- -
- 100%
- +
Деревянная повозка поскрипывала, с трудом продираясь через заросшую
травой дорогу. Старую колею еще можно было разглядеть в разнотравье, но
только если знать, что когда-то здесь была дорога. Воздух буквально звенел от
жары, вернее – от духоты. Казалось, его можно было зачерпнуть ложкой —
такой густой, тяжелый, напитанный запахами он был. Хоть солнце и пряталось
за тяжелыми облаками, духота стояла невероятная. Я сидела среди старых
прохудившихся мешков и с сонным выражением на лице покачивалась в
повозке на неровностях заросшего тракта. Одежда противно липла к телу, над
губой выступили капельки пота. Каштановые тяжелые волосы тоже были
мокрые. Словно я была не в повозке, а в хорошей деревенской бане. Я очень
устала от бесконечных ухабов, от жестких досок и спертого воздуха. Поскорее
бы доехать. Я повернулась к вознице. Старик Джон – косматый, неряшливый
– не особо охотно отвечал на мои вопросы, поэтому я тщательно рассчитывала
время между ними – зачем зря сердить единственного человека, который
сможет забрать меня из поместья? Кажется, уже можно спросить – последний
вопрос я задавала в обед, когда мы, в тщетных попытках найти тень, ели за
стогом сена. Сразу после небо затянуло облаками, и просилась гроза, но небеса
никак не могли разродиться…
– Мы ведь скоро приедем, да? – голос мой сел и прозвучал до того измученно, что на мгновение мне стало не по себе.
Возница завозился на козлах, не спеша обернулся и что-то буркнул.
Переспрашивать я не стала, пытаясь угадать по интонации, утвердительно он
хмыкнул или не очень. Но мой проводник вдруг заговорил:
– И какого же ляда ты туда собралася, а, Барбара или как тебя?
От удивления я даже позабыла про липкую духоту. Мы в пути уже второй день, и до этого Джон не отличался разговорчивостью. А еще аккуратностью.
Деликатностью, тактичностью. Воспитанием, соблюдением гигиены… Я
вздохнула. Джон вообще мало чем отличался – ну разве что тем, что
согласился отвезти меня к проклятому дому за вполне разумную цену.
– Работать еду, – пожала я плечами, оборачиваясь к вознице.
– Али не слыхала про призраков?
– Ой, да бросьте, – отмахнулась я, взглядом окидывая огромную тучу, к которой
мы медленно, но верно приближались, – вы разве верите в эти сказки?
– Сказки? – хмыкнул старик, вновь оборачиваясь. – Оглянись, дурында.
Думаешь, просто так тута все позабыто-позаброшено?
– Ну просто это имение слишком далеко, вот хозяева его и бросили. Видать, могут себе позволить. А так ведь я и еду его в порядок приводить. Никто
больше не согласился.
– Действительно, и чего это вдруг? – хрипло рассмеялся старик. У меня
возникло чувство, что он злорадствует. Странно, мы знали друг друга второй
день – ровно столько, сколько длилось наше путешествие. С чего бы ему
злорадствовать незнакомке?
Я вздохнула. Слухи по деревне, конечно, ходили самые разные. Один другого
страшнее. Но я-то знала, что люди чрезвычайно любят приукрашивать скучную
действительность. А потому делила все, что слышала об имении на два, а то и
на три. Но я, честное слово, так стосковалась по беседам хоть с кем-то и так
устала вариться в своих невеселых мыслях, что решила использовать шанс и
разговорить Джона.
– А что вы знаете про это место? Мне же до конца лета там работы хватит, а в
деревне я только слухов и нахваталась…
– Чай с управляющим говорила хоть? – снисходительно прохрипел возница. Он
отвернулся к дороге и понимать его стало сложнее. Я перебралась поближе.
– Говорила, – кивнула я, – но он только задание озвучил да ключи отдал. Про
призраков ни словом не обмолвился.
«Потому что их нет»,– добавила я про себя.
– Ага, как же, будет он тебе правду говорить! Он такую славную дурынду
отыскал – едет одна в дом, который за версту даже грабители обходят. Еще б
он рот свой раскрывать стал…
И Джон забормотал что-то совсем неразборчиво. Я чуть помолчала, но потом
все же поторопила старика:
– Так что там, правда призраки?
