Мир Гаора. Сторрам

– Рыжий, давай быстро, голозадый аж икру мечет! – быстрый шёпот прямо в ухо, пока перед ним ставят большую, с массой примочек и прибамбасов многофункциональную печь, она же… и так далее.

И он успевает так же быстро и тихо шепнуть, что из лягушачьей икры только головастики получаются. Девчонка фыркает и норовит остаться подсобницей при нём, там подержать или ещё что, но в подсобку вваливается старший продавец, а за ним увешанный орденами не хуже новогодней ёлки какой-то отставной генерал, старый пердун, нашёл куда наряжаться, в магазин как на парад, или ему больше некуда, или последние мозги растерял, а с ним фифа-цаца и тоже, вся в брюликах, шлюха дорогая, шикует на генеральскую пенсию, скромненько так стоит, за генеральской спиной, а глазами уже и со старшим продавцом, и с надзирателем трахнуться успела, а дай ей волю, она бы и его, раба-волосатика, прямо тут же бы оприходовала, нет, хорошо, что Аюшка умотаться успела, а то такая из ревности в момент под порку подведёт.

Генерал, с благосклонной брюзгливостью отвесив нижнюю губу, слушает старшего продавца, что предпродажная проверка и регулировка входят в набор бесплатных услуг. Скрывая ухмылку, Гаор чуть не с головой влезает в открытую печь, проверяя крепление гриля: разницу в накладных и на ценниках он давно заметил, ведь даже не в разы, а на порядок, при таких наценках любые скидки и услуги выгодны. Зато понта сколько! Хорошо генералы на солдатской крови жируют, ведь цену нашейным и нагрудным побрякушкам он тоже знает, пять лет понимать учился.

– Готов?

Голос генеральский, и неистребимая ничем привычка разворачивает Гаора из-за стола в уставную стойку.

– Так точно!

Господина он не сказал, но удара нет, потому что надзиратель потихоньку успел зайти за спину генеральской шлюхи и, похоже, там её за задницу лапает, то-то она глазки закатывает, а до него надзирателю не дотянуться. Да и вряд ли его при покупателях бить будут.

Генерал с интересом рассматривает его.

– Э-э… мне-э…

Понятно, пока такой сообразит, не то, что дивизию, а армию успеют и окружить, и в плен загнать, а он всё мекать над картой будет… Шлюха тоже рассматривает его масляно блестящими, похоже, уже надрызгалась, не дожидаясь завтрашнего, зовущими глазами. Ну, и как старший продавец будет выпутываться? Время-то идёт, а работа стоит.

Но тут в подсобку вошёл Гархем, и всех, включая генерала с его шлюхой, вынесло из подсобки, а на столе оказались два утюга, электрочайник и бритвенный набор. Правда, вместе с генералом вынесло и перспективу чаевых, но Гаор, включая на проверку утюг, тут же утешил себя вполне резонным соображением, что чаевые у него всё равно бы отобрал старший продавец, девчонки из зальной бригады говорили, что сволочь им ни монетки не оставляет, и даже у свободных продавщиц больше половины забирает.

А теперь что? Стол вдруг опустел. Гаор удивлённо прислушался и по доносящемуся шуму понял, что день закончился. Ну и хорошо! Пользуясь тем, что оказался один, он встал и потянулся, расправляя затёкшую спину.

– А ловок ты.

Гаор вздрогнул, опустил вытянутые над головой руки и осторожно скосил глаза. Продавец. Вот принесло голозадого на его голову, хорошо хоть не старшего. Может, и обойдётся.

Прислонившись к дверному косяку, продавец – молодой парень, вряд ли старше Гаора, в штатском тёмном костюме без пиджака, на жилете вышита эмблема Сторрама – закурил и стал смотреть, как раб в оранжевом комбинезоне убирает стол, раскладывая всё по местам и аккуратно отодвигая на край обрезки проволочек, проводов и изоленты, скатывая их в крохотные рулончики и мотки.

