Сумеречная зона

104°59′

Земля перестала вращаться вокруг своей оси третьего июня. Местное время остановилось на семи часах двадцати пяти минутах утра. Солнечный диск цвета расплавленного металла едва успел подняться над юго-восточным горизонтом, застыв в своём истинном полдне над бывшим Атлантическим океаном, на сорока градусах западной долготы. Теперь океаны выглядели иначе. Вдоль экватора вырос мегаконтинент, а сместившаяся к полюсам вода образовала два новых океана — Великий Северный и Великий Южный. Наверное, так бы они и назывались, если бы кто-нибудь решил выпустить отвечающий реалиям атлас. Разумеется, людям давно не было дела до подобных вещей. Люди выживали, каждый как мог и в зависимости от того, в какой точке планеты оказался в момент, когда необходимо было принять окончательное решение — оставаться на месте, надеясь на чудо, или бежать, ни на что особенно не надеясь.

Этот решающий момент Том застал в небольшом посёлке недалеко от Денвера. Посёлок уже давно опустел — ни людей, ни собак, ни кошек. Ласточки не вернулись весной с юга, а те птицы, что всегда оставались зимовать на месте, просто исчезли. Не было бы здесь и Тома, если бы не последний звонок отца в тот день, когда связь ещё появлялась. Отец сказал, что в сумеречной зоне, в районе терминатора на северо-западе происходят страшные вещи и что он намеревается ехать к Тому, чтобы повидаться с ним перед тем, как мир окончательно и бесповоротно рухнет. Отец не успел сказать, что имел в виду под этими «страшными вещами». Ураганы? Это вполне возможно — на стыке вечной ночи и вечного дня с перепадом более чем в сто градусов трудно вообразить, как поведёт себя уходящая вслед за водой к полюсам атмосфера. Однако старенькое радио на дубовом комоде уже который день с перерывами в полчаса твердило одно и то же:

«...повторяем экстренное оповещение для граждан южных и юго-восточных штатов. Вращение планеты остановлено. Тепловой удар по дневному полушарию достиг фазы необратимой деградации биосферы. Температура воздуха в дневной зоне установилась в пи́ке на отметке около шестидесяти градусов по Цельсию и продолжает расти. Централизованное электро- и водоснабжение прекращено окончательно. Мобильная связь отсутствует. Запасов топлива осталось не так много...»

Это странное «не так много» следовало понимать не иначе как «не осталось совсем». И что значит «вращение планеты остановлено»? Кем остановлено? Могло создаться впечатление, будто планету остановили какие-нибудь учёные ради эксперимента. Но это, конечно, не так. Потому что и учёные оказались там же, где и все остальные, — в глубокой заднице.

Первыми в океане погибли киты и дельфины. Им нужно было всплывать, чтобы дышать, а верхний слой воды прогрелся местами до пятидесяти градусов. Для теплокровных это была верная смерть — они варились заживо у самой поверхности, не в силах нырнуть достаточно глубоко и достаточно надолго. Рыбе пришлось не легче. Кто-то из глубоководных видов, привыкших к вечному холоду и мраку бездны, ещё держался — там, на километровых глубинах. Но пищевые цепочки рвались сверху: погибал планктон, исчезала мелочь, кормившаяся у поверхности, и вслед за ними умирало всё, что ими кормилось. Океан превращался в стоячий бульон, тёплый и мёртвый сверху, ледяной и задыхающийся без кислорода внизу.

Этот повторяющийся призыв безымянного диктора спасать свои жизни отдавался пульсирующей болью в голове Тома. Интересно, где теперь этот человек, спокойным, монотонным голосом вещавший одну и ту же новость? Наверное, и в живых его уже нет. Как нет и этой радиостанции, которая продолжала работать на автомате.

«Единственной зоной, пригодной для сохранения биологической жизни, остаётся полоса вблизи линии терминатора, в районе Портленда — граница между сумеречным поясом и ночной стороной. Гражданам, обладающим автономным транспортным средством и достаточным запасом топлива, предписывается немедленно начать движение в северо-западном направлении в сторону сумеречной зоны. В этом районе организованы пункты временного размещения, распределения воды и медицинской помощи. Не оставайтесь в дневной зоне. Повторяем: не оставайтесь в дневной зоне. Транспортные магистрали в некоторых районах могут оказаться разрушены из-за разрывов земной коры, будьте внимательны за рулём...»

