Я ненавижу своих соседей, или Как выжить среди тварей

Глава I «Знакомство с соседями»

««Враги» и «соседи» – однозначные понятия в древних языках» – © Анахарсис Клоотс

В день, когда я осознала, что мне предстоит остаться одной в чужом городе, была сильная гроза. Со слов горожан такого мощного разгула стихии в Грядской области не знавали пару десятков лет. В момент осознания неизбежного я не слышала ничего, кроме собственных суматошных мыслей; резкие ливневые удары по оконному стеклу и звучащие рядом голоса воспринимались негодующим подсознанием как едва уловимый монотонный рокот.

Мама обсуждала условия годичной аренды с Марианной Васильевной, семидесятилетней женщиной, страстно увлекавшейся бачатой. Она сдавала в Гряде комнату в трёхкомнатной квартире. Женщина выдвинула несколько простых требований: пользоваться бытовыми электрическими приборами как можно реже, задушевно беседовать и чаёвничать с ней не менее двух раз в неделю, не запирать дверь на ключ, так как сушить свои панталоны она привыкла именно на балконе сдаваемой комнаты. Кстати, тщательной и правильной стирке нижнего она клялась научить и меня.

До комнаты Марианны Васильевны мы с мамой посмотрели ещё два варианта. Первый – подозрительно дешёвый – четыре тысячи рублей в месяц вместе с коммуналкой. Квартиру сдавал шестидесятилетний мужчина, бывший военный. Один нюанс: в потолки всех комнат были вмонтированы рабочие камеры слежения. Убирать он их, разумеется, не собирался. Второй – это дом, расположенный далеко за чертой города. На машине его владельцев мы ехали больше пятидесяти минут. Увиденная картина поражала: заросший бурьяном огород, ветхое деревянной сооружение, никакого отопления, кроме старой, в разводах сажи, печи, три проспиртованных жильца, дыханием которых можно было фиксировать гистологические срезы. Благо, с транспортом проблем не было: автобус номер сто один ходил каждые три часа, в праздничные дни – каждые четыре.

Почему же я должна была в кратчайшие сроки выбрать более-менее пригодное бюджетное жильё в чужом городе под названием Гряд? Всё до убогости прозаично…

С самого раннего детства я хотела поступить в медицинский университет. Ну как хотела…Мама работала в больнице, так что волей-неволей с напряжённой профессиональной обстановкой я была поверхностно знакома с пятилетнего возраста, всюду таскаясь за мамой хвостиком. Из-за постоянного общения с врачами разных специальностей на протяжении многих лет, мне казалось, что я хочу быть похожей на них и делать то же, что делают они. Для меня то желание было самым естественным и понятным. Но в начале девятого класса я захотела стать писателем. И настолько мне эта идея пришлась по душе, что я немедленно села писать фэнтези-роман – смешная попытка создать что-то уникальное, а на деле сплагиаченные, слегка видоизменённые отрезки культовых произведений. Я его не дописала: творческий запор, так сказать. Потом я начала ещё два произведения – снова тупик. Участвовала во всяких третьесортных конкурсах стихотворений, рассказов и прочем. Благодаря череде неудач я перестала верить в себя и в реальность поставленной цели. Поэтому, настроившись на голос разума, я не стала променивать нечто стабильное, вроде профессии врача, на хрен пойми откуда взявшуюся мечту. Осталась лишь идея, глубоко запрятанная, потаённая, но такая прекрасная.

Из-за своих диких комплексов выбор дела жизни менять я не стала. За несколько месяцев до окончания одиннадцатого класса, я пошла в отдел кадров городской больницы имени Т.Т. Ивановцева, чтобы оформить целевое направление в медицинскую академию, располагавшуюся в четырёх часах езды от моего дома. Валерия Игнатьевна, тогдашний начальник отдела кадров, благосклонно отнеслась к моей идее, уверяя, что целевое направление у меня в кармане. Дело оставалось за малым: дождаться окончания школы, и, сдав благословенный государственный экзамен, подать документы в высшее учебное заведение. Но за неделю до открытия сезона приёма документов, та же Валерия Игнатьевна с наигранным прискорбием сообщила, что целевое направление я не получу. Как выяснилось позже, подобные фортели руководство больницы выкидывало каждый год; менялись недотёпы, правила оставались прежними: нет взятки – нет целевого. А начальница отдела кадров о грядущем повороте была осведомлена заранее, мастерски пичкая меня гиперболизированными обещаниями. Радует, что через пару лет старую клячу подсидела более норовистая кобылица.