– Розочки на шпильки девкам ты мастерил? – спросил продавец, пыхнув сладковатым дымом.

– Да, господин, – нехотя ответил Гаор.

– На фронте у меня нож в такой оплётке был, – продавец мечтательно улыбнулся. – Я за него водки трёхдневную выдачу дал, чтоб инициалы выплели, именной был нож.

«Да провались ты в Тарктар к аггелам со своими воспоминаниями! Там уж, похоже, отпускают, а ты мне выход закупорил», – беззвучно выругался Гаор.

– Ну, как, за… пять сигарет сделаешь браслетку?

Гаор молча мотнул головой.

– Ишь ты, волосатик, а за пачку?

Гаор вздохнул и поднял голову, поглядел прямо в глаза продавцу.

– Нет, господин.

– Чего так? Сигареты не нужны? Ну, девки с тобой понятно, чем расплачиваются, – продавец усмехнулся. – Ну? Чего молчишь?

– Я не для продажи их делаю, господин, – тихо сказал Гаор.

– А по симпатии, – усмешка продавца стала злой, – понятно. Тогда так, волосатик, за отказ двадцать пять «горячих» получишь, а сделаешь, пачку сигарет дам. Декаду тебе даю.

Резко повернувшись, продавец ушёл, и Гаор, нисколько не обеспокоенный услышанным, сгрёб обрезки и побежал на построение. Обещать не значит дать, это он ещё по училищу помнит, а за декаду всякое может случиться, все под Огнём ходим. Главное – у него теперь для дальнейшей работы задел есть. И на завтра задание сам Сторрам определил, так что…

Так на следующий день всё и пошло своим чередом.

Ночью выпал снег, но слабый, и потому общих работ не объявляли. Махотку отправили чистить пандусы и подъезды на тракторе, а Гаора – в рейс с бригадой на склады за товаром.

Город уже вовсю праздновал, и даже патрульные на блокпосте были навеселе и потому обыскивать не стали, а просто влепили каждому по пять ударов по заднице, но через комбинезоны, и велели уматывать.

– Рыжий, – позвал его, как только отъехали, Чубарь, – чего это они?

– Празднуют, – ответил Гаор, – вот и шутят.

– Ага, – согласился Моргунок, – а не постреляют они нас на обратном, ну тож… для шутки.

– Могут, – невольно согласился Гаор, – а если спьяну ещё и прицелятся плохо…

– То чо? – спросил Губоня.

– То долго умирать будем, – ответил Гаор.

– Точно, – вздохнул Чубарь, – пока до газовни довезут, кровью изойдём.

– Газовня это что? – спросил, уже догадываясь об ответе, Гаор.

– А навроде душевой, только заместо воды газ пускают, ну, и задыхаемся насмерть, – Чубарь снова вздохнул, – а оттудова уже в печку. Ладноть, Рыжий, авось обойдётся.

– Со Сторрамом они ни по какой пьянке связываться не будут, – сказал Гаор, сильно надеясь на свою правоту.

– И то, – обрадовано ухватились за это соображение остальные.

И до складов они доехали, уже болтая совсем о другом. А на складах обычная суета и удивлявшее всегда Гаора сочетание порядка с бардаком. Свободный кладовщик восседает в своем застеклённом кабинете, и ему всё по хрену. Охранники шляются с автоматами наготове. Надзиратели орут, машут дубинками и так и норовят вытянуть тебя по спине, когда ты мимо пробегаешь, но никогда не скажут, где что, и если сам не знаешь, то оборёшься, отыскивая местного Старшего и добиваясь у того грузчиков. Но коробки, тюки, мешки и контейнеры всегда на своих местах, и если знаешь, где и что, то сам всё найдёшь, уложишь и вывезешь, и ни одна сволочь не поинтересуется, чего ты тут делаешь. У него своя бригада, порядок индексов и обозначений он ещё когда запомнил и выучил, так что ему на местных накласть с присвистом, а вот что из-за пьяных патрульных они в график не вкладываются, вот это хреново. У Гархема праздник, не праздник – «горячие» всегда наготове.

