- -
- 100%
- +
— Господин, — взволнованно обратился Габис к Адгербалу. — Полководец Ганнибал и господин Карталон просят Вас и начальника конницы господина Махарбала немедленно прибыть к голове колонны.
— Что случилось, ты, недомерок? — обрушился на воина Махарбал.
— Господин, вам все объяснят. Прошу Вас, не гневайтесь.
Делать было нечего, и Адгербал с Махарбалом начали пробираться сквозь войско. После всех мучений, которые уже пришлось претерпеть в этой жиже, оба военачальника грубо расталкивали подчиненных и шли вперед.
Ну вот и единственный слон, на котором должен ехать Ганнибал, подумал Адгербал. Но где же сам Баркид? Внезапно глазам Адгербала предстал Карталон. Уж насколько хорошо всю жизнь владел собой друг, но тут было видно, что у него прямо камень с души свалился, когда увидел тех, за кем посылал. Не говоря ни слова, Карталон махнул рукой, приглашая следовать за собой. Но где же Ганнибал? Карталон направился к своим охранникам, выстроившимся полукругом. Те расступились, пропустив своего господина и двух следовавших за ним офицеров. Пройдя этот импровизированный строй, Адгербал едва сдержал горестный крик. На узком пласту относительно твердой земли были расстелены какие-то попоны, а на них без сознания лежал Ганнибал. Вокруг него колдовал личный лекарь.
— Что произошло? — едва не закричал Махарбал, но Карталон вмиг сжал ему руку.
— Думай, что говоришь, — прошипел сын Гисгона. — Стоит воинам узнать, что Ганнибал при смерти, и нас ничто не спасет. Я специально позвал вас двоих, дабы мы втроем приняли решение, что делать.
Начальник конницы немедленно взял себя в руки. Положение складывалось критическое, и огромный опыт ветерана помог ему принять единственно верное решение — ни в коем случае нельзя было допустить огласки реального состояния полководца.
— Что с ним? — только и спросил Махарбал.
— У него практически сразу, как мы вошли в болото, воспалились глаза, — ответил Карталон. — Но Ганнибал, следуя собственному приказу, не останавливался. Сейчас он в бреду. Иногда кричит, призывая кары богов на Рим. Но в основном без сознания.
— Он выживет, — тихо молвил Адгербал. Он был в шоке от состояния своего покровителя.
Лекарь съежился и не решался отвечать. Видимо, помнил судьбу врача Александра Македонского. Поэтому ответил Карталон:
— Одно из двух. И мы должны принять решение.
— Ты еще можешь шутить, — не на шутку разозлился Адгербал.
— Могу, — спокойно ответил Карталон. — Иначе уже бился бы в истерике.
Холодные и циничные слова друга отрезвили Адгербала. Надо было решать, что делать, а не биться в падучей. Выход неожиданно подсказал Махарбал:
— Приказ командующего не отменен. Мы должны идти вперед.
— Согласен, — мрачно подтвердил Карталон. — Если Танит будет за нас, Ганнибал выживет. Но в любом случае солдаты узнают об этом на твердой земле. Там и будем решать, что делать дальше. А пока…
Карталон начал энергично распоряжаться. Его охранники осторожно подняли бесчувственное тело Баркида на слона, куда также переместили и лекаря с его настойками. Ганнибала накрепко примотали к сиденью на живой громадине, а врачеватель должен был по мере возможности ухаживать за ним. Войско получило команду продолжать движение.
— Он сможет видеть? — тихо спросил Адгербал у Карталона, прежде чем вернуться на свое место в хвосте колонны.
— Не знаю. Но если мы остановимся, то умрем все.
Продолжая тяжко вышагивать по болотной тине, Адгербал горестно размышлял. Вот так, читали о страшной смерти великого Александра, который мучился более десяти дней. А тут любимый вождь сам мечется в бреду и может не подняться. Тогда в Вавилоне собравшиеся вокруг тела великого полководца военачальники, прозванные диадохами, немедленно растащили его империю на части и развязали серию войн. Но они сделали это после победы. А нам до победы еще ох как далеко, и что же будет, если Ганнибал не придет в себя? Страшные картины схватки за первенство на краю болота вставали перед мысленным взором Адгербала. Избавиться от них он, как ни старался, не мог. Да и с Карталоном было не поговорить — он прокладывал путь во главе колонны.