Выбор университета, в который я подала документы «на всякий пожарный», сделала экстренно. Имея всего двести тридцать баллов на экзамен и ноль лишних материальных средств, я отправилась в северный город Гряд в Грядской области. По россказням знакомых, у которых кто-то там когда-то там учился, сам университет был довольно высокого уровня при полном отсутствии коррупции. Не самый плохой расклад, казалось бы.

За лето я приезжала в город дважды: в первый раз, чтобы лично привезти оригиналы документов, во второй раз, уже поступив в университет, чтобы освоиться и заняться арендой жилья. Негативное отношение к городу сформировалось ещё в первый визит. Ибо холод, окутавший всё тело на выходе из аэропорта в июле месяце, не мог вызвать ничего, кроме отторжения.

Как бы поточнее описать Гряд? Он занимал и по-прежнему занимает одно из первых мест по онкологиям в стране. Так, что ещё? Сложилось впечатление, что картавости в Гряде обучали по букварю. А доводящий до истерии акцент с протяжными гласными и постфиксами «-то» население вообще впитывало с молоком матерей. Природными красками, как и теплом, город был несправедливо обделён. Живя на юге страны, я привыкла к жаре, свежему горному воздуху и пестроте красок окружающего мира. Вместо роскошного природного изобилия я получила неказистый северный городок, окружённый десятками заводов, все выбросы которых благодаря удачной розе ветров сыпались мне на голову в течение шести лет. Интересно, не поэтому ли шестьдесят процентов мужского населения Гряда заканчивало выпускной класс с десятисантиметровой плешью? Из достопримечательностей в Гряде были относительно новенький кинотеатр с шикарным залом номер шесть, завод по изготовлению карамельных конфет и набережная вдоль реки-вонючки.

Моё лицо не выражало никаких эмоций, когда я услышала от приёмной комиссии новость о зачислении. Другие абитуриенты возбуждённо переговаривались, даже подпрыгивали от радости. Я же переваривала новость молча. Мне было грустно. Мне было плевать. Новые трудности, новый город за три с половиной тысячи километров от дома, новая жизнь. Полагаю, это явилось ещё одной причиной моей лютой ненависти к городу. Я, плавая во фрустрации, спроецировала на него злость от разбившейся вдребезги мечты стать кем-то значимым, найдя любимое дело жизни, и заслужить уважение, в первую очередь, своё собственное. Я была дико разочарована собой и своим выбором, но ничего переосмысливать не собиралась. Лишь смиренно принимала свою участь, сетуя на скупую на подарки судьбу.

В мыслях найти уютную комнату для проживания (на квартиру денег не хватало) было довольно просто, на деле оказалось невозможным. Наверное, надо было приезжать заранее, хотя бы за месяц, чтобы отхватить вариант посмачнее, но я ни черта не соображала. А чего ещё ждать? Я из родного края выехала впервые в жизни – нигде не была, ничего не видела и не понимала. Хотя торчать в богодельне лишний месяц так себе перспектива.

Последний вариант в поиске жилья – это двухкомнатная совдеповская квартира на четвёртом этаже дома в аварийном состоянии (о его состоянии я узнала намного позже, что неудивительно: всегда считала себя неудачницей и тормозом). До первого семестра оставалась пара дней, решать вопрос с жильём надо было незамедлительно.

В совдеповской квартире, как я уже упомянула, было две комнаты: одна записана на Эдуарда Николаевича, на первый взгляд, интеллигентного и доброжелательного старичка восьмидесяти двух лет, другая – на какого-то неизвестного мужчину, «соседа Х» (я его увидела лишь через два с лишним года). Перед тем, как уехать к своей семье в другой город, Эдуард Николаевич заключил со мной самодельный наскоро состряпанный годичный договор и предупредил, что во вторую комнату тоже могут заехать, ведь сосед Х подыскивал жильцов. Изначально сосед Х хотел выкупить убогую квартиру целиком, но старый мудозвон Эдуард Николаевич цеплялся за неё, как утопающий за соломинку.

