Охотники на ведьм

К девяти утра на площади собралось полгорода.

Ансельм стоял у помоста, чуть в стороне, на отведённом писарю месте: на ступеньке у боковой лестницы, где можно держать на колене папку и не мешать. В кармане плаща лежала печать, холодная, тяжёлая, прижимавшаяся к бедру при каждом шаге. Он чувствовал её, как чувствуют больной зуб.

Снег шёл с рассвета. Мелкий, сухой, не таявший на плечах. Он ложился на крыши, на шапки людей, на свежие доски помоста и на поленья, сложенные вокруг столба. Всё выглядело чище, чем было, и это казалось Ансельму почти оскорбительным.

Люди стояли плотно. Он видел лица: знакомые, хлебные, сапожные. Вдова Шенк в тёмном платке. Кузнец Майер, трезвый, с опущенной головой. Отец маленькой Анны, сапожник, который вцепился в рукав жены. Все они пришли по долгу или по любопытству, или просто потому, что в такие дни не прийти было нельзя.

В третьем ряду он заметил Дитриха.

Мельник стоял один. Шапку снял, сжимал в обеих руках. Лицо у него было не злое и не растерянное, а какое-то выпотрошенное, как у человека, за ночь постаревшего на десять лет. Рядом с ним, на некотором расстоянии, стояла Магда Гросс, и они не смотрели друг на друга.

Лизбет он не нашёл. Он и не ожидал.

У самого помоста, в оцеплении из шести стражников с алебардами, стоял Ханс. Парень держал древко обеими руками, как держат утопающие, и смотрел прямо перед собой, в точку где-то над головами толпы. Ансельм видел, как у него ходит кадык. Ему было девятнадцать. Он уже знал, что сейчас придётся увидеть, и ещё не знал, как это пережить.

* * *

Агнес вывели из ратуши в половине десятого.

Она шла сама. Хромала сильнее, чем прежде, но не опиралась на стражников: те шагали по бокам, не прикасаясь к ней. Волосы были убраны под серый платок, лицо бледное, почти прозрачное, но прямое. Ансельм подумал, что она выглядит как человек, который идёт на долгожданную встречу, а не на казнь.

За ней шёл священник, бормотавший молитву. За ним Готтфрид, в чёрном плаще с белой каймой судейского достоинства. И позади всех, в тени, палач, мастер Рупрехт, большой, тихий человек в кожаном фартуке, которого в городе никогда не приглашали на свадьбы, но которого все звали, когда рождались больные дети.

Толпа умолкла. Не сразу: шепоток ещё пробежал по рядам и стих. Потом стало слышно, как падает снег.

Готтфрид поднялся на помост. Развернул свиток.

Ансельм слушал, и каждое слово он знал, потому что сам его заверил. «...Агнес Керн, вдова, повитуха... признана виновной в сношении с силами тьмы, в порче младенцев... приговаривается к смертной казни через сожжение. В милосердие суда, в уважение к её раскаянию, исполнению огня предшествует удушение...»

Милосердие суда. Готтфрид произнёс это без запинки и без ударения, ровным голосом человека, читающего акт. Ансельм смотрел на его руки, держащие свиток, на тонкое кольцо, и думал: он действительно верит. Вот это и есть самое страшное. Он верит, что дарует ей лучшую смерть из возможных.

Агнес подвели к столбу. Рупрехт ловко, без грубости, закрепил ремни. Она не сопротивлялась. Подняла голову, посмотрела на толпу, и Ансельм вдруг подумал: сейчас она закричит, назовёт имена, проклянёт.

Она заговорила тихо. Но на площади было так тихо, что услышали все.

— Я принимала вас, — сказала она. — Почти всех, кто стоит здесь. Твоего отца, Йорг. Твою дочь, Марта. Я помню, как вы кричали, и помню, как вы смеялись потом. Я не держу на вас зла.

По рядам пробежала дрожь.

— Дети умерли не от меня, — продолжала она тем же ровным голосом. — Ни один. Проверьте муку.