Но Баркид открыл глаза уже к вечеру следующего дня. Впрочем, нет, не глаза. Один глаз. Правый глаз Ганнибала не смог побороть чудовищную опухоль, и Адгербал сам надел ему черную повязку. Баркид был кошмарно слаб, но тем не менее четко потребовал не останавливаться и идти дальше. Но в этот момент завалился последний слон. Все, эта живая память о родине покинула карфагенское войско. Неожиданно Адгербал почувствовал себя так, будто бы у него отрезали кусочек сердца. Жалобный вой гиганта прозвучал для него погребальной молитвой. Как мы теперь победим, думал он, если у нас нет слонов. Странно было лишь то, что Карталон, склонный к философии, не стал озвучивать этой проблемы. Он командовал организацией лежанки для Ганнибала на конях. Но Баркид не захотел демонстрировать войску слабость и потребовал посадить его верхом. Сел и чуть не упал. Пришлось привязывать его к лошади, которую телохранители вели под уздцы. Армия вновь двинулась вперед.
И снова потянулись живописные болотистые пейзажи. Адгербалу уже казалось, что они никогда не закончатся, когда он вдруг услышал впереди крики. Неужели римляне, мелькнуло в мозгу. Но нет, в громких голосах людей слышалось ликование. Войско выходило на твердую землю. Люди валились на траву и не могли подняться. Даже выставить часовых казалось невозможным. Адгербал спрашивал себя, сколько же они шли, и не мог найти ответ. Наконец подсказал Магон Баркид — четыре дня и три ночи. Сейчас был вечер тяжелого дня, но прежде чем забыться тяжелым сном, необходимо было понять, что делать дальше.
— А Ганнибал-то выжил? — только и спросил Адгербал у Карталона.
— Жив, — ответил тот, — и требует нас явиться для получения инструкций.
Баркид был очень слаб и распоряжался, чуть приподнявшись на наскоро сделанной лежанке.
— Махарбал, — обратился Ганнибал к начальнику конницы. — Организуй разведку. Надо как можно скорее узнать, где римляне. Остальным отдыхать до утра.
У Адгербала складывалось впечатление, что он находится уже в таком состоянии, когда нет сил даже заснуть, но ему показалось, что он только лег, как вдруг его бесцеремонно растолкали.
— Да что ты творишь? — уже обрушивался он на солдата, будившего его, как осекся, увидев брезживший рассвет.
Ганнибал набрался уже достаточно сил, чтобы провести военный совет стоя. Внимательно разглядывая единственным уцелевшим глазом карту, он знакомил ближайших сподвижников с результатами разведки.
— Все получилось даже несколько лучше, нежели я предполагал, — рассуждал полководец. — Мы обошли консульские армии и перехватили инициативу. Но ее надо удержать. Сейчас армия Фламиния даже ближе к нам, чем армия второго консула Сервилия, которого пришлось так долго ждать. А вот между нами и Римом войск противника нет. Какие будут предложения?
— Можно атаковать консульские армии с тыла, воспользовавшись эффектом неожиданности, — предложил Ганнибал Мономах.
Уж как ни был слаб после недуга Баркид, но он рассмеялся:
— Да пока мы будем идти с одной из этих армий на сближение, к ней присоединится вторая. Зачем тогда было тащиться через болото. Могли и без этих трудностей сразиться с римлянами. И глаз бы я сохранил.
Последние слова Ганнибал произнес с нескрываемой горечью, и Адгербал подумал, что теперь это увечье будет отравлять настроение полководцу всю оставшуюся жизнь. Но Баркид меж тем обратился к Карталону:
— Ну а ты что предложишь?
— Нам надо использовать то, что армии римских консулов явно не настроены действовать совместно. А для этого надо идти на Рим. Пусть думают, что мы решили атаковать город. Тогда Фламиний немедленно бросится нам вдогонку. Консул Сервилий просто не успеет его догнать, — тут Карталон сделал небольшую паузу и добавил: — Даже если захочет.
Ганнибал добродушно рассмеялся.
— Хорошо. Надо бы его подтолкнуть, чтобы двигался быстрее.
— Это очень просто, — ответил Карталон. — Здесь земли ближайших союзников Рима, на поддержку которых мы не можем рассчитывать. Надо двигаться прямо на Рим и уничтожать все на своем пути. Тогда Фламиний скорее узнает о нашем продвижении. Беженцы будут требовать отмщения, а народный вождь не сможет им отказать.
