свой первоначальный цвет… «Как я», – улыбнулся про себя он.

– О чём задумался, детина? – коллега с соседней кафедры пристраивал свой поднос на обеденный столик.

– Folio sum similis, – ответствовал он приятелю. – «Я подобен листу», – изрёк однажды Архипиита Кёльнский в своей «Исповеди».

– Весёлые были ребята, эти ваганты. Нам, засохшим сухарям, – скаламбурил коллега, – до них далеко. Слишком уж мы правильные.

– Да, наверное, и поздно уже меняться? – то ли спросил, то ли утвердил Пётр Гаврилович.

Собеседник, вытер салфеткой губы и неожиданно громко продекламировал, встав из-за стола:

Эх, друзья мои, друзья!

Ведь под этим небом

жив на свете человек

не единым хлебом.

Сидя в кресле, на заду

натирать мозоли?!

О, избавь меня, Господь,

от подобной роли!

Театральным жестом он взял со стола стакан с компотом и залпом выпил:

– Отличного Вам дня, коллега! – с сожалением посмотрел на две ягоды абрикоса в стакане, подумал, вытряхнул на ладонь, тем же путём вернул косточки в стакан и выдохнул. – Грешник я, ягоды в компоте люблю.

Полуденное солнце катилось на закат. Внеплановое заседание кафедры по предварительным итогам учебного года, ещё пара студентов с академической задолженностью, утверждение предложений в разработку учебного плана, на «десерт» – неприличный анекдот от Софьи Леонидовны, – кажется всё, и можно посвятить себя многократно отложенным делам.

Пётр Гаврилович разложил на столе необходимые бумаги, пожелал секретарю хорошего вечера, пообещал ей долго не задерживаться, беречь себя и ещё что-то, чего она уже не слышала, поскольку стук её башмачков уже раздавался в коридоре.

Он очень любил это время, когда никто не отвлекал от мыслей, а шум города за окном таял и, с опустившимися сумерками, вовсе сходил на нет. Лишь иногда клаксоны автомобилей нарушали тишину, но и они были органичным составляющим наступившего покоя, подтверждая, что жизнь не умерла, а замерла, чтобы с первым лучом солнца воскреснуть вновь.

Погружённый в работу, Пётр Гаврилович не обратил внимания, как в дверь поскреблись. Спустя короткое время одна из створок приоткрылась и лёгкий скрип заставил его приподнять голову. В проёме двери стояла девушка. «Боже, – подумал он, – что же так поздно?» Но вслух не сказал ничего, историк всегда был очень тактичным человеком. Во всяком случае, таковым его считали знакомые и коллеги.

– Проходите, готовьтесь. Если готовы, то подождите пару минут, мысль завершу…

Девушка прошла к приставному столу, поставила на него сумочку, какое-то время что-то искала и, судя по всему, не находила.

Пётр Гаврилович аккуратно сложил листы бумаги, отодвинул их в сторону. Настольная лампа мешала ему рассмотреть девушку, она показалась ему не очень знакомой. А ещё он увидел, что она выгодно отличалась от других студенток тем, что на лице её совсем не было косметики. Да и юбка с блузкой были простого кроя. А своей ладной фигуркой она напоминала деревенскую пастушку с гравюр старых мастеров.

«Сейчас узнаем с какого потока», – он потянулся за зачётной книжкой.

Девушка подошла к нему вплотную, взяла его протянутую руку в ладони и приложила к своей груди:

– Я забыла «зачётку» дома.

Он смотрел на неё, а она смотрела ему в лицо, не отводя глаз.

– Вы ведь не прогоните меня и дадите мне возможность ответить хотя бы на один вопрос? – она взяла за запястье его вторую руку. На её лице не было и капли кокетства или вульгарности. Он бы даже сказал, что оно было бесстрастно. Но это было не так. Её зрачки расширились, а на скулах проступил лёгкий румянец, что свидетельствовало об определённой степени волнения. Наверное, со стороны всё выглядело очень нелепо: сидящий в кресле мужчина в годах и юная девушка с его, прижатыми к груди руками. Но он находился в каком-то параличе тела и разума, утратив возможность анализировать то, что с ним происходит. Пётр Гаврилович чувствовал её упругую девичью грудь, видел стройные ноги из-под короткой юбки. Сотни студенток ежедневно мелькали у него перед глазами, но он никогда не обращал внимание на их бёдра и талии.

Историк молча поднялся. У незнакомки было красивое лицо с правильными чертами. Он не мог рассмотреть в полумраке лампы цвет её глаз, но именно они были доминантой, превосходя и чувственный рот, и нежный подбородок.

Неуловимым движением она стянула с себя трусики и, опрокинувшись на стоящее рядом кресло, увлекла его за собой…

– С чувством жгучего стыда

я, чей грех безмерен,

покаяние своё

огласить намерен.

Отпусти грехи, отец,

блудному сыночку.

Не спеши его казнить –

дай ему отсрочку…

Когда всё закончилось, она шепнула ему на ухо:

– Надеюсь, я ответила на первый вопрос?