Кто-то ахнул. Из третьего ряда донёсся глухой стук: Дитрих выронил шапку.

Готтфрид не шелохнулся. Только рука его чуть поднялась, и барабанщик у помоста ударил в барабан. Резко, громко, заглушая. Агнес замолчала, не договорив, и слегка улыбнулась, как улыбаются человеку, который сделал именно то, чего от него ждали.

Священник возвысил голос. Толпа, потеряв нить, зашевелилась, снова превратилась в массу: в шёпот, в толчею, в шарканье подошв. Слова «проверьте муку» прошли по рядам и растаяли. Ансельм видел, как Дитрих стоит, не поднимая шапки, и как соседи невольно отступают от него на шаг. Но никто ничего не сказал. Барабан сделал своё дело.

Так работала клетка. Ансельм это понял. Огонь горел по правилам, а правила были такими, что правда в них не помещалась.

* * *

Лизбет стояла у стены церкви Святого Килиана, в самой глубине толпы, в старой материнской шали, натянутой до бровей.

Она дала слово отцу, что не пойдёт. Она дала слово себе, что будет молиться дома. Но всю ночь она лежала без сна, слушая, как на площади стучат молотки, а утром встала, оделась и пошла, потому что поняла простую вещь: если Агнес будет умирать, а на площади не будет никого, кто знает правду, то правды как будто и не было.

Отсюда помост казался далёким, маленьким, как игрушечный. Она видела серый платок и фигуру в чёрном. Видела отца у боковой лестницы, со склонённой головой: он писал. Он писал так же ровно, как писал всегда, и она вдруг поняла, что ей не больно на него смотреть. Больно было бы, если бы он не писал. Если бы он стоял, опустив руки, и это увидели бы все.

«Проверьте муку».

Слова долетели до неё ясно, как колокольный звон. Она вздрогнула. Рядом женщина в коричневом чепце толкнула локтем мужа: «Что она сказала?» «Не знаю. Про муку что-то». «Про какую муку?» «Тише».

Лизбет закрыла глаза и сжала в кулаке шнурок с мешочком. Потом открыла. Барабан бил, не переставая, и голос Агнес не был слышен, но теперь она видела: в третьем ряду, у самого края, стоят двое. Дитрих и Магда. Они стояли порознь, не глядя друг на друга. А когда барабан на секунду замолк, Магда повернула голову и посмотрела на мельника. И мельник поднял глаза.

Это длилось мгновение. Потом оба отвернулись. Но Лизбет видела, и ей этого было достаточно.

Когда дым поднялся над столбом, тонкий и серый, закручиваясь в снегопаде, Лизбет опустилась на колени прямо на церковных ступенях. Вокруг никто не обратил на это внимания: на коленях стояли многие. Она молилась. Не так, как учили. Без слов. Просто держала в уме лицо женщины, которая сказала ей в камере: «Не жалей меня, девочка. Я хочу, чтобы ты послушала». И слушала.

* * *

Рупрехт подошёл к Агнес со шнуром.

Она кивнула ему. Тихо сказала что-то, чего Ансельм не расслышал: кажется, поблагодарила. Мастер на секунду замер, и большие руки его дрогнули. Потом он отвёл взгляд и положил шнур ей на плечи.

Но перед тем, как он затянул его, Агнес повернула голову. Не к толпе и не к священнику. К Готтфриду, стоявшему у подножия помоста, в трёх шагах от Ансельма.

— Господин судья.

Он поднял глаза.

— Вы искали виноватого всю жизнь, — сказала она. Так тихо, что Ансельм понял: слова адресованы только одному человеку, а он слышит их лишь потому, что стоит рядом. — Нашли меня. Это было легко. Но всё, что вы искали, не здесь.

Готтфрид не ответил. Лицо его осталось прежним: спокойным, внимательным, почти доброжелательным.

— Сегодня ночью, — сказала Агнес, — к вам придёт она. И скажет то, что говорят всем нам, когда мы наконец готовы слушать.