Разогнав парней по складам с тележками, Гаор остался у машины, принимая, запихивая в трейлер подвезённое и отправляя за следующим уже в другое место. А пока парни бегают и ищут, быстренько отметить в накладной у кладовщика принятое и опять к машине, принять коробки с хрусталём… Губоня, их налево… аггелы палёные, это оставь, потом наверх положим… Моргунок, крепи… Губоня, индекс семь-пять, три коробки, мотай живо… и опять к кладовщику…

Шагах в пяти (460 см.) от них приткнулся маленький крытый грузовичок, куда складские рабы загружали мешки с мукой и сахаром, а рядом стоял и курил мужчина в армейской полевой куртке, подпоясанной офицерским ремнём с кобурой и портупеей, и в штатских брюках с отутюженными стрелками, но заправленных в старые, начищенные до зеркального блеска офицерские сапоги. Скорее всего, владелец грузовика и груза, но казалось, что трейлер с эмблемой Сторрама и четверо рабов в оранжевых комбинезонах с такими же эмблемами интересовали его куда больше собственного имущества.

Гаор рассеянно скользнул по нему взглядом и, убедившись, что грузовик никаким образом не помешает ему развернуться и выехать, тут же забыл о нём. На Центральных складах каких только машин и людей не встретишь. Наконец, всё погружено, уложено и отмечено в накладных, заказ большой, и перед отъездом Гаор дополнительно проверил наличие.

– Всё, парни, сейчас едем.

Подошёл вразвалку охранник.

– Готовы? На обыск тогда, лохмачи.

Вот тоже, вроде шляется сам по себе, а как нужен, то сразу на месте. Похоже, тут какая-то сигнализация есть, но… но это ему по хрену, лишь бы их побыстрее выпустили, ведь на блокпосте опять тормознут.

– Всё, валите, обалдуи.

«Сам не умнее», – мысленно ответил охраннику Гаор, забираясь в кабину. Такая беззвучная ответная ругань хорошо помогала сохранять нужное выражение на лице и была им в совершенстве освоена ещё в училище.

На обратном пути им сказочно повезло! Из-за снега и начавших праздновать водителей нужную улицу загораживала огромная пробка из столкнувшихся, перевернувшихся и вставших поперёк движения машин. Суетилась полиция, подъезжали и уезжали машины скорой помощи, и полицейский из наружного оцепления не только отправил их в объезд, но и отметил это в маршрутном листе. И Гаор на вполне законном основании дал приличный крюк, показав парням иллюминацию и миновав блокпост с пьяными патрульными, вернее, проехал через другой, где их даже не остановили.

– Перепились, – констатировал Моргунок.

– По мне хоть бы и перемёрли, – ответил Гаор.

И они долго и дружно ржали в четыре глотки.

Выбравшись на шоссе, Гаор повёл трейлер на предельной скорости, чтобы, по возможности, компенсировать задержку. Гархему на любую полицию и аварии плевать, если вообще будет слушать объяснения, а «горячих» не нужно в любом количестве и по любому поводу.

И всё же опоздал. На целых десять долей отстал от графика.

Гархем встретил их на пустынном – все, видно, на обеде – складском дворе. Они вышли из машины и встали в ряд перед Гархемом, ожидая наказания. Тот оглядел их и кивнул.

– Ты старший, двадцать пять «горячих», – Гархем говорил как всегда: спокойно и равнодушно, – остальным по пять «по мягкому».

Гаор и остальные незаметно перевели дыхание: могло быть и хуже.

– Приступайте, – кивнул Гархем стоявшему рядом с дубинкой наготове надзирателю.

