Болеть тобой

ПРОЛОГ

Тот самый разговор

— Любовь — это зависимость, — чуть ли не по слогам произнёс Саша.

За окном моросил дождь. Чай остывал нетронутый. Вова задерживался на работе — срочная вёрстка журнала. Было поздно, десятый час. Саше уходить не хотелось.

Лера молча смотрела ему в глаза. Чёрные, глубокие — провалиться можно. В их глубине — яркий свет и глухое страдание одновременно. Саша всегда казался ей надёжным, крепким, как скала. Таким, кто выдержит любую бурю.

— Твоя зависимость от Татьяны прошла? — спросила Лера, чтобы поддержать разговор.

Лицо Саши дёрнулось. Губы скривились.

— Объясни мне, что такое «любовь-зависимость», — продолжила она. — Я раньше курила сигареты с ментолом. Сначала нравилось, голова слегка кружилась. И со стороны — современная, вся из себя. А потом — кашель, бронхит. Зависимость стала в тягость. Бросала — и через день снова хваталась. Только через полгода невероятным усилием, внушением, с большим трудом прекратила. Вот это похоже на любовь?

Я думала, любовь — это что-то возвышенное. То, о чём пишут в книгах: ветер развевает мои волосы, а юноша смотрит на меня и готов на подвиг. Я думала, любовь — это про силу, про желание защищать. Про то, что он — гора, а она — его воздух.

Саша молчал. Долго. Потом мотнул головой.

— Тебе Вовка рассказал? Зачем он так? Я с ним поделился, советовался, а он…

Он медленно поднялся.

— Пока.

Развернулся и вышел.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Пять лет назад. Знакомство

Утром того солнечного и безмятежного дня всё и случилось пять лет назад.

— Сегодня едем к моим друзьям. К Сашке и Тане. Они мне уже все уши прожужжали: почему я не знакомлю их со своей невестой?

Лера почувствовала, как воздух в лёгких стал тягучим, будто патока.

Познакомилась с Вовой, когда ей было 24. Щёки вспыхнули. Впервые Вова назвал её невестой. Хотя пожениться решили давно. Ну, как давно? Встречались уже полгода, и как-то само собой получилось — не договариваясь, стали обсуждать свадьбу: в каком месяце, где, кого позовут.

— Мы с Сашкой учились вместе. В десятом классе мы оба влюбились в Таньку. Она выбрала меня. Я с ней встречался: кино, гулянки, разговоры до ночи. За руки держались. Она принципиальная — никакой вольности до окончания школы. Я согласился. Она не современная: не курила, не красилась, не материлась. Ни разу, представляешь? Но характер — взрывной. Чуть что не по её — взбрыкивает, обижается. Может неделями не разговаривать. Бойкот. Мне это надоело, и я сказал Сашке: «Бери её себе».

Вова довольно расхохотался.

— А Сашка? Не обиделся?

— Нет, ты что, обрадовался. Мы одногодки, сейчас нам по 31. А Танька назло мне стала с ним встречаться, чтобы я ревновал. А я не ревновал — я от неё устал. Сашка — дурак, всем рассказывает, что женился на Татьяне, потому что переспал. «Соблазнил — значит, жениться должен, как честный человек». Его коронная фраза. Вот козёл. У него пунктик: что моё — то ему подавай. Даже если не очень-то и надо. Смотри, не вляпайся. Я предупредил.

Вова вырулил на Новорижское шоссе. Повезло — машин почти нет. Видимо, для этого элитного района Москвы десять утра субботы — слишком рано.

— И как он её соблазнил? — Лера подбросила вопрос, чтобы дорога не казалась длинной.

— Не поверишь. После выпускного наша компания — человек десять — поехали в Строгино — загорать, отдыхать. Шумно, шашлыки. И не только. Пацаны прихватили вино, пиво.

Вова глянул на навигатор.

— И?

— Сашка рассказывал. Она сидела напротив и ржала над его тупыми шутками. Смеялась так, что глаза щурились, а нос морщился. И тут его накрыло. Думает: «Всё, брат, я влип». И влип. Она вдруг вскочила и крикнула: «Догоняй!»

— Да ну! Прямо как в кино, — засмеялась Лера. — Догнал?

— Догнал… Он побежал. Вечер. Впереди её силуэт. Он испугался — не догонит, убежит. Упали в кусты. Вокруг никого.