Что-то мелькнуло в глазах судьи. Не страх. Что-то более неопределённое, похожее на вспышку света в закрытой комнате.

— О ком вы говорите? — спросил он.

— Вы знаете.

Она повернулась, снова подняла голову. Посмотрела на небо, откуда сыпался снег, и губы её шевельнулись, будто она считала. Потом она кивнула Рупрехту.

Ансельм не смотрел на то, что было потом.

Он смотрел на лист бумаги на колене, на дрожащий кончик пера, на собственную руку, которая, вопреки всему, писала ровно: «Двенадцатый день ноября... приговор приведён в исполнение...» Он писал, и слышал, как за спиной ропщет и вздыхает толпа, как трещит огонь, как ветер швыряет пригоршню искр и снега вместе. Писал, пока не услышал, как кто-то на площади, совсем рядом, тихо, отчётливо сказал:

— Господи, помилуй.

Это была Магда Гросс. Она стояла, закрыв лицо ладонями, и снег таял у неё на плечах.

Ансельм поставил точку. Достал из кармана печать. Обмакнул в чернила, прижал к бумаге под последней строкой. Железо холодило пальцы. Оттиск лёг ровно.

Потом он положил печать обратно, застегнул папку и пошёл через площадь, не оглядываясь, сквозь расступавшуюся толпу, которая смотрела на него по-новому. Он был писарём. Теперь он стал помощником судьи. И разницу уже видели все.

* * *

За ратушей, в узком проходе между стеной и сараем, где хранили дрова, он нашёл Ханса.

Парень стоял на коленях, упершись ладонью в кирпич. Его вырвало в снег, он вытер рот рукавом и попытался встать, но ноги не слушались. Увидев Ансельма, он дёрнулся, хотел вытянуться по стойке, и не смог.

— Сидите, — сказал Ансельм.

Он достал платок, протянул. Ханс взял, не глядя, и уткнулся в него лицом. Плечи затряслись. Ансельм стоял рядом, не зная, что говорить. Он был хорош в протоколах, не в утешении.

— Она меня видела, — выдавил Ханс. — Когда её вели. Она посмотрела прямо. Я думал, она... а она кивнула. Как будто...

Он замолчал.

— Как будто что? — спросил Ансельм.

— Как будто ей было жаль меня.

Ансельм ничего не ответил. Он положил руку парню на плечо, на секунду, и убрал. Потом развернулся и пошёл обратно к площади. За его спиной Ханс что-то тихо бормотал: может быть, молитву, а может быть, просто её имя.

* * *

Дома он ничего не ел.

Лизбет сидела в своей комнате наверху. Он слышал через потолок её шаги: она ходила взад-вперёд, как ходят люди, которые не могут остановиться. Он не поднялся к ней. Не смог. Сел у очага, положил руки на колени, и так просидел до вечера, пока не стемнело.

Вечером она спустилась. Молча поставила перед ним миску, села напротив. Они ели, не говоря ни слова. Только когда он отодвинул пустую миску, она сказала:

— Она успела сказать про муку.

Он посмотрел на неё.

— Ты была там.

— Была.

— Ты обещала молиться дома.

— Я и молилась, — сказала Лизбет. — Там.

Он не стал возражать. Это был не тот вечер, чтобы отчитывать.

— Барабан заглушил, — продолжила она тихо.

— Да.

— Но Дитрих слышал. И Магда. Они посмотрели друг на друга, папа. Я видела. И другие, рядом со мной. Кто-нибудь услышал.

— Кто-нибудь услышал, — повторил он.

— Значит, не всё пропало.

Она сказала это так, словно пыталась убедить себя. Ансельм хотел ответить, но не нашёл слов. Вместо этого потянулся и накрыл её руку своей. Они сидели так долго, пока свеча не догорела.

* * *

Утром его вызвали в ратушу рано.

Он шёл по улице, где ещё лежал нетронутый снег, и думал, что вчерашний день разделил жизнь на «до» и «после», и что дальше будет только «после». Поднялся по лестнице. Свернул в коридор, ведущий к кабинету судьи. Остановился.