Раньше тень от старого вяза во дворе Тома за день совершала медленный полукруг — от забора до поленницы. Теперь тень замерла. Абсолютно чёрная линия, будто гвоздями наглухо прибитая к растрескавшейся земле. Она не двигалась ни на миллиметр. И это было хуже всего — не жара, не тишина, а именно эта застывшая тень, отменившая само время.

Том то и дело включал мобильник, надеясь, что хотя бы на секунду появится связь. Но связи не было.

В доме стояла гулкая, тяжёлая тишина, нарушаемая лишь монотонным рокотом дизельного генератора в подвале и тихим треском радиоприёмника.

Том стоял посреди гостиной, опираясь ладонями на колченогий буковый стол. На нём были лишь пропотевшие армейские брюки и застиранная майка.

С подбородка на столешницу упала капля пота и мгновенно впиталась в рассохшееся дерево. Он снял с лица кислородную маску. Тяжело вдохнул разреженный воздух. Поморщился и снова замер, нависая корпусом над столом. Сам Денвер располагался в полутора километрах над уровнем бывшего океана, поэтому кислорода здесь сохранилось меньше, чем в долине. Но в этом был и свой плюс — воздух прогревался не так, как там, внизу. Тому приходилось не раз покорять горные вершины, так что он прекрасно знал, как всё это работает, не только в теории.

Его дом превратился в крепость, но эта крепость медленно запекалась, словно в духовке. Окна были наглухо заколочены снаружи листами фанеры и фольгированным изолятором. Но даже сквозь эту защиту неумолимая жара проникала в комнату. Термометр на стене показывал тридцать семь градусов — внутри, в тени, при работающем на износ кондиционере, который жрал солярку как не в себя.

Том снова вслушивался в слова диктора. Его отец жил в Портленде. И если бы всё было так, как говорил этот голос, то поехал бы старик за две тысячи километров в непригодную для жизни зону, даже если бы хотел увидеться с сыном? Нет. Скорее, он позвал бы Тома к себе. Но он не звал. Отец никогда не был многословен, особенно по телефону. А Том, вместо того чтобы расспросить его подробнее о делах в Портленде, пытался отговорить того от поездки. Но разве отца можно было отговорить? Он был упрям. Куда упрямее Тома. Без сантиментов, без лишней философии, без суетных разговоров. Прямой, как танк. Но оттого и надёжный. Если отец сказал, что приедет, значит, приедет, и остановить его не смогло бы ничто, кроме, пожалуй, смерти. Так что лгал диктор, как пить дать лгал. Либо информация его давным-давно устарела.

Но выбора у Тома не оставалось. Кислородных баллонов было не так много, топливо можно использовать либо для генератора, либо для того, чтобы успеть убраться отсюда. Всё равно через неделю-другую здесь станет ещё жарче — а это уже неминуемая погибель.

Он ждал отца дольше разумного. Если старик до сих пор не приехал, значит, не осилил дорогу либо застрял где-то в пути, что тоже не обещало для него ничего хорошего. Тому не хотелось думать, что отца больше нет. Он давил эту мысль в зародыше, но она неизменно высовывалась на поверхность его сознания. «Пошла к чёрту!» — кричал он ей вслух. И пугался собственного голоса, осипшего и странно-чужого.

Катастрофа не была внезапной, как взрыв или удар астероида. Она наползала медленно, как паралич. Когда всё это началось, время стало первой проблемой. Его нельзя было сверить с атомными часами — те никак не синхронизировались со скоростью вращения Земли. Спутники начали посылать искажённые сигналы, поскольку сверялись всё с теми же атомными часами. Навигация по GPS сделалась непригодной. В первый год, когда Земля замедлилась всего лишь на три процента, случились сотни авиакатастроф. Два с половиной миллиарда человек, привыкшие пользоваться небесным транспортом, пересели на автобусы, автомобили и поезда. И полный транспортный коллапс не заставил себя ждать. Паника набирала обороты быстрее, чем тревожные новости из радио- и телеэфиров. Ещё через полгода возникла проблема куда более серьёзная, нежели время. К удлинившимся суткам ещё можно было как-то привыкнуть, но вот с отливами океанов, во́ды которых устремились от экватора к полюсам, справиться было уже нельзя. Лондон, Торонто, Галифакс, Бостон, — эти города уже покоились под толщей воды. А вслед за водой последовала и атмосфера. Рио-де-Жанейро, Мумбаи и Сингапур первыми испытали на себе это планетарное удушье. Эвакуация городов-миллионников в условиях жуткой паники сделалась практически невозможной. Каждый стал спасаться как мог. Топливный дефицит довершил трагедию, поскольку и наземное передвижение сделалось уделом тех немногих, кто вовремя успел в достаточных количествах запастись горючим.