— Ничего себе! А если б кто увидел?

— Говорит, никого. Темно. Когда всё кончилось, шепнул: «Поженимся. Люблю. Соблазнил — значит, жениться должен».

— А Танька?

— Сказала — подумает. Но он знал — наврала. Через минуту сказала: «Да». Он говорит — лучше слова не слышал.

— Он у тебя прямо писатель. В деталях так расписал…

— Если бы мне одному. Он всем рассказывает, как напьётся. Даже незнакомым.

Въехали на территорию коттеджного посёлка «Европа-2». Сашка номер машины передал охране. Дорога, вымощенная плиткой, — чистая, не пыльная, будто её шампунем вымыли. Справа и слева — высокие заборы. Глухие, только ворота кованые кое-где. «Хвастаются друг перед другом, — отметила Лера. — Ухоженные участки, море цветов, каменные горки, можжевельники свечками в небо». Воздух чистый, прозрачный.

— Вот это дом!

Лера вертела головой, пытаясь охватить взглядом этот настоящий замок из серого камня.

Ворота бесшумно открылись. Они поднялись по ступеням. Внутри — переплетения арок, проходов, лестниц. Стены выложены тем же серым камнем, что и снаружи.

Навстречу вышла Татьяна. Короткие белые шорты, едва прикрывающие ягодицы, и объёмный белый джемпер. Волосы соломенного цвета, коротко стриженные сзади и широкими прядями спереди, лежали свободной волной. Лицо и ноги загорелые. На лице нет ни следа косметики. Всё естественное. За ней бежали кошки — одна красивее другой: белые, коричневые, чёрные, с шелковистой шерстью. Четырнадцать кошек. Но не пахло ни одной. Словно и нет их. Они подбежали, потёрлись о ноги, помурлыкали — и вдруг исчезли. Осталась только одна — Фрося.

— Самая старая и самая любопытная, — представила Татьяна. — Вам придётся разуться. У нас чисто.

Она покосилась на замшевые ботфорты Леры.

Лера оделась, как картинка из модного журнала: платье из пыльно-коричневой замши до середины бедра, кожаный ремень с акцентом на талии, сумка-муфта — тоже из замши. «Ну, приехали! — она надула щёки. — Я старалась, выбирала обувь под платье. Надену тапки — превращусь в бесформенную клушу».

— Я не разуваюсь в гостях. Дай бахилы. — Лера прикрыла глаза.

— У нас нет бахил…

— Тогда целлофановые пакеты.

— Пакеты мы не собираем. Нет такой привычки.

«Ну да, — усмехнулась Лера. — Только местами ведёт себя по-европейски».

— Наконец-то, Вовка, привёз свою красавицу! Ну, здравствуй. Я Саша.

Перед ней возник высокий стройный мужчина с чёрными волосами и такими же жгучими глазами.

— Лера, — протянула она руку.

Но он, словно не заметив, обнял её и прижал к груди.

«Ничего себе!» — В груди словно включили отбойный молоток — Лера испугалась, что Саша услышит. Она инстинктивно отстранилась.

Таня смотрела на Сашу и думала: «Ну вот, опять. Стою и смотрю на него, как героиня дешёвого сериала. Не хватало только закусить губу и пустить слезу».

— Как добрались? Как дорога? — потянул он её вглубь дома, не обращая внимания ни на ботфорты, ни на её недоумение.

— У вас не дом, а замок. Такие я только в фильмах видела.

— Это мой проект. — Глаза Саши светились. — Вовка, привет! Ты что, не сказал, что я строитель? Я, считай, весь наш коттеджный посёлок построил. Первым поставил свой дом. Набежали соседи. Стали заключать со мной договора.

Взгляд Саши скользил по её лицу, по фигуре. Губы растянулись от уха до уха.

Одна комната перетекала в другую, третью. Наконец они оказались в огромной кухне. Никаких шкафчиков — справа глухая стена, за которой пряталась вся необходимая техника: кофеварка, холодильник, микроволновка, посудомойка. Посередине — квадратный стол с мраморной столешницей, в центре — варочная панель и раковина. В углу — круглый стол из мрамора, вокруг него кресла.

Татьяна поставила на стол высокие стеклянные стаканы с апельсиновым соком.