Прямо здесь? А обед?! Но, разумеется, никто и рта не открыл. Гаор, как старший, первым вылез из выездного комбинезона. Гархем кивнул, и остальные стали так же раздеваться. Рубашки на голову, штаны и подштанники спустить, руки на капот и ноги расставить как на обыске – это ещё ничего, парням для «по мягкому» приходится голым животом на заснеженный бетон ложиться. Гархем не уходил, и надзиратель бил очень старательно и умело: больно, но без повреждения кожи. Уж на что Гаор считал, что привык и сумеет промолчать, но сейчас охнул на десятом ударе.

Получив отмеренное, Гаор оделся и остался стоять в ожидании уже дальнейших распоряжений. Что обеда им не будет, ясно, а дальше-то что?

Гархем задумчиво оглядел стоящих перед ним рабов, кивком отпустил надзирателя, прошёлся вдоль маленького строя. Время тянет – догадался Гаор. Спина горела от полученных ударов, а холодный ветер начал уже ощутимо пощипывать сквозь пропотевшую одежду.

Наконец, раздав ещё по пощёчине каждому, Гархем велел разгружать трейлер. Тем более что рабский обед уже закончился, и к ним бежали дворовые бригады.

Сбросив груз на тележки, а накладные, маршрутный лист и выездные карточки Гархему, Гаор погнал трейлер в гараж. Махотка его уже ждал, а последние свободные шоферы и механики уходили, желая друг другу весёлого праздника и счастливого Нового года.

– Я уж труханул, – шёпотом признался Махотка.

– В пробку попал, – так же шёпотом ответил Гаор. – Давай по-быстрому.

– Ага, нам ещё уборка полная.

– Ну, как всегда.

Продолжения наказания Гаор не боялся. Сволочь Гархем, конечно, редкостная, но не подлая: добавлять к уже отбытому не добавляет, и раз они свои «горячие» и «по мягкому» на месте получили, то на выдаче им уже вряд ли добавят, хотя… всякое может случиться.

Всё-таки вдвоём, и когда второй тоже понимает и многое сам может, куда легче. Дежурный механик не придирался и не подгонял, сидел за своим столом с маленькой праздничной ёлочкой и читал, прихлёбывая из термоса, судя по доносившемуся запаху, чай со спиртным. Со всеми удобствами устроился, гад! Нет, на ёлку и даже выпивку, хотя живот здорово подвело, и он никак не мог согреться, хоть и взмок от пота, Гаору было глубоко плевать, но книга… судя по формату – в карман свободно влезает – и мягкой обложке, это дешёвый детектив, но он сейчас согласен на любую книгу, даже на Основной Устав, который ещё в училище выучил наизусть. А механик словно дразнил его, хмыкая и фыркая почти на каждой странице.

От злости Гаор работал быстрее обычного, подгоняя Махотку подзатыльниками, пинками и фронтовой руганью. Махотка мужественно терпел. Наконец, всё было сделано, и механик, не отрываясь от книги, буркнул.

– Валите, волосатики.

Гаор молча бросился к выходу, а Махотка успел ещё проорать добрые пожелания господину механику и догнал Гаора уже на середине гаражного двора.

– Не такая он сволочь, – шепнул Махотка на бегу Гаору.

– Знаю, – кивнул Гаор, – но я жрать хочу.

Про саднящую спину и, главное, книгу он промолчал. Махотка шмыгнул носом и больше не высказывался.

В коридоре шум, гомон, весёлая толкотня перед выдачей. Гаор вбежал в спальню, торопливо переоделся и вернулся в коридор: на выдачу опаздывать нельзя, а то ещё одну порцию «горячих» огребёшь. Сильно хотелось есть, но…

– Держи, – Маманя сунула ему толстый ломоть хлеба с пластом варёного мяса сверху, – пожуй, пока черёда ждешь.

– Спасибо, Маманя, – обрадовался Гаор.

– Ешь давай, – рассмеялась Маманя, занимая своё место в очереди.

Впиваясь зубами в бутерброд, Гаор увидел, что его бригада уже дожёвывает такие же бутерброды, и улыбнулся. Не было такого, чтоб матери что-то упустили и кого-то обделили.