В конце концов Земля вошла в приливный захват — обратилась к светилу одной стороной — как Луна к Земле. Магнитное поле ослабло. Полюса немного сместились. Одно полушарие погрузилось в вечную, стремительно вымерзающую ночь, а другое — в раскалённую жаровню, над которой недвижно висело слепящее белое солнце.

Между ними, вдоль всей планеты, протянулась узкая полоса вечных сумерек — терминатор. Единственное место, возле которого ещё как-то мог выживать человек. Теоретически. Том не знал этого наверняка.

Генератор в подвале чихнул, издал металлический скрежет и заглох. Кончилась солярка в расходном баке. В тот же миг заглох и радиоприёмник, и в доме стало так тихо, что Том услышал, как трескаются под тепловым напором деревянные балки на чердаке.

Он подошёл к стене, взялся за дужку огромного армейского баула и взвалил его на плечо.

Приготовления заняли последние три недели, а завершающая погрузка — три дня. Том действовал без суеты, со скрупулёзностью человека, привыкшего рассчитывать каждый грамм веса и каждый миллилитр воды. На кухне ровными рядами стояли синие пластиковые канистры по двадцать литров — отфильтрованная вода из глубокой скважины. Скважина иссякла вчера: насос захлебнулся, начав качать сухую, раскалённую пыль. Всего Том набрал двести литров. По самым скупым расчётам этого должно было хватить недели на полторы. Ровно столько, сколько понадобилось бы на путь до сумеречной зоны. Если, конечно, ничего не сломается.

В гараже, пристроенном к дому, стоял его пикап — тяжёлый полноприводный «Форд» F-350 конца девяностых. Дизельный, механика, никакой электроники, которую можно спалить или которая откажет от перегрева. Простой, как молоток, и такой же надёжный.

Том провозился с ним последний месяц.

Первым делом — охлаждение двигателя. При сорока пяти градусах за бортом штатный радиатор был бесполезен. Том установил второй радиатор параллельно с первым, поставил два дополнительных вентилятора и — главное — врезал в систему бак-теплообменник на сто литров воды. Вода принимала на себя жар двигателя, закипала, и её приходилось периодически стравливать паром и доливать. Расточительно. Но иначе мотор сварился бы за первый же час.

Кабину он выпотрошил и обшил изнутри в два слоя: сначала базальтовая вата, затем — тот же фольгированный отражающий изолятор, блестящей стороной наружу. На все стёкла наклеил зеркальную плёнку, какую пускают на остекление самолётных кабин и иллюминаторов, — она отбрасывала львиную долю лучистого тепла обратно в мутное небо.

Кондиционер он собрал отдельный — компрессорный, автомобильный, но запитанный не от двигателя, а от отдельного блока аккумуляторов, которые заряжались на ходу от генератора и частично от солнечных батарей. Он охлаждал только кабину — крохотный, наглухо изолированный объём, отгороженный не только от кузова, но и от соседнего кресла справа. Больше места ему и не требовалось.

Обычный асфальт начинает размягчаться уже при сорока градусах. При шестидесяти — он превращается в густую, липкую смолу. При восьмидесяти на прямом солнце — асфальт закипает. Обычная автомобильная шина, попав на такое покрытие, за несколько минут облепляется кипящим гудроном, теряет баланс, а затем резину просто срывает с корда от перегрева.

Том предусмотрел это, насколько хватило сил и инженерной мысли. Снял с пикапа стандартные шоссейные колеса и установил сдвоенные задние мосты с тяжелыми, цельнолитыми шинами от фронтального погрузчика. В них не было воздуха, который мог расшириться и взорвать колесо от жары — это была сверхпрочная армированная резина, способная резать жидкий гудрон.