— Решено, — воскликнул Ганнибал. — На Рим! Жечь все!
Уже выезжая с места стоянки, Адгербал услышал слова, которые Карталон пробурчал себе под нос:
— Другого выхода нет. А жаль…
* * *Помпония уселась поудобнее в кресле и подумала, что условия в лагере мужа совсем не столь ужасны, как иной раз мужчины любят расписывать тяготы походной жизни. Шатер у мужа просторный, хорошо обставлен, обслуживают проконсула Сципиона преданные слуги, рядом всегда верный Клеон. Чего еще желать на войне? Конечно, рядовые воины армии мужа находятся совсем не в таких условиях, но на то они и рядовые. Какой смысл командовать войском, если не можешь обеспечить свой быт. Скептическим взглядом знатная аристократка окинула кровать, сооруженную для полководца. Неплохая, подумала Помпония. Значит, и девок муженек сюда таскать может без особых трудностей. Впрочем, никаких проблем она в этом не видела. Сципион-старший был еще здоровым крепким мужчиной средних лет. И как он мог обойтись столь длительное время без женщин? Он же, в конце концов, не был каким-нибудь философом-аскетом, как некоторые из этих полоумных греков, которых почему-то почитает заметная часть нынешней молодежи. Главное, чтоб дурных болезней потом в дом не тащил, ну а специфику поведения мужчин в походе Помпония как-нибудь переживет. Не об этом сейчас надо думать, а о деле. И так слишком мало времени на то, чтобы обсудить все, что важно для семьи Сципионов. А если она не возьмет дело в свои руки, то эти мужчины опять все напутают.
Помпония была вынуждена встречаться с мужем в его лагере, а не в их доме в Риме, поскольку проконсул не решился вступить в город. Его империй терял свое действие в городской черте, а потому Сципион-старший принял решение не искушать судьбу. Кто мог знать, вдруг приспешники Фабия из числа жрецов узрели бы то или иное недоброе предзнаменование и помешали бы отъезду. А проконсул уже планировал операции в Испании. Ему нельзя было выпускать этот фронт из своих рук. Старший брат главы партии Корнелиев уже сделал большое дело. Гней Корнелий Сципион Кальв не просто успешно высадился в Испании, не просто закрепился там. Он смог привлечь на свою сторону племена, жившие севернее Ибера, одержать победу над пунийцами, а также сформировать среди местных народов мнение, будто дружба с Римом окажется гораздо менее обременительной, нежели жизнь в составе карфагенской державы. И отдавать теперь такой результат конкурентам — никогда! Они и так уже воспользовались промашками Сципионов. Пока все тот же Гней Корнелий осаждал Медиолан, Марк Клавдий Марцелл смог добиться результатов, позволивших ему приписать победу над галлами исключительно себе. Да и война в Иллирии, которую вели сразу два политика из партии Сципионов, Марк Ливий Салинатор и Луций Эмилий Павел, завершилась совсем не так, как хотелось бы. Эмилий еще смог оправдаться от обвинений в расхищении военной добычи, а вот Ливий вынужден был удалиться в изгнание. Нет, нельзя было давать новых шансов конкурентам. И именно поэтому Помпония прибыла в лагерь мужа. Никто не мог обвинить ее в этом приезде или самого Сципиона в том, что тот исполняет прихоти жены. Видным гражданам Республики предстояла долгая разлука, могущая перерасти в вечную, так что логично было, что они хотели попрощаться друг с другом. На деле же муж и жена рассчитывали спокойно переговорить между собой и определить порядок дальнейших действий.
Наконец Помпония дождалась возвращения мужа в преторий. Тот очень долго раздавал инструкции приближенным, но теперь соблаговолил удостоить супругу своим вниманием.
— Что-то ты не слишком торопишься, а поговорить нам нужно о многом, — съязвила Помпония.
— Дорогая, не забывай, что лучшие манеры, свойственные женщинам Рима, не должны изменять тебе, — не остался в долгу Сципион.
— Рада, что у тебя такое хорошее настроение, — никак не могла успокоиться Помпония. — А вот мне совсем не до смеха. Ты уезжаешь в Испанию совершать подвиги, а меня бросаешь здесь одну заниматься всеми делами. Не спорю, я изображу верную и добродетельную жену народного избранника, но ведь наверняка этим мои задачи не исчерпываются.