Выдача прошла благополучно, фишки и сигареты как обычно, «горячих» к уже полученному не добавили, и его положенная благодарность прозвучала достаточно искренне.

Закончилась выдача, звучно захлопнулась дверь надзирательской, и наступило их время. Пока надзиратели не перепьются, они ни в коридор, ни тем более в спальни не сунутся, и завтра весь день свободный выход… живём, браты и сестрёнки!

Гаор уже спокойно развесил комбез и бельё, обтёр в умывалке мокрой тряпкой ботинки и поставил их на положенное место, пусть сохнут, никуда он в эту ночь не пойдёт, обойдётся. Правда… загаданное сбылось, но… но может, того загада и на этот год хватит? Он же, загадывая, срока не называл. Да и второй раз так и не повезёт, нарвёшься да хоть на того же Гархема, и готово – окажешься в «ящике», а ему и того раза не до горла, а выше маковки хватило.

Гаор достал из тумбочки заготовленный свёрток с ожерельем, кольцами, височными и простыми, и шпильками и задумался. Как, вернее, когда лучше это отдать? Ёлки, даже нарисованной, нет, чтобы положить под неё как положено. А это он, дурак, мог бы раньше сообразить и прямо в столовой, скажем, нарисовать на стене фломастером. Потом можно будет смыть, а сейчас уже не успеет, а плита на электричестве, так что уголька тоже нет, а ладно, возьмёт с собой на ужин и выложит на женский стол.

– Рыжий, ты чего?

Он вздрогнул и ответил, не оборачиваясь.

– Нет, ничего.

Да, пойти покурить пока, успокоиться. А то психует он непонятно с чего.

В умывалке благодушный вечерний трёп. Гаор встал в общий круг, прикурил от сигареты стоящего рядом Полоши и с наслаждением вдохнул горячий горький дым. Моргунок и Чубарь взахлёб и наперебой рассказывали об увиденном сегодня в городе. И Гаор вдруг подумал, что не в первый раз ездившие с ним вот так потом трепались, но ни разу никто не спросил: как это они ухитрились что-либо увидеть из закрытого кузова трейлера. А ведь прозвучи такой вопрос – и всё… даже если не ответят на него, промолчат, будто и не было, то всё равно всплывёт тайна окошка. А так… не сказанного никто и не знает. И значит, не он ловит обмолвки, а ему проговариваются, даже просто рассказывают, но так небрежно, как знающему, которому достаточно намёка. Это требовало осмысления, и Гаор уже привычным усилием отодвинул эти мысли и соображения на потом.

– А чо, браты, пора бы и пожрать…

– И то.

Дружно гасятся сигареты, прячутся на потом окурки, ополаскиваются руки и лица. Проходя мимо своей койки к выходу, Гаор захватил свёрток.

В столовой шумно, весело и упоительно пахнет едой. Гаор медлил у входа, пока остальные весело рассаживались за столами.

– Рыжий, да что с тобой? – встревожено обернулась к нему Мать.

И он решился.

– Я знаю, на Новый год нужно дарить подарки, – к нему оборачивались удивлённые, но… но доброжелательные лица, – всем я сделать не могу, а вот что получилось, пусть матери сами решат, кому что.

Он подошёл к Матери и протянул ей свёрток.

– Ну, – Мать даже руками развела, – ну, Рыжий…

– А пусть сюда выложит, – весело сказала Матуня, – мы и посмотрим.

Гаор подошёл к женскому столу, к сидящей на торце Матуне, оглянулся. За ним подошла Мать, а там и остальные повскакали с мест и окружили их тесным кольцом. Женщины торопливо отставляли уже наполненные сладкой праздничной кашей миски, расчищая место.

– Ну, показывай, – улыбнулась Матуня, подмигивая ему.

«Значит, что, не рассказала она никому об их разговоре?» – успел подумать Гаор, разворачивая чистую, ни разу не бывшую в работе портянку.