Немного об интерьере. В моей комнате (ух, до сих пор противно) напротив забитого гвоздями и залепленного изоляционной летной окна стоял массивный шатающийся стол, ножки которого держались только за счёт тряпочек, бережно утрамбованных во все щели; справа от него – ещё один стол, более узкий, с высокими узорно закрученными железными ножками; швейная машинка доисторического производства; шкаф, пахнущий нафталином и сыростью; две кровати, скрип которых стал достойным противником скрипу половиц; пыльная люстра с одним работающим патроном; а звезда программы – потайная дверь – ключа от неё мне дед не дал, велел не обращать внимания на её подёргивания и не пытаться открыть. Благодаря обветшавшей мебели, от которой Эдуард Николаевич категорически отказывался избавляться, из свободного пространства оставалась полоска длиной сантиметров двести и шириной шестьдесят.

Что говорите? В комнате с непроглядным полумраком воняет старьём, окно не открывается, на мебель лишний раз опасно присесть, свободного места ноль, безостановочно и зловеще содрогается наглухо запечатанная дверь? Продано!

Вопрос: я была дурой или мазахисткой?

В коридоре был ещё один шкаф, который во времена Мафусаила уже отслужил свой срок. Его крыша выдерживала на себе груз пожелтевших газет последних тридцати лет. Ошибочной была идея заглянуть в него. Не зря в народе говорят: «Любопытной Варваре на базаре нос оторвали». Смысл вековой мудрости предков доходит до современной молодёжи с трудом и запозданием. Не стоит много рассказывать о чарующих нотках аромата, заигравших из приоткрытой дверцы, и, по просьбам моего чуткого обоняния, сразу же закрытой. За несколько секунд я успела разглядеть ещё сто килограммов дранных газет, два поломанных стула и пылесос-торпеду, штепсель которого не вклинился бы ни в одну розетку, выпущенную после тысяча девятьсот семидесятого года. Кухня со старой, плохо работающей техникой; ванная едва ли удовлетворительная: смущали фаянс в чёрных трещинах и необходимость соблюдать запрет на пользование умывальником (из него текла коричневая жижа); смывной бак в уборной работал по принципу «дёрни за верёвочку, и водица польётся».

Так как у меня не хватило мозгов посмотреть поддержанные стиральные машинки на досках объявлений в интернете, я пошла в магазин бытовой техники, решив купить что-то по средствам. И это что-то, не без старания любезных продавцов-консультантов, нашлось: язык не повернётся назвать ту говномешалку стиральной машиной, но, во всяком случае, на ценнике и в инструкции она обозначалась так. Значит, я за четыре тысячи пятьсот рублей приобрела мини-машинку «Королева», которая на сайтах бывшего в употреблении хламья стоила от пятисот до тысячи рублей. Из плюсов: ну очень компактная. Минусы: воду заливать через шланг и сразу горячую; вещи крутились туда-сюда от пяти до тридцати минут, спутываясь между собой в неряшливый, покрытый катышками серый ком; и ни намёка на отжим. Да и стирала она так, что потом приходилось всё перестирывать вручную в тазу. Вот урвала так урвала.

По законам жанра, в подъезде стоял резкий никогда не выветривавшийся запах мочи: то ли кошачьей, то ли человеческой. Но несмотря на все эти недостатки я стала в том доме жить, приняв свою участь, как презренный мизерабль. Я считала, что недостойна лучшего. Зачем искать что-то ещё, тратить время и силы? Будучи стоически уверенной в справедливости обстоятельств, я приняла то болото, как родное.

На лестничной клетке было три квартиры. Рядом жила старушка, Елизавета Никитична, неплохая в общем-то женщина, которая со мной знакомилась раз по десять в месяц, спрашивая не та ли я студентка, что снимает комнату у Эдуарда Николаевича. Напротив ситуация была куда хуже. Там жила женщина, ну как жила, существовала. У неё были серьёзные проблемы с самоидентификацией, ориентацией во времени и пространстве. Сын заезжал редко, привозил немного продуктов и подгузники, сиделок не нанимал, словом, бросал мать, родившую и воспитавшую его, на произвол судьбы. О ней, как могла, заботилась Елизавета Никитична.