Пётр Гаврилович, запыхавшись, ничего не сказал, лишь утвердительно закивал головой. Вечерняя гостья поправила юбку, одёрнула блузку, подошла к столу, чтобы забрать сумочку и, не оборачиваясь, от двери, кротко произнесла, прежде чем прикрыть за собой дверь:

– Хорошо. Доброй ночи. Завтра я приду отвечать на второй вопрос.

Пётр Гаврилович, ошалело посмотрев ей вслед, хотел напомнить о зачётной книжке, но она уже растворилась в тёмно-синем мраке институтского коридора.

Историк долго сидел за столом в одной позе. «Что это было?» Полёт в облака был столь стремительным, что он и сейчас не понимал, вернулся ли на грешную землю. Руки, помимо его воли, продолжали перекладывать листы бумаги на столе. Он и сам не знал, когда окончится этот дурацкий пасьянс.

Часы показывали одиннадцать, пора идти домой. Скорее всего, Елена уже спит, она никогда не ждёт его с работы. Это значит, что некуда спешить, мост ещё не разведён.

Прохладный ветер с Невы и отражения ночных фонарей, рассыпающиеся на множество жёлтых осколков на глади чёрной как дёготь воды, освежили его и привели в чувство. Мыслей не было, точнее, они роились в его голове словно жёлтые осы, но ни одна не ужалила и не задержалась надолго. Он шёл и считал шаги: сто тридцать четыре, сто тридцать пять, сто тридцать шесть … Возможно, это помогало ему обрести душевное равновесие. Двести шестнадцать, двести семнадцать…

Стараясь не шуметь, Пётр Гаврилович постелил себе на диване в гостиной. Ему казалось, что он не уснёт, но сон пришёл быстро, подобно тёмной невской волне, без сновидений и тревог.

С рассветом он поднялся бодрым, ощущая прилив сил и новых ощущений, быстро приготовил омлет с ветчиной, бутерброды с сыром, заварил чай. Утро было солнечным и жизнерадостным, что для Петербурга явление редкое, но приятное. Елена спала, она уходила на службу значительно позже и он, не прощаясь, отправился по исхоженному маршруту.

Солнечные зайчики, отскакивая от водной ряби канала, озорно играли на кирпичных стенах Лесного склада Новой Голландии, а полузатопленные вётлы шелестели ему сокровенные тайны вечного лета. Колокола Скорбященской церкви на этот раз молчали, но улица была свободна. Пётр Гаврилович шагал от Английской набережной по мосту и, казалось, даже гиппокампы с чугунных решёток били хвостами в такт уверенных шагов. Доменико Трезини, встречавший на выходе с моста, чуточку наклонил голову в его сторону. Под ногами пружинила брусчатка, а в голове, как тогда, в юности, мягко и задушевно звучало: «Когда мы были молоды, бродили мы по городу…»

Взбежав на крыльцо парадной, он обернулся и посмотрел по сторонам: вот оно, счастье! Прогулочные кораблики на реке белыми облачками, словно верные приметы разгорающегося летнего дня, неторопливо скользили в сторону Невской губы.

Прохладный воздух вестибюля показался уютным и свежим. Образы видных учёных вуза, обрамлённые позолоченными рамами, приветствовали его одобряющим взглядом. «Возможно, когда-нибудь и мой портрет будет висеть в ряду с теми, кем не один десяток лет гордится институт», – подумал он, поднимаясь по лестнице в свой кабинет.

– Пётр Гаврилович, Вас просил зайти Лев Аскольдович, – звонкий голос помощницы проректора по учебной части вернул его к действительности.

Уже пройдя половину лестничного марша, он развернулся. «Очередное представительство вуза на каком-нибудь форуме? Будто больше некого послать», – с лёгким раздражением подумал Пётр, но это утреннее обстоятельство не испортило ему настроение.

– Хорошо выглядите! – бросил он на ходу помощнице, последовав за ней.

– Благодарствую, – удивлённо откликнулась она, пропуская его вперёд.

Историк не сразу заметил отсутствующего за столом хозяина кабинета. Проректор стоял у окна, повернувшись спиной к вошедшим.

– Оставьте нас вдвоём, – не поворачивая головы, попросил он референта.

Когда сотрудница вышла, проректор плотнее закрыл вторую дверь и подошёл к столу.

«Странно, что он не предлагает мне присесть?» – совершенно не к месту подумал Пётр Гаврилович. Словно откликаясь на странные мысли, начальник повернулся и начал его внимательно рассматривать. Так в детстве приятели рассматривали новый, необычный значок на лацкане его пиджачка или божью коровку под лупой, но он не значок и даже не божья коровка. Ему стало неуютно.

Лев Аскольдович, видимо, удовлетворившись увиденным, взял со стола пульт. Вспыхнул дисплей развёрнутого к ним монитора. На экране Пётр Гаврилович увидел своё грехопадение во всей красе: в одежде Адама при сотворении мира он искушал девушку, полулежащую в кресле. Была ли это Ева, сказать невозможно, так как лица её не было видно, но нашего героя можно было рассмотреть во всех деталях…

– Ну, вот что, батенька! Вы сегодня же должны покинуть стены института. И немедленно! Приказ на Вас подготовлен. Из уважения к Вашим заслугам – «по собственному желанию». Приказ заберёте в канцелярии, – прервал «кинопоказ» начальник.