Сашка потащил Вовку на второй этаж по витой железной лестнице в свой кабинет — курить «настоящие английские сигары».

— Пойдём поплаваем в бассейне, — предложила Таня.

— Я не знала, что у вас бассейн в доме. Мне Вова ничего не сказал. У меня нет купальника.

— Возьми мой, новый, вчера только купила.

Таня протянула купальник и обняла Леру за плечи. Лера ощутила тепло её рук, и благодарная волна накрыла её. В глазах Татьяны она увидела нежность и доброту.

— Извини, я перегнула с разуванием. На улице сухо, вы на машине приехали, твои милые сапожки не могли запачкаться. Я тоже такие хочу. Они у тебя классные! — рассмеялась Таня.

Они вприпрыжку побежали в бассейн, чувствуя себя маленькими нашкодившими девчонками.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Зависимость

— Послушай, Вовка. — Саша глубоко затянулся сигарой, выпустил дым в потолок. — Я хочу с тобой посоветоваться. Больше не с кем.

Вова молча кивнул. Сидел в кресле напротив, крутил в пальцах сигару.

— Ты заметил, как я на Таньку смотрю? — спросил Саша.

— Заметил. Как пёс на кусок колбасы.

— Сам ты пёс. — Саша усмехнулся, но сразу посерьёзнел. — Вчера она уехала к маме на выходные. Я полдома перевернул. Не спал. Вставал, ходил. Как дурак. Из кухни в спальню, из спальни в кабинет. Включил телик — не смотрю. Выключил — тишина, прямо в ушах звенит.

— Позвонил бы.

— Не мог. Гордость. — Он стряхнул пепел. — А ночью встал, налил себе виски, сижу, пью один. Вот что со мной? Я же мужик. Я коттеджи строю, я людям работу даю, я за всё отвечаю. А без неё — руки трясутся.

— Прямо трясутся? — Вова пристально смотрел на Сашу.

— А ты не смейся. Я тебе серьёзно говорю. Когда она вчера уезжала, я ещё держался. Думал: ну и ладно, отдохну. Сел за комп — работа. А в голове она. Где? С кем? У мамы или, может, наврала?

— Паранойя, — сказал Вова.

— Знаю. — Саша откинулся на спинку кресла. — Я и говорю: я больной. Я заснуть не могу, если мы поссорились. Я её голос слышу, когда её нет. Я её запах на подушке чувствую через три дня после того, как она уехала.

— И что ты хочешь? Таблетки?

— Не знаю. — Саша помолчал. — Я хочу, чтобы это прошло? Вроде да. А представлю, что прошло — и страшно. Потому что тогда зачем всё? Зачем дом, зачем работа, зачем этот чёртов замок, если она на меня не посмотрит? Если я её не обниму? — Внутри — как в заброшенной квартире: окна выбиты, эхо гуляет.

Вова молчал. Долго. Потом спросил:

— Ты ей говорил?

— Что?

— Всё это. Про запах на подушке, про руки трясутся.

— С ума сошёл? — Саша чуть не поперхнулся дымом. — Она же поднимет на смех.

— Не засмеёт. — Вова покачал головой. — Она, может, тоже так же болеет. Только молчит.

Саша посмотрел на друга. В глазах — вечернее небо перед грозой: ещё есть просветы, но тучи уже на подходе.

— Ты думаешь?

— Уверен. Я вижу, как она на тебя смотрит.

Саша допил виски, поставил бокал на стол. Взял сигару, посмотрел на тлеющий кончик, на Вову, потом опять на сигару.

— Значит, будем болеть вдвоём, — сказал он. — Как два дурака.

— Как два человека, — поправил Вова. — Которые друг без друга не могут.

— Это одно и то же.

— Нет. Дураки лечатся. А человек… человек просто живёт с этим.

Саша кивнул. Больше они не говорили. Только сигары дымились, а где-то внизу, на первом этаже, Таня смеялась с Лерой. И этот смех поднимался по лестнице, заполнял кабинет, и Саша слушал его, затаив дыхание. Как наркоман, который только что получил дозу.

— Слышишь? — спросил он.

— Слышу, — ответил Вова.

— Это она.

— Знаю.

Саша закрыл глаза и улыбнулся. Впервые за весь вечер.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

Что такое любовь?