– Правда, – передразнил меня возница. – Там целая куча привидений! Страшных.
Призрачных. Жутких. Поговаривают, что все, кто оттуда возвратился, были
седыми да с поломанными мозгами… А ты одна собралась! Мужики здоровые
пасовали, а тут девчонка плюгавенькая – тьфу. Ты им на один укус.
Я поморщилась, но вновь погружаться в свои тяжелые думы казалось гораздо
хуже, чем слушать белиберду старика, и потому я терпеливо спросила:
– Ну а как они там появились? Прилетели что ли?
– Прилетели, – хмыкнул Джон, чуть натягивая поводья справа – на дороге была
яма, – ты что ж, не знаешь, как призраки появляются? Померли там графья да
господа важные, вот и стали потом привидениями.
Он чуть помолчал, потом обернулся и снисходительно крякнул:
– Эх, ладно уж, расскажу тебе, не отпускать же тебя, дуреху такую, без этой
истории. А так глядишь передумаешь, да обратно поедем. Только это, -
поспешно добавил он, – обратно подороже стоить будет!
– Ладно, – не задумываясь, ответила я. Мысли вновь стали ускользать в ту степь, в которой уже вдоволь нагулялись. Я сердито мотнула головой, а Джон,
откашлявшись, и зачем-то пригладив лохматые грязные космы, начал свой
рассказ.
– Давным-давно, еще я был не так стар – имение семейства Верми было одним
из самых богатых. Чего у них там только не было! Лошади, собаки эти, длинномордые для охоты, слуг немерено. Один хозяина с ложечки кормит, другой ему салфеткой рот вытирает. Мебеля там всякая, золото. Бриллианты, -
он чуть запнулся на сложном слове, – короче, всего в достатке. Каждую неделю
они гостей созывали – в карты играть, беседы вести, кофий ихний этот пить, тьфу.
Джон пытался рассказывать торжественно, таинственно, но я пока никак не
могла проникнуться историей – он коверкал слова, делая ошибки в особо
сложных, а еще вокруг моего возницы вились две мухи, и он ужасно напоминал
мне кучу мусора. Я подавила смешок и сосредоточилась на его словах.
– Среди таких же знатных господ они слыли самыми знатными. Заносчивы
маленько были – это да, но когда деньжищи такие, кто б не стал заноситься, верно? Да… Много у них барахла-то было… Всякие там юбки, занавески, столы.
А посуды – немерено. Ложечка такая, ложечка сякая. А потом, – он попытался
понизить голос, – они пропали…
– Ложки? – тоже шепотом спросила я.
– Тьфу на тебя, ну какие ложки! – возмутился Джон, яростно отмахиваясь от
мух, – господа из дома из этого! Один за другим.
– Как это? – удивилась я.
– Так это, – передразнил меня возница, вдруг останавливая телегу. Он тоже
теперь смотрел на тучу, ожидающую нас впереди. Туча бурлила и чернела, наливаясь влагой. Мелькнула молния. Затем раздался раскат грома.
– От оно че, ну все противится, – загадочно протянул возница, а затем вновь
тряхнул поводьями, и лошадка потянула телегу дальше.
– Сказывают, предсказание им сделали – кто-то из господ какую-то гадалку
сильно разозлил, и вот она то ли прокляла, то ли предсказала, что с ними будут
жуткие вещи твориться, и смерть будет поджидать их там, где они ее не ждут.
«Так смерть почти всегда там, где мы ее не ждем», – мысленно возразила я
своему собеседнику.
– Поначалу сгинул их главный. Самый толстый, самый важный господин.
Поехал в город и не вернулся. Поговаривают, что убили его какие-то люди
лихие. Затем жена евонная от удара скончалась. Еще какой-то граф молодой —
того на охоте по ошибке застрелили. Говорили, с кабаном перепутали – ну
такая ересь! А затем они стали как мухи умирать! Никого это проклятие не
щадило – даже дети гибли…
Я покачала головой, пользуясь тем, что возница меня не видит. Конечно дети
гибли – только за последние пять лет наш край мучил по меньшей мере
десяток лихорадок да моров. Как тут не гибнуть. Гадалка явно была ни при чем, просто перед болезнью все равны – и богач и бедняк. Подивившись
человеческим предрассудкам, я вновь глянула на тучу. Грома больше не было, но вдалеке точно шел дождь. Я вдруг поняла, что очень хочу под него попасть
– может, хоть так я немного смогу охладиться?