Нет, высокие потолки старинного здания не обвалились, и земля не ушла из-под ног – рухнуло всё внутри. Разом порвались все крепежи, на которых были подвешены лёгкие, сердце, печень. Из-за этого в голове стало разом пусто, гулко и свободно.

– Всё, что я могу для Вас сделать, это попытаться ограничить попытки распространения сего компрометирующего факта, но Вы должны понимать, что в Вашем случае не всё в моей власти, – донеслось до Петра Гавриловича уже в дверях кабинета.

Он шёл через вестибюль, минуя канцелярию, к выходу. Место, где на протяжении многих лет приходилось штурмовать научный Олимп, стало внезапно Голгофой его стыда и позора. Портретные кумиры в поблекшей позолоте уже не манили в свои ряды, но и не осуждали. Они были мудрыми людьми и смотрели в его удаляющуюся сгорбленную спину с сожалением и печалью. Прозрачные стёкла цветных витражей из голубых превратились в серые. Тяжёлые створки входных дверей выпустили Петра Гавриловича наружу, и он увидел, как всё преобразилось вокруг. Холодный гранит набережной был угрюм и неприветлив, равнодушно отбивая поднявшиеся на реке волны. «Эти камни высосут из тебя жизнь, как они сделали это со многими до тебя», – невольно подумал он. Небо затянуло беспросветной хмарью, предвестником скорого дождя, и Пётр Гаврилович, подняв воротник ветровки, поспешил к мосту.

Он шёл и думал: «Но как? Как удалось сделать эту запись? Ведь они были вдвоём». Ответ на этот вопрос ничего не менял, но он упорно напрягал память, пытаясь в деталях воссоздать происходящее минувшего вечера. Историк попытался улыбнуться, представив абсурдность произошедшего: «Как под гипнозом… Почему не спросил имя, фамилию? К чему этот поздний визит? Почему не воспротивился намерениям незнакомки с самого начала?» Мозги закипали, наваждение какое-то. Ему по-прежнему казалось, что случившееся произошло не с ним. Пётр Гаврилович имел жизненный опыт противостоять искушениям. «Почему не сработало?». Кто-то чужой, недавно поселившийся в его сознании возразил: «Да он сам не захотел. Мог бы выгнать эту дамочку взашей!» Этот другой, был ему неприятен, но он был прав, не было никакого гипноза. Пётр не пожелал воспротивиться тому, чего был лишён последние годы. Другой вопрос: как и где это случилось, вот в чём беда! «Беда ли? – снова возразил чужак. – Может благо?» И Пётр Гаврилович снова не смог возразить своему оппоненту.

В бесплодных размышлениях он не заметил, как прошёл по мосту. Ноги несли его дальше. У церковного скверика историк решил присесть и всё обдумать. На смену первому вопросу пришёл второй, не менее важный, но такой же трудноразрешимый: «Зачем? Для чего это всё? Разве я мешал кому-то? А если мешал, то удалить меня с пути можно тысячью иных, цивилизованных способов».

– Но ведь удовольствие получил, чего ропщешь? – раздался внезапно чей-то голос. Вопрос прозвучал столь явственно, что Пётр Гаврилович невольно вздрогнул и огляделся. Он был на лавочке один. Его внутренний возражатель ждал ответа. «Получил, только не от физической близости. Удивительно, но я не помню ни сами ощущения, ни радость от них». «Тогда зачем поддался искушению? – приставал невидимый собеседник. «Действительно, зачем?» – снова утвердительно кивнул Пётр и солгал. Он помнил только одно-единственное и желал бы, чтобы это ощущение не покидало его – близкое тепло женщины. Ведь ему так холодно в одиночестве, находясь всё время в кругу огромного количества людей.

Он вздрогнул, над храмом раздался неожиданный звон. «…Не спрашивай никогда, по ком звонит колокол: он звонит по Тебе».

Пётр Гаврилович поднялся. Начинало накрапывать, первые капли дождя шмякались о пыльные холмики, скопившиеся возле поребрика, стекая тёмными кляксами на асфальт. Он некоторое время постоял в размышлении: оставался последний вопрос – «что делать?»

Спустя короткое время, мужчина подошёл к дому. Елена уже уехала на службу. Пётр Гаврилович огляделся и заглянул в свой кабинет, стены которого были заставлены книжными полками. Добрая треть из книг, это его труды: эссе, научные статьи, рефераты, но ни в одной из них он не найдёт ответ на вопрос, что же ему делать? Молчали, укрывшись за добротным переплётом, Аристотель и Платон, Сократ и Диоген. Что, братцы, слабы в коленках? То-то!

Пётр Гаврилович не ждал от них ответа, решение уже было принято, верное или нет – покажет время. Побросав необходимые вещи и документы в дорожную сумку, он подошёл к столу и на чистом листе коротко написал: «Прости. Не ищи меня». Пётр подошёл к порогу, чуточку замешкался и снова вернулся, оставляя ключи от квартиры на столе и захлопывая за собой дверь.