Вова долго молчал. Сигара в его пальцах почти погасла. Он смотрел на дым, который медленно поднимался к потолку, и, казалось, видел там что-то своё.

— Ты знаешь, — начал он негромко, — а ведь я тоже когда-то так болел.

Саша поднял бровь.

— Ты? Не поверю.

— Было дело. — Вова усмехнулся. — Мне пятнадцать было. Светка. Из соседней школы.

Он замолчал, прикурил сигару заново. Пустил колечко дыма, посмотрел, как оно расплывается.

— Я шёл с ней после уроков. Мы втроём гуляли: она, её подруга Ольга и я. Ольга мне мешала, но я терпел. Потому что Светка была рядом. Я задерживал дыхание, чтобы она не услышала, как у меня сердце колотится.

— Серьёзно? — Саша усмехнулся. — Задерживал?

— А ты нет? — Вова метнул на него взгляд и отвёл в сторону. — Когда Танька рядом, ты дышишь нормально?

Саша хотел что-то сказать, но промолчал.

— Вот то-то, — кивнул Вова. — Казалось, я лечу — буквально. Казалось, если я посмотрю на неё, она обернётся и улыбнётся. А если не посмотрю — она исчезнет.

— И что? Обернулась?

— Нет. — Вова стряхнул пепел. — Сказала: «Мне надоело гулять. Оль, пошли ко мне». И они ушли. А я остался. Стоял посреди улицы, смотрел им вслед. А потом земля качнулась, и я схватился за стену, чтобы не упасть.

Он замолчал. Сигара тлела. Где-то внизу хлопнула дверь, послышался смех Тани и Леры.

— Пришёл домой, — продолжил Вова. — Лёг на кровать. И разревелся, как девчонка. В подушку. В голос. Мать услышала, зашла: «Ты чего, сынок?». А я не мог сказать. Стыдно было. Из-за девчонки реву, как детсадовец.

— И долго так?

— Дня три. Потом отпустило. А через неделю опять накрыло. Я ходил мимо её школы, ждал, когда выйдет. Делал вид, что случайно. А она проходила мимо — и даже не смотрела.

Саша слушал, не перебивая.

— Потом я вырос, — сказал Вова. — Женщины были. Одни нравились больше, другие меньше. Я думал: ну вот она, любовь. А потом приходил домой и понимал: нет, не любовь. Потому что если она не звонит — я не страдаю. Если уезжает — ну и ладно.

— А Лерка? — спросил Саша. — Ты её любишь?

— Лерка — хорошая. — Вова помолчал. — Лучше других. Как картина на стене, которая нравится больше всех. Но чтобы сердце выпрыгивало? Нет.

— Так, может, это и есть нормальная любовь? Без выпрыгиваний?

— Не знаю. — Вова посмотрел на потолок. — Недавно я встретил Светку. Через шестнадцать лет. Шла по улице, располневшая. Волосы коротко стриженные, глаза маленькие, губы тонкие. Я стоял и смотрел. Сердце не выпрыгивало. Ни одного лишнего удара, давление в норме.

— И что? Жалко?

— Жалко. — Вова кивнул. — Не её. Того пацана, который стоял посреди улицы и держался за стену. Который верил, что если она на него посмотрит — весь мир засияет.

— А она посмотрела?

— Нет. Прошла мимо. Как тогда.

Они помолчали. Дым от сигар смешался под потолком в одно серое облако.

— Ты к чему это? — спросил Саша.

— К тому, — Вова повернулся к нему, — что если у тебя до сих пор руки трясутся, когда Танька уезжает, — это дорогого стоит. Не у всех так.

— И что мне делать? Радоваться, что я больной?

— Радоваться, что ты живой, — сказал Вова. — А больной — это который прошёл мимо и не заметил.

Он поднялся, подошёл к окну. За стеклом темнело, фонари зажигались.

— Знаешь, чего я боюсь? — сказал он, не оборачиваясь.

— Чего?

— Что привыкну к Лерке. Что перестану замечать, какая она. Что станет как с теми, кто был до неё — хорошо, но без трепета.

— И что тогда?

— Тогда я стану как все. — Вова обернулся. — А мне не хочется быть как все.

Саша кивнул. Встал, подошёл к другу, положил руку на плечо.

— Не станешь, — сказал он. — Ты у нас художник. Ты всё видишь по-своему.