Женщины дружно ахнули, взвизгнули девчонки, восхищённо выдохнули мужчины. Матуня ловко шлёпнула по руке потянувшуюся к пёстрой россыпи Вячку.

– Куда не в черёд?! Ну, ты, Рыжий, и мастер, – и объясняя остальным. – Я-то пробные видела, показывал он, а такого-то… Давай сам раскладывай…

Колечки, шпильки… их сразу отложили отдельной кучкой для девчонок, височные кольца…

– Четыре пары вышли, – немного виновато сказал Гаор.

– И ладноть, – утешила его Маманя, – в черёд носить будем. Ой, Рыжий, это ж… – и осеклась.

– И вот… – Гаор бережно расправил во всю ширину ожерелье.

И удивлённо поднял голову: таким странным вдруг стало общее молчание.

– Сам сделал, гришь, – тихо сказала Матуня.

Гаор кивнул.

– И придумал сам, али видел где?

– Видел.

Гаор уже начал догадываться, что с ожерельем тоже всё не просто, и видно, надо было сначала его тоже показать Матуне, с ней посоветоваться, но что-то менять поздно, и теперь он может и должен только одно: отвечать на вопросы. Правду, только правду и ничего, кроме правды, и солги он сейчас хоть в какой-то малости, то… то всё будет кончено, и он потеряет всё, что с таким трудом и кровью отвоевал за эти два года.

– На ком видел?

– Она… – Гаор запнулся, не зная, как объяснить. – Она мёртвая, давно мёртвая, одни кости были и вот такое. То, на ней, из золота было, и камни цветные, драгоценные, ожерелье, пояс, височные кольца, ещё… как повязка на голове, браслеты.

Его слушали молча, ни о чём не спрашивая, и только Матуня продолжала… допрос, – понял он.

– Где видел?

– В музее, хранилище древностей. Мне сказали, что это из древней, очень древней могилы, и был сделан такой… как ящик длинный, выложен чёрным бархатом изнутри, и в нём лежало всё это, так, как там было, в могиле.

– А кто это, тоже сказали тебе?

– Да, сказали, что любимая жена вождя. Раз так много украшений.

Матуня покачала головой.

– Обманули тут тебя. Ладноть. Значит, домовину сделали. А как говорили? Смеялись?

– Нет, – сразу ответил Гаор.

Он вспомнил лицо и глаза деда Жука, его пальцы, осторожно, нет, бережно касающиеся тускло блестящего металла и сдержанно искрящихся, словно помутневших от времени камней, сдержанную и только сейчас понятую им горечь в его голосе, и убеждённо повторил:

– Нет, он, тот, кто мне показывал, говорил… с уважением.

– Давно видел?

– Давно, я ещё учился, на старшем курсе, значит, там год, фронт, дембель – это уже восемь лет, да здесь два… десять лет прошло.

Матуня кивнула.

– Ну что ж, раз видел, да живым тебя оставили, значит, в сам-деле, простила она тебя, а раз сделал, то и знать тебе можно. Дверь там прикройте, чтоб сволочи не подслушали.

Оглянуться Гаор не посмел.

– Слушай. Это грибатка, только волхвицы их носили, а такое, на пять сил, Великая Мать, только ей позволено было. Вот они, Вода, Земля, Луна, Матери Набóльшие. Это Солнце – Золотой Князь, он Земле муж, зачинает она от него, чтоб родить. Это Ветер, сила летучая, воин небесный. Кольца, гришь, височные были, какие, на сколь лопастей?

– Три шарика ажурных было, у меня не получились такие.

Матуня кивнула.

– Не далось, значит, эта сила не всем даётся, значит, тебе и знать о ней нельзя. А кольца… Там же видел?

– Да.

– Только такие, али ещё?

– Были ещё, не помню всех.

И новый кивок в напряжённой тишине.