В кузове, притянутые такелажными ремнями, лежали канистры с соляркой — почти четыреста литров в дополнительных баках и таре, — сухпайки, ящик с инструментом, аптечка, два спасательных тента из фольгированной ткани, комплект резины и компрессор.

Отдельно, в жёстком чехле, лежал теплоотражающий костюм — серебристый комбинезон из алюминизированной ткани, какие носят пожарные при работе у открытого пламени или рабочие у доменных печей. Том забрал его из брошенной пожарной части. Костюм лишь отражал жар и давал несколько минут, чтобы что-то починить снаружи под прямым солнцем, не успев получить ожоги. Больше этот костюм ни на что не годился: под ним человек потел и перегревался за считанные минуты, потому что тепло тела ему тоже некуда было деть. Но эти несколько минут могли однажды спасти жизнь.

Том открыл тяжёлую дверь в гараж. Пахло соляркой, горячей резиной и пылью.

Он начал загрузку. Каждая канистра с водой весила двадцать килограммов. Том брал по одной в каждую руку, подносил к борту и плавно, без рывков, перекидывал в кузов. В каждом движении читалась привычка к тяжёлому, монотонному труду.

В прошлом месяце ему исполнилось тридцать два, но его тело — сухое, жилистое, покрытое старыми шрамами — работало как отлаженный механизм. Он не останавливался, чтобы перевести дух. Здесь любая заминка означала лишний пот, а значит — лишнюю потерю воды.

Когда последняя канистра встала на место и была притянута ремнём, Том вытер лоб тыльной стороной ладони. Натянул плотницкую рубашку с длинным рукавом, надел выгоревшую кепку с широким козырьком и тёмные поляризационные очки.

Он подошёл к воротам гаража. За ними лежал мир, в котором больше не было жизни.

Том взялся за ручку, выждал секунду, собираясь с духом, и рывком поднял створку вверх.

Мир за воротами встретил его ударом.

Это был не просто свет — это был плотный поток тепла, который, казалось, имел вес и давил на кожу. Даже через тёмные очки глаза защипало. Воздух снаружи был как раскалённое масло. Все ветры мира ушли туда, на границу между полосой выживания и бушующим океаном. Само солнце висело невысоко на юго-востоке, но за два месяца без единой ночи выжженная земля так и не остыла ни на градус, а мутное от гари небо не выпускало тепло обратно — вся зона вокруг Денвера медленно тушилась в собственном соку.

Улица некогда уютного пригородного посёлка выглядела как декорация к фильму о ядерной катастрофе. Асфальт пошёл волнами, вздулся чёрными пузырями и местами просел. Газоны превратились в ровное серо-жёлтое поле пепла, в который рассыпа́лась при малейшем касании выгоревшая трава. От соседского дома напротив остался лишь кирпичный остов печной трубы — пару недель назад там от жары рванул газовый баллон, и пожар никто не тушил. Тушить было некому.

Деревья стояли голые. Листва не опала — она сгорела прямо на ветвях, скрутившись в чёрные хлопья.

Том запрыгнул в кабину, захлопнул тяжёлую дверь и повернул ключ.

Мотор схватился, затрясся, вышел на ровные обороты. На панели стре́лка температуры охлаждающей жидкости тут же поползла вправо и замерла в миллиметре от красной зоны — и это сразу после запуска.

Том включил кондиционер. Из дефлекторов дунул относительно прохладный, сухой воздух — тридцать шесть градусов вместо сорока пяти. Роскошь.

Он воткнул первую передачу, плавно отпустил сцепление, и тяжёлый пикап, хрустя спёкшимся гравием, выкатился из гаража.

Том не стал оглядываться на дом. Он прожил здесь двенадцать лет. Внутри осталась вся его прежняя, аккуратно расставленная по полкам жизнь. Но теперь это был просто гроб, который догорит через пару недель, когда температура поднимется ещё на пару градусов.

По самому шоссе ехать было нельзя: битум кипел, вздувался большими чёрными пузырями и лип к колёсам. Он выехал на грунтовую дорогу, параллельную с трассой I-80.