– Имение было покинуто и позаброшено, – продолжал мой провожатый, -
деревни рядом тоже постепенно опустели… Люди ушли с этих мест, здесь было
тревожно и страшно. Сначала им особо никто не верил – мол, призраки по
ночам видны, да стенания какие-то слышатся. Но потом как-то раз шайка
мародеров попыталась разграбить дом. Вернулся один – седой и лишенный
ума. С тех пор сюда не совался никто. Никто в здравом уме, – добавил он, оглянувшись на меня через плечо.
– Ну, быть может, у этого проклятия какой-то срок годности имеется, – пожала я
плечами, – потому как молодой хозяин велел привести его в порядок к осени.
– Какой срок годности? – скривился Джон. – Это ж тебе не надой из коровника.
Проклятия не киснут. Говорят, нынешний господин тот еще… – он остановил
сам себя, проявляя неожиданную воспитанность, – повеса. Проигрался в пух и
прах, жить ему негде. Продал все, что продается. А этот дом так и не смог
никому втюхать. Еще бы, какой дурак поедет в такую глушь, да еще в лапы
привидениям! Но я никак не возьму в толк – ты-то чего туда поехала, а?
Работы что ли нет в Кривилле?
Я вздохнула. Отчасти для того, чтоб хоть немного больше воздуха попало в
легкие. Отчасти из-за того, что вспомнила, почему я сейчас посреди поля под
грозовой тучей в старой скрипучей повозке… Джон, как мне стало известно, постоянно был в дороге, и не успел узнать у горожан, от чего же я бегу…
Еще месяц назад я мечтала о работе в самой лучшей чайной города! Она
пользовалась огромной популярностью у горожан – отчасти из-за того, что
почти все чаи были с добавками. Хозяйка чайной быстро сообразила, что
горожанам не нужна ромашка, чабрец и лаванда, чтоб расслабиться после
тяжелого рабочего дня. Но стоит добавить в чай ром, виски или чуть медовухи
– и вот уже это самое популярное место в городе! А еще в чайной было чисто, сухо и тепло – для меня это место уже потому было идеальным. Вообще, хоть
Кривилль и был небольшим городом, но работы в нем хватало. Хочешь паси
овец, хочешь работой дояркой, вяжи, шей, продавай свежий хлеб или стирай
белье. Только вот чаще всего на работу брали родственников, обходя стороной
прочих людей. А я прибыла в Кривилль почти два года назад одна-одинешенька, и долгое время была чужачкой. Семья моя вымерла во время
очередного поветрия в соседнем городке, о чем я никогда не рассказывала в
Кривилле – иначе меня бы выгнали, а то и пристрелили, чтоб заразу не
распространяла. Но горожане догадывались – вместе со мной приехало еще
несколько обездоленных.
Глава городка предоставил нам скромное жилье в обмен на контракт, согласно
которому каждый из нас должен был отработать пять лет на овечьей ферме —
подмастерьями, помощниками, золотарями. Бррр, как вспомню – так вздрогну!
Грязь, раннее утро, невыносимый запах шерсти и это тупое блеяние… Я
ненавидела эту работу. Но другой не было. Руки мои огрубели, лицо приобрело
стойкий коричневый цвет, губы и щеки обветрились, а волосы выгорели. А за
каждую потерянную или задранную овцу нам прибавляли по месяцу службы.