Как-то, возвращаясь из университета, я услышала вой с верхних этажей, похожий на волчий. Я поняла, что это Галина, которая своими криками пытается привлечь внимание соседей и попросить их о помощи. Никто не выходил, не отзывался, и, по-моему, добрая половина дома перестала дышать и шевелиться. Галина стояла на лестничной площадке, слабо держась за перила обеими руками, и выла. На ней была надета лишь ночная рубаха, покрытая жёлтыми пятнами от мочи. Я поздоровалась с ней, она поздоровалась в ответ, спросила, какое число и попросила поменять ей подгузник. В квартире было очень грязно: стоял запах немытого тела и человеческих выделений, на подоконниках – бутылки с водой и упаковки подгузников. Галина, пролепетав что-то непонятное, вскоре заснула. Я выходила из её квартиры на негнущихся ногах и с тяжёлым сердцем. Галина умерла через полгода, если верить словам Елизаветы Никитичны.

Те несколько дней, что мама жила со мной, были, по большому счёту, приемлемыми. Мы гуляли по ночному городу, хотя любоваться было нечем, сходили на день знаний, где меня посвятили в студенты-медики (для фото я даже улыбнулась), прозондировали местные кинотеатры, ведь я просто обожала в них бывать. Мамин отпуск подошёл к концу, она уехала домой, а со мной остались лишь скверные мрачные мысли – мои верные спутники. Я ненавидела всё и вся: город, комнату и квартиру в целом, учёбу, общество, а больше всего себя. Настала эпоха эмоционального бичевания. Помимо ненависти я чувствовала приближение чего-то до одурения мрачного и неотвратимого, чего-то нависающего надо мной, будто Дамоклав меч. Пожалуй, это было не просто внутреннее переживание, а шестое чувство. Сама интуиция подсказывала уносить ноги, пока имелась возможность. Но я, привыкшая делать неправильный выбор, продолжала отсиживаться в четырёх стенах, изнывая от тошнотворного предвкушения.

При знакомстве с одногруппниками я была настроена на положительный лад. Друзей завести я не рассчитывала, это для меня всегда было чем-то сверхестественным, но спокойные приятельские отношения очень даже. Не так уж много времени понадобилось, чтобы понять, что с этими завистливыми кретинами продуктивную коллаборацию не сформировать. Да про них надо отдельную книгу писать. Жаль название «Фантастические твари, и где они обитают» уже занято.

По прошествии двух недель я была с головой погружена в учёбу, пытаясь хоть как-то отвлечься от размышлений о собственной никчёмности. Напряжённый график семинаров и лекций, внеаудиторная работа, снова занятия. Многие преподаватели уже хвалили меня за исключительную старательность, спрашивали нет ли медицинского колледжа за плечами. Какие бы сомнения ни терзали мою душу, в учёбе я всегда была первой, самой лучшей, удивляя знаниями и преподавателей, и однокурсников.

Тихим осенним вечером сидя на шатающемся стуле в своей убогой лачуге, я читала недавно полученное письмо от Эдуарда Николаевича с вложенной инструкцией по отплате счетов в городской кассе. Как только начала писать ответ, явились они – ходячие иллюстрации к справочнику по психиатрии; выродки, доказавшие, что эволюция – это миф; мокнущая экзема на теле человечества; нелюди, ставшие моими заклятыми врагами, фобиями и отравителями жизни на два долгих года. Великий Шекспир сказал: «Ад пуст, все черти здесь». Это про них.

Я услышала три голоса – два мужских и один женский – и сразу поняла, что это жильцы соседа Х. Я даже не успела встать со стула, чтобы выйти познакомиться, – они, не щадя рамы, жёстко толкали мою дверь. А если бы я одевалась после душа?

– Вы студентка, да? Будете здесь жить? – спросил риелтор. – Я от Владислава (имя соседа Х). Вот молодая пара сюда переезжает. Надеюсь, вы не дебоширите?

Я перевела взгляд на ту самую «молодую» пару. До того момента мне было незнакомо чувство неприязни с самого первого взгляда без какой-либо причины. Когда понимаешь, что человек тебе крайне противен, и хороших отношений с ним никогда не будет. То ощущение было настолько ошеломляющим, что лишило меня дара речи на несколько секунд. И, по правде сказать, мне стало жутко стыдно за испытанный всплеск эмоций. А зря. Справедливости ради стоит заметить, что и новоиспечённые соседи смотрели так, будто я должна им, точно земля колхозу.