– Три лопасти – это полешане, издревле они их носят, пять лопастей – дреговичей знак, а семь – криушане. А узоры на лопастях спутал малость. На этом волошский узор сделал, а на соседнем словенский, не бывает такого. А это… – Матуня взяла в руки четвёртую пару колец, повертела, разглядывая, и покачала головой, – это, небось, сам придумал.

– Да, – кивнул Гаор, – узор этот я видел, но не на кольце.

– Ещё бы! – фыркнула Матуня. – Это ж мужской знак, мечик это, оберег воинский, его курешанке впору, грят, были там и бабы-воины, такая могла бы, и то навряд.

Гаору казалось, что он не слушает, а всем телом впитывает слова Матуни, настолько они легко, не требуя сейчас ни пояснений, ни перевода, укладывались в памяти. Нет, краешком сознания он понимал, что ему не один вечер лежать, разнося записи по заветным листам, мучительно соображая, как ургорскими буквами записать нашенские слова и названия, но сейчас…

– А вятичских и радимичских чо ж не сделал? не видел? – Матуня вздохнула и покачала головой, – были склавины на двенадцать племён народом, да в каждом племени двенадцать родов, а осталось нас… даже и не помним всех…

В столовой стояла звенящая от общего напряжения, но не тяжелая тишина. Матуня бережно положила на стол кольца, провела ладонью над ожерельем, будто погладила, не касаясь, и повернулась к Гаору. И он, сам не понимая почему, но словно какая-то сила с необидной властностью подтолкнула его, опустился перед Матуней на одно колено, как в Храме перед Огнём. Матуня спокойно, будто так и надо, взяла его голову в обе руки и, слегка притянув к себе, поцеловала в лоб, вернее, прижалась губами как раз к прикрытому волосами клейму. Гаор почувствовал, что на глаза наворачиваются слёзы, и зажмурился.

Он не знал, сколько простоял так, но вдруг тишина звонко лопнула, начался шум и смех. На нём висли и его целовали девчонки, Мать властно разгоняла всех по местам, пока каша совсем не застыла, мужчины били его по плечам и спине. И начался праздник, настоящий праздник, потому что Солнце – Огонь Небесный, ещё и Золотой князь, муж Матери Земли, а значит, это его праздник.

Куда матери убрали грибатку, Гаор не заметил и предусмотрительно не интересовался, а вот шпильки, кольца и колечки раздали с шумным спором о том, чей и когда черёд. Спорили так яростно, что мужики за своим столом обхохотались. Хотя столы неожиданно для Гаора перемешались, женщины и девчонки со своими мисками и кружками втискивались за мужской стол, а многие мужчины и парни ушли к женскому.

– Ну, Рыжий, готовься, – Старший через стол подмигнул Гаору. – Ща тебя благодарить начнут.

– А я не против, – ответно засмеялся Гаор.

– Тады пошли, – ткнула его локтем быстро и ловко втиснувшаяся между ним и Зайчей Чалуша, гордо потряхивая вплетёнными в пряди у висков пятилопастными кольцами.

– Доем, и пойдём, – ответил Гаор, позволяя Чалуше пересесть с табурета на своё колено.

– И верно, – кивнула Мать, – пока мужик голодный, толку от него никакого.

– А сытый он спать завалится, я уж знаю, – отозвалась сидевшая рядом с Юрилой Веснянка.

– У меня не заснёт, – пообещала Чалуша.

Хохот, подначки, солёные до румянца на щеках шутки… Гаор никак не ждал, что задуманное так обернётся, но… но раз хорошо, так и думать больше не о чем и незачем.

Дверь в надзирательскую плотно закрыта, а решётки на спальнях не задвинуты, новогодняя ночь – ночь без отбоя. Какой на хрен отбой, когда не было ещё такого, чтоб не каждой, а всем подарки достались! Потом долго смеялись, что рабóтал Рыжий, а благодарили всех мужиков, всех и каждого, да от души. Ну так на то и праздник… Правда, кружка, пачка соли и ложка были наготове, мало ли что, но чего о сволочах думать.