— Художник, — усмехнулся Вова. — Который рисует одну и ту же картину шестнадцать лет.

— Зато красивую, — сказал Саша.

Вова посмотрел на него, и в глазах мелькнуло что-то тёплое.

— Ладно, — сказал он. — Пошли вниз. А то Танька с Леркой нас заждались. Ещё подумают, что мы тут решаем, как мир завоевать.

— А мы разве не решаем? — улыбнулся Саша.

— Мы решаем, как выжить, — поправил Вова. — В мире, где без одной женщины жить нельзя, а с другой — можно, но скучно.

Вова хлопнул Сашу по плечу и первым пошёл к лестнице. А Саша остался на секунду, посмотрел на два кресла, на пепельницу с обрубками сигар, на дым, который всё ещё висел в воздухе.

«Живой, — подумал он. — Значит, живой».

И пошёл вниз, туда, где смеялась Таня.

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Солнечный день. Пляж на реке Синичка

— Лера, поехали с нами кататься на сапах. Возьмём напрокат. Есть отличное место. Пляж на набережной реки Синичка в Красногорске. Давайте в эту субботу? — позвонила Татьяна. — Там есть чем заняться: волейбольные площадки, настольный теннис…

Они остановились, чуть не доехав до шлагбаума. Идти было около пяти минут. Дорога асфальтированная, с тротуаром, вела немного в горку — там гуляли мамы с колясками, катались дети на велосипедах и самокатах.

Широкой полосой на берегу лежал толстый слой золотистого песка. Перед ним зелёная полоса высокой густой травы с берёзами, соснами и елями, отчего воздух был бодрящим и ароматным. Вдоль берега — длинная череда деревянных настилов с перилами. Несколько площадок с шезлонгами. Сашка с Вовкой и ещё трое мужчин — соседи из коттеджного посёлка пошли на площадку для рыбалки. Лера и Таня спустились по ступенькам с пирса. Вода чистая, прозрачная.

— Самое замечательное — не плавает никакой водный транспорт: ни яхт, ни гидроциклов. Идеально для катания на сапах. Давай покатаемся, пока мальчишки ловят рыбу, — предложила Таня.

— Ой, я боюсь, упаду!

— Не упадёшь! Расставь ноги пошире. Ты похожа на гондольера из Венеции, — смеялась Татьяна.

Лёгкий ветерок обволакивал их.

— Сегодня 33 градуса. Пойдём под тот большой навес и полежим на шезлонгах.

— Ух, какая ледяная вода в душевой кабине! — завизжала Лера.

— Жаль, костры запрещены, — вздохнул Саша. — Но я дома рыбку зажарю — пальчики оближете. А может, это и к лучшему, нет запаха дыма. Смотрите, сколько наловили!

— А её можно есть?

— Не то, что можно, а нужно. Это плотва — очень вкусная и самая полезная рыба.

У меня такой классный рецепт! Каждую рыбёшку посолить, обвалять в муке. Потом окунать в сбитое яйцо. Масла на сковороде должно быть много. Оно должно кипеть. Фырчать.

— Ну, Саша, так расписал, что захотелось есть, — сосед по коттеджу Антон исподтишка рассматривал Леру. — Пойдёмте вон в ту кофейню, перекусим, — предложил он и показал пальцем на небольшой домик из стекла.

— Здесь только кофе, десерты и мороженое. Лишь заморить червячка.

Уехали в семь вечера. Никаких пробок. Позади жёлтый свет от фонарей вдоль берега мягко освещал золотой песок и широкую неспешную речку.

ЧАСТЬ ПЯТАЯ

Тебя искать. День, когда Танька ушла

Татьяна ушла, хлопнув дверью вечером. Из-за какой-то ерунды. Сашка уже и не мог вспомнить. Кажется, он сказал, что она поправилась и сзади из-за ушей видны её щёки. Пошутил. Дурацкая шутка.

Он остался в доме. В их замке.

Сначала он злился. Переходил из комнаты в комнату, ходил из угла в угол, как волк в клетке, и мысленно доказывал ей, какая она дура. «Ну и что такого, что стала похожа на колобка. Мне нравится. Есть за что подержаться. Не люблю плоских. На пляже видел женщину: высокая, стройная сзади, а спереди — гладкая доска. Ни намёка хотя бы на маленькие бугорки. Я прав, она не права — и точка». Написал ей гневное сообщение, потом стёр.