Дверь была приоткрыта.

Готтфрид сидел за столом. Он был одет так же, как вчера. Ансельм заметил это сразу, потому что знал: судья никогда не надевает одно и то же два дня подряд. Лицо было серым, под глазами залегли тени. Перед ним лежал лист бумаги, на котором не было ни слова.

А на краю стола, рядом с чернильницей, лежало кольцо.

Тонкое, золотое. То самое, которое Ансельм видел на его руке в каждом допросе, в каждой бумаге, в каждом жесте. Он никогда не видел, чтобы судья его снимал.

— Садитесь, Herr Vreisen, — сказал Готтфрид. Голос был ровный, но в нём появилась странная, незнакомая хрипотца, будто он много говорил ночью.

Ансельм сел.

Судья молчал. Долго. Смотрел на пустой лист, на кольцо, потом на окно, за которым светлело небо над крышами.

— Вы спали? — спросил он наконец.

— Немного.

— Вы слышали что-нибудь ночью? — Он сказал это спокойно, как спрашивают о погоде. — Какие-нибудь звуки. Шаги. Голоса.

— Нет, господин судья.

— Нет, — повторил Готтфрид. — Разумеется, нет.

Он взял кольцо. Повертел в пальцах. На секунду показалось, что он его наденет. Вместо этого он положил его в карман камзола, аккуратно застегнул пуговицу.

— У нас сегодня много дел, — сказал он. — Доносы из пригородных деревень. Я хотел бы, чтобы вы посмотрели первыми. Отклоните всё, что сочтёте нужным.

— Всё, что сочту нужным?

— Да. — Он поднял на Ансельма глаза. Они были красные, но сухие, и в них было что-то новое, чего Ансельм не мог назвать. Не сомнение. Скорее то, что остаётся после сомнения, когда оно уже прошло. — Я полагаю, вам это удастся лучше, чем мне.

Ансельм взял стопку. Перебрал листы. Поднял взгляд:

— Вы спали, господин судья?

— Нет.

— Почему?

Готтфрид долго молчал. Потом улыбнулся. Улыбка была короткой, усталой, не похожей на прежние.

— Потому что ко мне приходили, — сказал он. — И сказали то, что она обещала. Больше я вам ничего не скажу, Herr Vreisen. Это не относится к делу.

Он склонился над пустым листом и начал писать.

А Ансельм сидел, держа в руках чужие доносы, и слушал, как снаружи, в коридоре, кто-то спокойно, по-хозяйски, проходил мимо двери. Шаги были лёгкие. Почти неслышные. И ему вдруг подумалось, что в этом городе, наверное, больше не осталось места, где можно было бы быть уверенным.

Франкония, ноябрь 1648 года

Мир пришёл в город в виде гонца с красным лицом и мокрым плащом.

Он въехал через северные ворота в полдень, спешился у ратуши и стоял посреди площади, ловя ртом воздух, пока вокруг не собралась толпа. Потом развернул грамоту и прочитал вслух. Тридцать лет войны закончились подписью в Мюнстере, три недели назад. Новость ползла до Франконии по размытым дорогам, и когда наконец дошла, никто сначала не поверил.

Потом зазвонили колокола. Все сразу, со всех башен, в одном нестройном хоре, от которого с крыш поднялись грачи. Женщины плакали на крыльцах. Мужчины молча снимали шапки. Старики, пережившие три осады и две чумы, стояли на площади, растерянно улыбаясь, как люди, которым вдруг сказали, что болезнь прошла, а они уже забыли, как без неё жить.

Ансельм слушал колокола из окна второго этажа ратуши. Ему было шестьдесят шесть.

* * *

Он стал судьёй в тридцать первом, когда шведы ещё стояли на Майне, а город кормился картошкой и слухами. Готтфрид к тому времени давно уехал.