Елена и Александр (ух, так непривычно звать чертей человеческими именами), муж и жена, если верить на слово. Они были парой с лихвой за тридцать, ждущей меньше, чем через месяц прибавления в семье. Сначала их внешность показалась обычной, такой же серой и невзрачной, как и всё население города. Но чем больше я узнавала соседей, тем чётче их тупые рожи принимали анималистические черты.

Оба очень высокие, особенно, если сравнивать с моим, чуть выше среднего, ростом. Лена, в те редкие минуты, когда не выпучивала свои бледно-голубые рыбьи глаза и не вытягивала подбородок, казалась довольно симпатичной. Низко опущенные брови и глубоко посаженные глаза указывали на недружелюбную натуру Александра, а розово-красное лицо и голое щетинистое пузо, которое он любезно демонстрировал на протяжении всего нашего соседства, заставляли задуматься о его тесном родстве с нежвачными парнокопытными.

Я дала себе установку: необходимо попытаться найти общий язык и точки соприкосновения с новыми соседями, ведь жить с ними бок-обок мне придётся год как минимум. Я щедро предложила пользоваться им электрическим чайником. Они посчитали это само собой разумеющимся, и благодарностью не озаботились. Зато, не посоветовавшись со мной, установили стиральную машину на кухне, чтобы та сливала грязную воду прямиком в раковину.

И понеслось: выделанная остатками пищи плита; тошнотворный запах вечно подгорающих кулинарных шедевров, напоминавший нечто среднее между давнишним пловом и годами нестиранными потными носками; а самое противное – длинные чёрные космы, распластанные по ванне и кафелю. Как же я ненавидела этот мерзкий бардак! Сейчас мне смешно даже вспоминать о тщетных попытках ужиться с такими убогими недалёкими людьми. Если сама природа на них забила, то что могла сделать я?

Верно говорят, что первое впечатление самое правильное. Естественно, найдутся скептики, которые скажут, что нас обманывают не люди, а наши ожидания относительно этих людей. Не спорю. Но это всего лишь исключение. А, как известно, исключения только подтверждают правила. К тому же, дабы не обижать правое полушарие мозга, интуиции надо доверять.

После их ухода вспомнилось прабабушкино наставление: «Если тебе не люб человек, вымети за ним сор через порог соломенным веником». Порог имелся, веник тоже. Странно, что линолеум не воспламенился от моего остервенелого чирканья. Метод не сработал. Я просто стала чувствовать себя ещё глупее, чем обычно.

Первое унижение всего через несколько дней соседства. Ранним утром, собираясь в университет, я обнаружила, что ванна, тазы для стирки белья и моя машинка «Королева» заляпаны кровью. Я испугалась, вдруг что-то случилось с Леной и ребёнком, и побежала к их комнате узнать, не нужна ли помощь. Куда там. Она вышла с широченной улыбкой от уха до уха.

– Как ваше самочувствие? – всё же спросила я.

Выпучив глаза, она молчала.

– В ванной много крови, поэтому я спрашиваю.

– А, да? Хм, так-то нормально всё. Саша порезался. Могла бы и убрать-то. – буркнула она и вернулась к просмотру телевизора.

Я злилась. Я ненавидела. Не заметила она! Как вообще можно не заметить натюрморт а-ля «Техасская резня бензопилой»? А ещё мне было обидно. Неужели со мной настолько не считались, что даже не удосужились отмыть грязь с моих вещей или хотя бы протереть их влажной салфеткой?

Однажды тихим октябрьским вечером в дверь квартиры постучали. На пороге стояли сантехники аварийной службы, поприветствовавшие меня словами: «Стояк засорился. Надо чистить». Позже выяснилось, что какой-то идиот смыл в унитаз консервную банку, которая с завидной стабильностью – раз в месяц – горизонтально переворачивалась и перекрывала доступ к канализации. Воды, конечно, на какое-то время лишаешься, зато получаешь бонус: размазанное сантехническим тросом дерьмо по полу коридора. И кто же это дерьмо убирал? Конечно, я. После натирания линолеума я, низко склонившись над ванной, пыталась соскрести с себя последние молекулы фекалий. И, резко разогнув поясницу, зацепилась золотой цепочкой о кран. И она, и крестик полетели в ничем не прикрытый слив. Ковыряться в склизком размягчённом грязевом месиве – непередаваемое ощущение. Сначала выделанный дерьмом смердящий пол, потом это. День не мог стать хуже.