Благо спасение пришло откуда не ждали…
Я грустно вздохнула, чувствуя, как вновь подступают слезы. Мой спаситель, златокудрый, прекрасный сын госпожи Булгур – Уилбор – появился одним
теплым летним днем. Он обходил многие фермы и лавки в надежде завязать
торговые отношения, и однажды снизошел до овечьей фермы. Мы с Уилбором
сразу понравились друг другу. Возможно, он мне чуточку больше, чем я ему —
судите сами, в овечьих отходах вымазана была именно я. Наш роман был
стремителен и прекрасен в своей страсти, и когда он совершенно добровольно, без напоминаний и давления, сделал мне предложение (ну ладно, возможно, я
капельку подтолкнула его к этому, но только потому, что знаю – мужчины о
таком не думают), его мать приняла меня как родную. Ну, сначала. Меня
вызволили с фермы благодаря связям госпожи Булгур, обучили чайной науке и
взяли на работу в лавку. Впереди маячила – как я думала – свадьба, работа
была во много раз легче предыдущей, я даже подружилась с некоторыми
горожанами. Я была на седьмом небе от счастья! Но затем стала постепенно
спускаться – сначала на шестое, затем на пятое, ну и так далее. Пока не
достигла самого дна… Госпожа Булгур оказалась властной, взбалмошной
собственницей, которая ужасно ревновала Уилбора ко всем его пассиям. Это
сейчас я уже знаю, что их до меня было море, да и после, скорее всего, на
небольшое озеро бы набралось – и почти каждой она находила, по ее
собственному выражению, «применение». И меня использовала по полной
программе. А я, уверенная, что вошла в семью, и лавка достанется нам с
любимым в наследство, работала не покладая рук. Уилбор в это время берег
силы. Тогда я пыталась уверять себя, что он бережет их для какой-то очень
важной работы, которой вот-вот займется. Страшась того, что мои мечты
пойдут прахом, я изо всех сил закрывала глаза на его внезапную холодность и
наплевательское отношение… Но потом узнала, что он вплотную занялся
ухаживаниями за дочкой пекаря – прямо все сбереженные силы и бросил.
Мамаша моего женишка давно хотела вести дела с пышнотелым и усатым
господином Боном, так почему не соединить полезное с приятным и не
охмурить его дочь? Когда правда дошла до меня, ушлая мадам уговорила меня
проявить женскую мудрость и простить блудного ухажера. Сам ухажер, кстати, объяснять ничего не стал – оно и понятно, он ведь был так занят новым
романом. Меня хватило еще на пару недель, но когда горожане стали
откровенно смеяться и немного жалеть меня, я плюнула на все, ушла из лавки и
принялась искать самую отдаленную работу, которую только можно было
найти. Все, чего я хотела – уехать из этого городка! Но становиться чужой в
следующем кривилле или дивилле я не хотела, мне нужны были деньги и
крыша над головой. Поиск занял почти месяц – благо он все-таки удался.
Газеты, хоть и с переменным успехом, все же доезжали до нашего городка, и я
читала их от корки до корки, чтоб отыскать то идеальное предложение, которое
вытащит меня из Кривилля, спасет от госпожи Булгур, рассказывающей всем, что я ленива и потому сын предпочел дочку булочника, а также от Уилбора, который однажды возле колодца даже не узнал меня, поганец – так был
увлечен новой пассией…
Я нахмурилась, пытаясь не заплакать. Чертов сын чертовой чайной торговки!
Чтоб ему пусто было с его новой любовью. Мне стало чуть легче при мысли, что свекровью у невесты Уилбора будет госпожа Булгур, но с другой стороны, на девушку я и не злилась. А вот чайному семейству желала не очень хороших
вещей. Я надеялась, что мне станет легче, когда Джон – единственный
согласившийся отправиться к имению – увезет меня подальше от города. Но
нет, мысли только сильнее нападали на меня, заставляя чувствовать себя
неудачницей. Обманули меня, пользовались мной и изменили мне! Но при этом
почему-то именно я еду на старой повозке с попахивающим ворчливым дедом в
богом забытый дом, где водятся призраки.
Не успела я как следует насладиться жалостью к себе, как ливанул дождь.
Крупный, теплый, смывающий все на своем пути. Стало чуть легче дышать.
***
К имению мы приехали затемно – вымокшие насквозь, благо ночи тоже были
жаркими. Джон остановился в нескольких метрах, наотрез отказываясь
подъезжать ближе. Я с трудом уговорила его подождать, пока я открою старую
ржавую калитку и проверю сторожку – крохотный домик, где мне предстояло
жить. Старик, ворча и кряхтя на разные лады, согласился. Вещи – понятное
дело, пришлось таскать самой.
Когда я убедилась, что все в порядке, я вышла к Джону, поблагодарила его и
отпустила с миром.
– Через неделю приеду, – буркнул он, почесывая заросшую щеку, – имей ввиду, туда заезжать не буду. Тут, возле вяза тебя подожду. И это, давай
там…аккуратнее.