Повсюду стояли брошенные автомобили. Дверцы некоторых были распахнуты — люди бросали заглохшие автомобили и уходили пешком. Том видел их. Они лежали, не успев сделать и тысячи шагов без защиты: чёрные, ссохшиеся до состояния мумий.

Дорога петляла, местами уходила далеко вправо, и предстоящие две тысячи километров должны были увеличиться как минимум ещё на пятьсот.

Две тысячи километров выжженной пустыни. Две тысячи километров ада, на дальнем краю которого лежала тонкая полоса тени — граница, за которую отчаянно цеплялись остатки человечества. Или не цеплялись, — но в любом случае Том должен был ехать на северо-запад.

109°32′

По жизни Том был выживальщиком. Не из тех, что закупают тушёнку и обклеивают бетонный погреб лозунгами про конец света, а настоящим — тем, кто снова и снова добровольно уходит туда, где человек не должен выживать, и возвращается.

Четыре года он отслужил в морской пехоте, в разведывательно-диверсионном подразделении — тех самых войсках, где учат сутками сидеть по горло в воде, ориентироваться без карты и приборов, пить из луж и не сходить с ума в одиночестве. После армии старые приятели один за другим либо ушли в ЧВК, либо осели: ипотека, дети, барбекю по выходным. Тома же тянуло туда, где жутко. Для него эта жуть выживания имела особую красоту — ту, которую не объяснить простыми словами, да и сложными тоже. В ЧВК он не пошёл лишь по той причине, что со временем стал сомневаться в оправданности их большинства миссий. Он не любил бессмысленного насилия, если вообще любое насилие можно хоть как-то определить этим словом — «любить».

Он в одиночку прошёл маршрут через солончаки Долины Смерти в разгар лета, когда термометр показывал под пятьдесят в тени, — просто чтобы проверить, сколько воды на самом деле нужно человеку и сколько он потеряет в весе. Он две недели выживал на необитаемом островке в Тихом океане с одним ножом и флягой — без спичек и без запасов воды. Он ходил зимой в горы Аляски, ночевал в снежных пещерах при минус тридцати и научился на собственной шкуре тому, чему не научит ни одна книга: что холод убивает медленнее жары, но вернее, и что паника отнимает больше сил, чем любой мороз.

Именно поэтому сейчас он был спокоен. Не потому, что не боялся, — а потому, что давно понял: страх нужно посадить рядом, как пассажира, и не давать ему без крайней необходимости открывать рот.

О том, что ждёт его в конце пути, Том знал в основном по обрывкам старых передач — тех, что крутились в эфире, пока ещё оставались люди, способные их транслировать. Терминатор — не рай. Там, где горячее дыхание дневного полушария встречалось с ледяной стеной ночи, стоял вечный шторм. Раскалённый воздух с востока непрерывно поднимался вверх, ему на смену от ночной стороны катился тяжёлый морозный вал — и на стыке рождались ветры, каких Земля прежде не знала. Небо над терминатором вечно клубилось чёрными тучами, там шли бесконечные ливни, там гремели грозы и проносились ураганы, срывавшие всё, что намертво не вросло в землю. Но именно там была вода — пресная, падающая с неба, — и температура, при которой человек не спекался. Люди селились не на самой линии, где бушевала стихия, а чуть глубже, в сумеречной зоне: узкая полоса, где солнце висело у горизонта, давая тусклый, вечно утренний свет, а земля не остывала до заморозков и не раскалялась. Тонкая, в несколько сотен километров, лента жизни, опоясывавшая мегаконтинент от полюса до полюса.

Грунтовка тянулась вдоль мёртвого шоссе, монотонная, как удары метронома. Чтобы не заснуть под мерный гул мотора, Том думал.

Думал об отце. Думал о том, чем встретит его Портленд. Прикидывал, что будет с планетой через год, если начавшиеся процессы ничто не сможет остановить.

Думал о Вирджинии…

Он познакомился с ней семь лет назад на скальном маршруте в Йосемити — она висела на отвесной стене выше него, лёгкая, злая и уверенная, и на его осторожный совет крикнула вниз, чтобы он не лез со своими армейскими замашками на её гору. Она была скалолазкой от бога. Она научила его читать камень, доверять пальцам, чувствовать точку опоры там, где он видел лишь гладкую плиту. А он научил её дайвингу — увёл в другую стихию, вниз, под воду, где всё было наоборот: медленно, тихо, невесомо. Они дополняли друг друга, как две стихии — камень и вода. Верх и низ.