Помпония чувствовала раздражение не просто так. С самого начала эта дурацкая война пошла не по плану. Впрочем, она догадывалась, что и предыдущая схватка с Карфагеном вовсе не была лишь чередой непрерывных римских побед, а представляла собой тяжелейшее испытание. Но и без подобных трудностей вполне можно было бы обойтись. А то что получалось. Сначала муж не рискнул биться за славу победителя Карфагена, а предпочел с ходу отправиться в Испанию отвоевывать серебряные рудники. Ладно бы только это. Но проклятый пуниец Ганнибал всех обхитрил и рванул в Италию. И тут муж не смог удержать его вне границ страны. Помпония с содроганием вспоминала те нападки, с которыми обрушивался в своих речах на Сципиона Фламиний. Этот подлый демагог постоянно твердил, что именно ее муж вел дело к войне, управлять которой оказался не в состоянии. Трудные дни были после поражения, которое армия Сципиона потерпела от Ганнибала на севере. Повезло потом, что дурачок Семпроний сформировал вокруг мужниной неудачи ореол победы своими бездарными действиями. Да и старший брат мужа хорошо проявил себя в Испании. Но теперь-то новые заботы. И все ей одной. Да и сын до сих пор в армии, где рискует сгинуть в какой-нибудь бессмысленной стычке. Помпония подняла взгляд на мужа и увидела в его глазах веселые искорки. Еще издеваться вздумал, подлец!
— В целом, я думаю, ты и так знаешь, что делать, — с легкой усмешкой высказался проконсул. — Но если хочешь проговорить это, то давай. Ты же приехала попрощаться перед разлукой. Никого не удивит наша долгая беседа наедине.
Нет, вы только посмотрите. Да он не перестает издеваться, возмущалась про себя Помпония. Но вдруг поймала себя на мысли, так ведь именно за такой взгляд на жизнь она и привязалась к мужу. Когда ее совсем еще молоденькой девчонкой выдавали замуж, она видела своего супруга второй или третий раз в жизни. А потом, узнав его лучше, привязалась к нему, оценила, стала помогать в делах. Ну ладно, ладно, надо честно говорить с собой — делала общее дело. Да и муж не подкачал — внимательно ее выслушивал и руководствовался полученными советами.
— Я думаю, что надо проявлять свою набожность, — не спеша начала Помпония. — Народ должен видеть наглядную разницу между нами и Фламинием. Ведь последний почти наверняка проиграет Ганнибалу. Со знамениями удачно сложилось, так что люди припишут неудачу гневу богов. Ну и Фабий не сможет обвинить нас в нарушении сакральности.
— Римские женщины всегда отличались редкостным благочестием, еще со времен похищения сабинянок, — констатировал очевидное проконсул. И знаком продемонстрировал, мол, продолжай.
— Ну и надо продолжать устраивать сборища партии у нас в доме, — решила опуститься с небес на землю Помпония. — Очевидно, что война продлится еще долго. И в этой ситуации опасность исходит не только от Фабия, но и от соратников по партии, которые вполне могут изъявить желание выйти в ней на лидирующие позиции.
— Ты абсолютно права, — улыбнулся муж. — Они попробуют воспользоваться моим отсутствием и начнут грызню за власть. Для начала в партии, а затем и в государстве. Тем важнее союз с Эмилием. Ты должна завершить организацию брака Публия. Тогда Эмилий уже не сможет выступить против нашей семьи.
— А он мог бы изъявить такое желание?
Помпония была несколько обескуражена. Эмилий всегда считался вернейшим союзником Сципионов. И хотя он был себе на уме, допускать с его стороны подобную подлость она не хотела. Тем более что вопрос брака детей казался давно решенным. Но Сципион улыбнулся, прежде чем ответить:
— Вполне. Он богат, знатен. Но при этом мы не смогли достойно защитить его по ходу разбирательств относительно войны в Иллирии. Его обвиняли в хищениях, а ты не хуже меня знаешь, насколько тяжким является подобное обвинение. В результате он смог оправдаться, но триумф по случаю победы был скомканным и достался не ему, а фактически самому войску. Это заронило обиду в его душу, а мы оба понимаем, что обида на союзников, на будущих родственников, — тут проконсул улыбнулся еще шире, — самая глубокая и самая живучая.