Тронутая его заботой, я еще раз поблагодарила его, но старик ничего не ответил
– быстро развернул повозку и отправился восвояси. Он даже не дал лошадке
отдохнуть! Впрочем, может и устроит себе привал где-нибудь в поле. Я
подождала, пока Джон скроется из виду и вернулась к калитке. Закрывая
скрипучую ржавую дверцу, я невольно глянула на дом, исполинским монстром
темневший на фоне летнего неба. Вдруг вдалеке сверкнула молния, на
мгновение осветив старую заброшенную усадьбу. Я поежилась. Было в ней что-то такое…потустороннее. Фыркнув про себя – неужто меня все же достали
россказни старого возницы? – я собралась уже было идти в сторожку, но мой
взгляд выхватил из кромешной тьмы какое-то бледное свечение в одном из
окон. Я сглотнула, зажмурилась и вновь открыла глаза. Нет, ничего. Темнота.
«Все же ты, Барбара, впечатлительная барышня. Ступай-ка спать. Пока
призраки не стали мерещиться тебе прямо тут».
Я хотела было натаскать воды, чтоб помыться – честное слово! Но усталость, переживания и дорога взяли свое. Войдя в сторожку, я при слабом свете свечи
отыскала старую кровать да и рухнула на нее прямо так – грязная, потная и
замученная. Чуть всплакнув о своем разбитом сердце, я достаточно быстро
уснула. «Завтра наплачусь вдоволь» – пообещала я себе. Последнее, что я
слышала – был отдаленный громовой раскат.
Но назавтра вдосталь поплакать мне тоже не удалось. Хоть проснулась я и рано, но дел в имении оказалось море. В утреннем свете дом выглядел даже красиво.
Конечно, видно было, что он позабыт и чужд хозяйской ласки: облупилась и
выцвела краска, сгнили некоторые доски на небольшой широкой лестнице, и
одно окно зияло разбитым стеклом – возможно, именно через него грабители
из рассказа Джона и проникли в дом. И все же имение было очень красивым!
Большая крыша, красивое просторное крылечко, тяжелая железная дверь с
выкованными листочками, а сад, ммм… Все это так и хотелось рассматривать!
Но мне было не до того. Сначала я долго возилась с колодцем – мне же нужна
была вода, затем с хитроумным водопроводом, про который упомянул
управляющий. И хоть вода в конечном итоге и потекла из старинных кранов, я
поняла две вещи: она течет слишком тонкой струйкой, хотя я сделала все
правильно, и я больше ни за какие коврижки не спущусь в подвал. Там было
сыро, страшно и темно. И было стойкое ощущение, словно за мной кто-то
следит. Надо сказать, что в доме тоже иногда бывали такие мысли, но в подвале
они настолько сильно мной овладевали, что хотелось бежать без оглядки.
После того, как вопрос с водой был худо-бедно решен, я обошла дом.
Беспорядка как такового там не было – лишь грязь и пыль, но почти все вещи
были на своих местах. Только в нескольких покоях царил кавардак, словно
хозяева собирались в спешке. Не во все комнаты удалось попасть, но мне
хватило и такого беглого осмотра. Я таким же образом обошла сад, а затем
отправилась в кухню – решила начать чистку с нее.
К шести вечера я была измучена, зла и ошарашена. Было чувство, что дом изо
всех сил сопротивляется моему присутствию в нем. Я не верила в призраков, но
любимая бабушка все детство твердила мне – у дома есть душа. «Он что зверь, живой, с сердцем. Сможешь приручить – будет верен только тебе. Придешься
не по нраву – ничего не поможет. Он тебя в конце концов сживет, если не со
свету, то из себя», – так обычно говорила бабуля. Я очень утомилась – вода то
не лилась, то наполняла ведро мгновенно, переливаясь на пол, я два раза
прищемила дверьми пальцы, обожглась , пока разводила костер в саду в
специальной бочке, споткнулась о порог, ударилась лбом о дверцу шкафа, которую – клянусь! – не открывала. Грязь не убиралась, пыль просто
смешивалась с водой и размазывалась по полу, а старинная посуда никак не
желала оттираться. Всклокоченная, потная – за окном вновь стояла
удушающая духота – я в отчаянии обратилась к дому:
– Ну чего, скажи на милость, ты кочевряжишься, а? Не нравлюсь я тебе? Что ж, могу в это поверить. Но если не я тут орудовать буду, то тебе все равно кого-то
да пришлют. Пойми, пожалуйста, я еще не самый плохой вариант. Посуди сам, я
аккуратна и трудолюбива. Я… я…
И тут я к своему ужасу поняла, что мне больше совершенно нечего о себе
сказать. Я добрая? Или злая? Я умная? Глупая? Что я люблю делать? Что у меня
получается? Ошарашенная своими мыслями, я оглядела растерзанную кухню.