Том даже не знал, были ли их отношения серьёзными. В том смысле серьёзными, который вкладывают в это определение обычные люди. Они никогда не задумывались об этом — просто всегда старались быть рядом, что называется, «и в здравии, и в болезни». Мысли о том, чтобы скрепить столь естественный союз браком, ни разу не возникло ни у Вирджинии, ни у него. Теперь это виделось Тому слегка странным. Не сказать, чтобы они чувствовали себя как брат с сестрой. Их чувства в подходящие моменты обретали ту страсть, которой между братом и сестрой не бывает. Они наслаждались друг другом и наслаждались тем, что позволяла им делать горячая кровь, крепкие мускулы и свободный ум. Шесть лет совместного творчества этой свободы пролетели как один день. Лишь однажды неожиданно даже для самого себя Том пригласил Вирджинию к своему отцу. Понимал, что это выглядит как знакомство с родителями, что налагало на их отношения уже некоторые обязательства. И Вирджиния это тоже понимала. Оттого весь путь до Портленда в тот раз выдался каким-то неловким — почти всю дорогу они либо молчали, либо говорили ни о чём, ожидая, что кто-то из них первым выскажет всё как есть. Но никто не высказал. Знакомство состоялось. К счастью, Вирджинии отец Тома понравился. Они много лазали по горам, прошлись по самым сложным маршрутам Форест Парка, ходили смотреть белоголовых орланов в Оукс-Боттом. Но про тайный смысл этой поездки так и не обмолвились ни единым словом.

Год назад Вирджиния пошла на восхождение одна, нарушив их негласный договор оставаться рядом даже в болезни. А Том тогда заболел. Ничего серьёзного, то ли грипп, то ли ещё какой-то вирус. Обычно он не пил даже таблетки и не ходил к врачу, чтобы тот поставил ему диагноз. Всегда до этого Вирджиния предпочитала «болеть» за компанию. Просто лежала рядом, меняла мокрые простыни на сухие, приносила воды, целовала в горячий лоб. В предпоследний раз во время такой «лёжки» Том даже поймал себя на мысли, что это ему стало нравиться не меньше, чем покорение Эвереста. Просто быть рядом, смотреть какой-нибудь бесконечный детектив про Пуаро или Коломбо и млеть от мысли о том, что всё самое необходимое для его жизни здесь, на расстоянии вытянутой руки.

Но не в тот последний раз, год назад. Сложный маршрут, который они собирались пройти вдвоём и который были вынуждены пока отложить из-за болезни Тома. Он умолял её подождать пару недель. Она не стала. Первый раз не захотела ждать ни минуты. Он не понимал, что на неё нашло. Привёл ей все доводы, которые только смог придумать — Вирджиния лишь молча смотрела в пол и ничего на это не отвечала. Может, почувствовала это душевное колебание Тома и своим поступком молчаливо дала понять, что подобного не случится? Так и ушла, не сказав ни слова. Он почти возненавидел её за это упрямство, неожиданное, беспричинное на первый взгляд и… трагическое.

Вирджиния сорвалась на спуске. Её обнаружили на скалах слишком поздно — умерла по дороге в больницу.

Теперь, ведя машину сквозь мёртвую, застывшую под белым солнцем пустыню, Том поймал себя на странной, постыдной мысли: а может, ей повезло? Может, лучше было разбиться на той скале, в ясный день, под нормальным, живым, движущимся солнцем — чем видеть вот это.

Сейчас он не знал, горевать ему или завидовать. И от этого незнания было тошно.

Долгую грунтовку вдоль I-80 Том полз уже несколько часов. Где-то слева, за грядой спёкшихся холмов, остался мёртвый Рок-Спрингс — россыпь плоских крыш, над которыми не поднималось ни одного дымка. Указатель на съезде ещё держался, выгоревший добела, и Том машинально прочёл его: до Грин-Ривер оставалось всего ничего.

Пикап качнуло на яме. Стрелка температуры двигателя снова подобралась к красной черте — пора было стравливать пар из теплообменника и доливать воду. Том сбросил скорость, присмотрел ровную площадку за оборванной лентой колючей проволоки бывшей ограды и остановился.