— Так дело только в этой обиде? Что же ты не стал защищать его более рьяно, тогда бы и опасности сегодня не было.
— Не торопись. Обида лишь усиливает то, что зрело давно. Эмилии богаче, нежели мы, а вынуждены ориентироваться на нас. Ну и, кроме того, не забывай о политической позиции главы их семьи. Он — известный враг плебеев. В последние годы это не приносило ему политических очков. Но когда Фламиний проиграет, взоры народа обратятся к традиции, когда знатные патриции указывали плебеям, что делать, а те лишь исполняли. Так что Эмилий может попытаться сыграть в свою игру.
— Тогда почему ты оставил Публия в армии? Как я его женю?
— Если бы я забрал Публия с собой в Испанию, то кривотолки бы шли короткое время, а потом стихли. Все-таки молодой человек уехал на опасное предприятие с отцом-проконсулом. Но тогда он навсегда остался бы в моей тени. А вот если бы я забрал его из войска, но оставил в Риме, то поломал бы ему карьеру навсегда. И Фабии, и демагоги вроде Фламиния подняли бы шум, что я боюсь за сына и спасаю его из армии, которую сам же и развалил. И в этом случае было бы совершенно неважно, что и Фабий, и Марцелл, и любой другой беспокоятся за своих сыновей. Подобное пятно с репутации не смыть. Но не беспокойся. Сервилий отпустит Публия в Рим при первой возможности. Я заставил его поклясться в этом. Ну а дальше твоя забота.
— Ты так спокоен. Неужели ты не боишься, что он погибнет в сражении с пунийцами раньше, чем покинет лагерь?
— Никто из нас не может быть уверен в том, что останется живым завтра. И даже в мирное время может случиться всякое. В конце концов, любой из политических противников может в приступе безумия прислать убийц, подкупить слуг, чтобы они отравили кого-либо из нас, спровоцировать волнения на Форуме во время выборов и подстроить несчастный случай. С другой стороны, и на войне возможно затишье. Будь спокойна, Сервилий не вступит в сражение с пунийцами. Более того, он все сделает, чтобы его избежать.
— Вы, мужчины, все время с таким знанием дела говорите о войне. Так просвети меня — почему Сервилий поведет себя именно так?
— Если он вступит в сражение с Ганнибалом в одиночку и проиграет, то это будет истолковано народом как очередное поражение патрициев. И тогда Фламиний сможет развернуть еще более обширную агитацию, даже претендовать на власть, подобную царской. Если же он поможет Фламинию и они вместе добьются победы, то возбужденный народ припишет ее своему любимцу. В такой ситуации Сервилий не станет рисковать. Ведь для него, да и для нас, в конечном счете подобная победа не слишком будет отличаться от поражения.
— Ты все продумал. Но не подставит ли он Публия под удар? — продолжала волноваться Помпония.
— Его брат в плену у галлов, содержится там как заложник. Сервилий понимает, что если я заподозрю ту подлость, о которой ты только что сказала, к галлам отправятся посланники с увесистым подарком. Выкупить знатного заложника я не смогу, но вот оплатить несчастный случай — вполне.
— Ну хорошо, Публий вернется, а я организую свадьбу, это понятно, — согласилась Помпония. — Но как прикажешь управлять партией, твоей партией?
— Нашей партией, — мягко поправил проконсул. — Она обеспечивает наши общие интересы. Тут тебе мои советы не нужны. Устраивай собрания, организуй постоянные проверки для наших союзников. Они должны соревноваться друг с другом и видеть в нас арбитров. В подобном тебе равных нет.
Помпония пропустила мимо ушей этот сомнительный комплимент и продолжила расспросы:
— Кто был бы лучшим консулом от партии на будущий год?
— Ну, дорогая, ты сильно забегаешь вперед, — засмеялся муж. — Этот год фактически не столь давно начался. Надо будет понять, как пойдут дела. Если Фламиний провалится, это одно. Если будет действовать неплохо, в чем, честно говоря, я сильно сомневаюсь, то другое. Сложно тут предсказывать. Но я уверен, что ты справишься.