На глаза навернулись слезы. И поговорить не с кем… Ну как не с кем? А дом?
– Знаешь, – мой голос задрожал, – мне больше тебе и рассказать нечего. Я
понятия не имею, кто я и какая я! Мне двадцать один год. Я сначала счастливо
жила с семьей, а потом только и делала, что выживала. Сначала во время мора.
Он пришел холодной и ветреной зимой, аккурат под Рождество…
И я принялась рассказывать дому свою историю. Сначала вполголоса, то и дело
глотая слезы. Было вновь жалко себя. Захотелось выполнить обещание и
вдоволь поплакать. Но тут я увидела паутину под потолком и решила немного
отложить слезы. Сейчас смету, это же плевое дело, потом сяду в уголке и
разревусь! Но сняв паутину, сверху я разглядела плесень на шкафчиках.
Деловито вздохнув, я отправилась за специальным порошком – целую кучу
средств с собой мне отдал управляющий. Короче, я болтала, рассказывая дому
все, что приключилось со мной за последние пару лет, и убиралась, мыла, чистила, отдирала, очищала… Черт, вновь некогда было плакать.
Так прошло четыре дня. Я уходила из дома в свою сторожку, когда день
близился к закату. Суеверия суевериями, но оставаться внутри, когда солнце
садилось, мне не хотелось. Поутру я рано приходила, и всегда здоровалась с
домом. А затем принималась за уборку, вновь рассказывая что-то из жизни. По
большей части я изливала свое горе обманутой и покинутой невесты. И быть
может, я сходила с ума, но мне казалось, что дому было интересно! Кухня вдруг
стала отчищаться, посуда прекратила капризничать, а дверцы шкафа были на
месте и не норовили встретиться с моим лбом. От кухни я перешла к столовой, а вечерами, после заката, я обустраивала свое жилище в сторожке —
перебирала и выбрасывала вещи, приводила в порядок маленькую кухоньку…
На пятый день дом вывел меня к библиотеке. Честное слово, вывел! Я же
помню, как пыталась попасть за эту дверь в самый первый день – было заперто
наглухо. А днем мне понадобилась еще одна лесенка, я вспомнила, что видела
ее где-то на втором этаже, стала искать и открывать все двери подряд. Нашла
хозяйственный чуланчик, который тоже не смогла открыть в первый день. И
библиотеку. Лишь переступив порог, я восхищенно ахнула. Читать я умела —
отец настоял, чтоб все мы научились чтению и письму в приходской школе – но
восхитило меня не количество книг, хоть их тут и было много. Сама комната
была до того красивой и таинственной, что захватывало дух! Книжные полки
вырастали с пола почти до самого потолка, свет солнца проникал через
единственное, но весьма большое окно. Даже несмотря на слой грязи на стекле, солнце ласково касалось позолоченных корешков, кожаных переплетов и
запыленных страниц – кое-где книги лежали поперек полок. Ближе к окну
стоял длинный деревянные стол – на нем были разбросаны карты, какие-то
бумажки и пара старых тетрадей. Высохшая чернильница, ворох сухих гусиных
перьев для письма и атлас с выцветшей картинкой дополняли картину. Я
оглядывала комнату в немом восхищении, а потом чихнула раз, другой, третий…
Короче, пока мой нос не вдохнул всю пыль из этой комнаты, я прикрыла дверь, отметив про себя, что после столовой вполне могу начать уборку в библиотеке.
– Может быть, я люблю читать, а, домик? – спросила я вслух, продолжая свою
традицию. – Учиться мне никогда особо не нравилось… Хотя писать я любила!
Помню, отец велел мне написать двадцать строчек в качестве наказания, а я…