Снег в начале октября? Серьёзно? Такое чудо на юге страны вряд ли увидишь. Город многим меня удивлял: абсолютно непривлекательными никчемными видами, удушающим воздухом и, разумеется, снегом, идущим шесть месяцев в году, а остальные шесть тающим, закатом в половину четвёртого дня и рассветом около часа ночи. Всё это я, охренеть как, ненавидела.

Мало мне было невменяемых соседей, так ещё и в университете неравнодушные личности нарисовались. Я имею в виду преподавателей. Ещё со школы педагоги меня либо обожали, либо презирали. Никакой золотой середины. К примеру, классная руководительница, которая вела мой класс с пятого по одиннадцатый годы обучения, меня на дух не переносила. Ну бесило её, что я всего добивалась своей старательностью, а за оценки Валерия – её длиннобудылого заторможенного сына – приходилось лизать учительские зады. Была ещё учительница физической культуры. О, это вообще Шапито на гастролях. Крыша у неё знатно свистела. У меня был лишний вес, а Лариса Никаноровна считала себя обязанной помочь от него избавиться. И ни на одном уроке эта зараза не забывала громко и во всеуслышание о нём упомянуть. Ещё она считала, что я должна вести за собой людей, как Моисей еврейский народ. Я была впереди всех шеренг и колонн, а при демонстрации упражнений – моделью. Как-то раз она велела мне сесть в прямой шпагат, запретив предварительные упражнения на растяжку неподготовленных мышц и сухожилий. Я, не найдя в себе силы противоречить, совершила заданный манёвр. Лариса Никаноровна улыбалась от уха до уха, а мой организм затрещал по швам: частично лопнула суставная капсула левого бедренного сустава. Звук раздался пренеприятный. Его можно сравнить с разламыванием варёных куриных хрящей, но в десять раз громче. Я полтора месяца ходила, хромая. В другой раз учительница-сумасбродка решила сделать меня звездой лёгкой атлетики: она много раз подряд и без перерыва заставляла меня толкать двухкилограммовое ядро. На олимпиаду я не поехала, а подростковые запястные косточки болели в течение трёх лет. Однажды– по её меркам это была привилегия высочайшего ранга – Лариса Никаноровна разрешила мне дунуть в свисток, который днями напролёт обсасывался как сахарный леденец. Мой деликатный отказ лизать засохшие белыми корками слюни воспринялся как личное оскорбление. Она была мной так одержима! Именно удушающая привязанность Ларисы Никаноровны отвратила меня от физической культуры, как вшивого от бани.

Профессор анатомии в университете заявил, что медицина – это профессия не для женщин, а тем из них, кому всё же удалось в неё попасть, стоит быть предельно благодарными за возможность. Шовинист какой-то. Зато на семинарах от него невозможно было получить ни одного дельного ответа. Он распинался проповедью, что в поисках знаний помощь не нужна, и покидал аудиторию часа на три. И снова не повезло с физручкой. Ох, и любят же они меня. Но по сравнению с вымуштровавшим меня школьным цербером, Ирина Алексеевна показалась не важнее надоедливой мухи. На все попытки меня задеть, я отвечала снисходительной улыбкой. До Ларисы Никаноровны этой зелёной сопле было расти и расти.

Продолжая вариться в безысходности, я всё глубже вникала в учёбу. Временное облегчение наступало лишь во время телефонных разговоров с мамой, просмотров увлекательных сериалов и чтением художественной литературы. И, конечно, благодаря «чутким и сопереживающим» звонкам Эдуарда Николаевича. В одном из таких он осведомился, заехали ли новые соседи. Услышав утвердительный ответ, испуганно спросил, не утащили ли они его засаленные кастрюли, пылесос-торпеду или измятые газеты, которыми оставалось только подтереться. В окончании беседы строго-настрого велел ни в коем случае не давать соседям пользоваться его полуживым холодильником.

Трёхдневное затишье. Сука, это странно.

Мальчик, энное количество килограммов, энные сантиметры в длину, назвали Никитой. К тому моменту соседи настолько вымотали мне нервы, что у меня не было ни единой крупицы желания что-либо выяснить про цветок их жизни. К обыденному шуму прибавился нескончаемый младенческий плачь. Дальнейшие дни и бессонные ночи тоже сил и здоровья не прибавляли.