Помпония поймала себя на мысли, что ее ужасно раздражал самодовольный вид мужа. Странно, вроде бы раньше Сципион не был таким. Или просто, не видя его изо дня в день, она отвыкла от подобной ухмылки? Впрочем, и сам характер рассуждений, которые Помпония вынуждена была выслушивать, также раздражал ее. Этот спокойный назидательный тон, в котором сквозило чувство превосходства, напоминал ей, да, приходилось открыто признавать подобное, Фабия. Вот так, муж всегда критиковал своего политического противника, а сам стал похож на него как две капли воды. Неужели она видела это не в дурном сне, а наяву. Видимо, слишком долго муж был в походе и не слушал ее советов. И в результате потерял чувство меры, посчитал себя неуязвимым. Казалось бы, так неудачно вел кампанию, пора бы спуститься с небес на землю. Но, видимо, неудачи Семпрония убедили главу партии Сципионов в собственной непогрешимости. А ведь это было первым шагом к провалу. Но как ей было наставить его на путь истинный? Тем более за столь короткое время, которое было у них в этом лагере. Помпония поняла, что надо было срочно сменить тему.
— Скажи, кого из советников ты оставляешь Публию — Клеона или этого офицера из плебеев, Тиберия Фонтея? — спросила она.
— Никого. Эти двое поедут со мной в Испанию. А Публию пора начинать жить своим умом. Да и приятели у него достойные. Мы с тобой подобрали хороших пареньков, а к настоящему моменту они и еще прибавили. Публий должен учиться бороться самостоятельно. И правильно использовать свое окружение.
Сказать, что Помпония была возмущена этими словами мужа, означало не сказать ничего. Да что возомнил о себе этот осел? Публий еще совсем мальчик. Неужели он сможет самостоятельно пробиваться сквозь жернова римской политики, да еще в условиях такой войны, которая ведется с Карфагеном? Да и эти два его приятеля — тихоня Лелий и грубоватый остряк Масций. Помпонии было бы гораздо спокойнее, если бы с сыном оставался Клеон, что она и немедленно выразила в жестких и разнообразных выражениях. Но проконсул был непреклонен:
— Ты всегда будешь смотреть на него как на мальчишку. Это понятно, даже знатная женщина все равно в первую очередь мать. Но уверяю тебя, ты не узнаешь сына, когда увидишь. Он уже не тот, что был раньше. И этому есть объяснения. Публий прошел хорошую школу еще дома, но теперь, побывав в походе, он стал мужчиной. Открою тебе тайну, я сам боюсь его буквально сверхъестественной проницательности. Создается впечатление, что он видит других людей насквозь.
Ну тут муженек хватил лишку. Помпония и представить себе не могла, чтобы Публий при всем его уме обрел описываемую зрелость в столь краткие сроки. Эх, подумала она, любят мужчины все приукрасить. Но видно было, что решение главы семьи незыблемо — Публию придется полагаться на себя и своих друзей. Они, конечно, связаны с ним — без поддержки Сципионов никакого будущего у столь низкородных юношей не предвидится. И все же жаль, что более опытных советников у сына не будет. Впрочем, решила не отчаиваться Помпония, когда Публий станет зятем Луция Эмилия Павла, он приобретет мудрого покровителя. Так что не все потеряно, как бы этот муж ни пытался усложнить сыну путь.
— Но ты всегда должна помнить о Фабии, — Сципион с многозначительным видом говорил эти слова так, будто его слушала не жена, а многочисленные бессловесные клиенты.
— Это замечательно. В Испанию отправляешься ты, а о Фабии должна помнить я, — тут Помпония уже не выдержала. — И что я должна о нем помнить?
— То, что Фабий похож на женщину, — проконсул выдержал эффектную паузу. — Нет, я вовсе не собираюсь говорить об истеричности или о суетливости. Вовсе нет. Эти качества присущи как женщинам, так и мужчинам. Но он крайне практичен и ничего не делает просто так. Он терпелив в том, что касается его выгоды. Может тянуть время, но, выждав момент, нанесет настолько сильный удар, насколько сможет.
Нет, вы только подумайте, возмутилась про себя Помпония. Интересно, муж так и будет петь дифирамбы своему политическому противнику. Точно, слишком долго он был вдали от ее советов и наставлений. Вот и стал похож на Фабия. Тот иной раз даже в Сенате нахваливает врагов. Да чтоб тебя морская болезнь измучила по пути в Испанию. Сама Помпония никогда не испытывала подобного, но слышала, что это весьма мучительно.