Гордость — это единственное, что у него осталось.

Саша зашёл в гостиную, сел в кресло. Включил телевизор. Через три минуты выключил. Встал, прошёл на кухню. Открыл холодильник — рука сама потянулась к йогурту с клубникой. Она не доела его в пятницу. Он смотрел на стаканчик три секунды, потом закрыл дверцу.

Вышел в коридор. Надел куртку. Снял. Положил ключи в карман. Достал.

Вернулся в гостиную. Сел за компьютер. Открыл почту — письма были, но он закрыл, не прочитав. Потом открыл снова. Потом вкладку с новостями. Потом закрыл браузер.

Встал. Прошёлся по комнатам. В спальне остановился у её тумбочки. Крем для рук, заколка, книга. Он взял книгу, полистал, положил на место — корешком в другую сторону. Поправил. Снова перевернул.

Телефон лежал на столе экраном вниз. Он взял его, посмотрел на уведомления. Ничего. Положил. Через минуту снова взял — проверил время. Было 23:47. Он знал, что время 23:47, потому что проверял уже пять минут назад.

Лёг на кровать поверх одеяла. Через час встал, налил себе виски. Выпил залпом. Налил ещё. Сел на подоконник, упёрся лбом в холодное стекло. За окном моросил дождь. Он сидел так, пока стекло не запотело от дыхания.

В час ночи он написал ей: «Ты где?» — стёр. Написал: «Прости» — удалил. Написал: «Я дурак» — отправил.

И сразу пожалел.

Вспомнил, как у них было в первый раз. С ней встречался Вовка, а потом она его бросила и переключилась на меня. Она мне всегда нравилась.

Мы поженились. Сначала всё было легко. Я жил своей жизнью — уходил, приходил, был сам себе хозяин. А потом как-то незаметно перестал им быть.

— Тань, ты где? — написал я ещё раз. Гордость — это для идиотов.

Она не ответила.

В груди начинает сосать. Руки холодеют. Я представляю, как она встретила какого-нибудь козла, который сейчас её утешает. Меня накрывает дикая, леденящая душу ревность. Я хватаю куртку, ключи и…

И тут дверь открывается. Входит она. С красными глазами, с мокрым от слёз лицом, с пакетом, из которого торчит бутылка вина. Смотрит на меня исподлобья, как провинившийся котёнок.

— Ты куда? — спрашивает тихо.

— Тебя искать, — говорю я. И это чистая правда.

Она молча проходит на кухню, ставит пакет на пол, поворачивается ко мне. Я стою у входной двери, и между нами этот дурацкий коридор, который кажется длиной в километр.

— Думал, ты у подруги, — говорю я.

— Думала, ты позвонишь, — отвечает она. — Я в супермаркет за вином поехала. Хочется расслабиться.

Я подхожу к ней. Беру её лицо в ладони. Оно холодное, мокрое. И я чувствую, как внутри всё отпускает. Как будто спазм прошёл. Как будто я снова могу дышать.

— Прости, — говорю я. — Ты самая стройная аппетитная булочка. — Замираю. Вдруг опять обидится. — Я обожаю булочки со сладкой начинкой, как ты, — скороговоркой добавляю я.

Улыбка пробивается сквозь слёзы, как солнце сквозь мокрое стекло — размыто, но уже тепло. Нос морщится, глаза щурятся. Всё, как тогда. И я понимаю, что никуда я от этого не денусь. Что она — моя жизнь. Мой воздух. Моё счастье и вдохновение в одном флаконе.

Мы сидим на кухне ночью. Пьём это дурацкое вино. Она кладёт ноги мне на колени, я грею её ледяные пятки. Телефон давно разрядился, и плевать.

— Ты знаешь, — говорю я, — я тут без тебя чуть с ума не сошёл. Прямо трясло всего.

— Правда? — она поднимает на меня глаза. В них ещё стоит влага, но уже светится что-то тёплое. — А я думала, ты только злиться умеешь.

— Глупышка. Мне никто не нравится. Я люблю тебя. Я боюсь, что ты уйдёшь и не вернёшься. И тогда всё. Конец.

Она молчит. Трогает мою руку.

— Это же ненормально, да? — спрашиваю я. — Когда человек становится смыслом жизни. Это же зависимость.