Это случилось поздней зимой двадцать девятого. Судья не объявил о решении, не попрощался. Просто однажды утром Ансельм пришёл в ратушу и нашёл на своём столе ключ от архива и связку листов, перехваченных чёрной лентой. Реестр. В колонке «Vreisen» было одиннадцать записей: все его подмены, все «разы». Двенадцатая стояла в самом конце, другим почерком, более размашистым и усталым, чем прежний.

«Достаточно».

Больше ничего. Ни подписи, ни даты. Готтфрид ушёл, и куда, никто толком не знал. Одни говорили, что в монастырь под Вюрцбургом. Другие, что к шведам на службу. Третьи, что просто умер на дороге, как умирают в таких дорогах многие. Ансельм не искал. Он положил реестр в сундук и запер, и больше к нему не притрагивался.

После той пятницы дети в городе перестали умирать. Город решил, что это костёр: ведьма сожжена, порча снята. Ансельм не разубеждал никого, потому что знал, что правда не принесёт ничего, кроме новых костров. Знала правду только Лизбет. Той зимой она промыла зерно в семи домах, потом в двадцати, потом в сорока, и о ней никто не говорил, кроме тех, кого она спасла.

Он был судьёй семнадцать лет. Вёл себя тихо, аккуратно, без блеска. Однажды вечером, в сорок пятом, подсчитал в уме и с удивлением понял, что за эти годы отклонил триста сорок семь доносов. Заверил девятнадцать приговоров. Девятнадцать раз опускал печать на чужую жизнь и каждый раз помнил чёрные весы на белом листе.

Он так и не смог решить, много это или мало.

* * *

Молодой человек пришёл к нему в середине дня.

Ансельм заметил его не сразу: тот стоял в дверях кабинета, держа шляпу в руках, и ждал, пока судья закончит читать письмо. Лет двадцати восьми, худой, светловолосый, с аккуратно подстриженной бородкой и внимательными серыми глазами. На нём был дорожный плащ, заляпанный грязью до колен.

— Герр Врейзен? — спросил он, когда Ансельм поднял голову. — Простите, что беспокою. Меня зовут Якоб Ренн. Я нотариус из Нюрнберга.

— Проходите, — сказал Ансельм. — Садитесь.

Ренн сел, осторожно, словно не доверял стулу. Положил шляпу на колени.

— Я слышал о вас, — начал он. — В Нюрнберге говорят, что вы один из немногих судей во Франконии, кто вёл дела о колдовстве без... — Он запнулся. — Без лишнего.

— Это сильно сказано.

— Я имел в виду то, что вы, кажется, часто отклоняли обвинения.

Ансельм чуть усмехнулся.

— Вы пришли по делу или из любопытства?

— Из необходимости. — Ренн замялся, потом заговорил быстро, как человек, отрепетировавший речь. — Я подписал контракт. В Московском царстве набирают иностранцев на службу: лекарей, офицеров, толмачей, писарей. Обещают жалованье в три раза выше здешнего. Я еду через Любек и Новгород. Должность моя называется «толмач и писарь» при Посольском приказе: переводить бумаги и вести записи по делам иноземцев. Но, насколько я понимаю, при воеводах в дальних городах тоже нужны люди, которые умеют читать по-нашему и писать по-ихнему. У них много споров, и никто не знает наших правил.

— Вы уезжаете в Россию.

— Да, герр Врейзен.

— Зачем вам я?

Молодой человек посмотрел на свои руки.

— Я читал протоколы по колдовским делам. Старые. Те, что мне давали в Нюрнбергском суде для изучения. Я хотел понять, как это делается. Там, куда я еду, говорят, такие дела тоже бывают. Сибирь, север, леса. Люди верят в колдунов, и, как мне говорили, дела о них там бывают не реже, чем у нас, а пытают в них без жалости. Я хотел спросить у того, кто видел это изнутри: как этого не делать?

Ансельм молчал так долго, что Ренн начал ёрзать.

— Вы спросили, как этого не делать, — сказал наконец судья. — Большинство спрашивает, как это делать правильно.

— Правильно?

— Чтобы по закону. Чтобы никто не мог придраться к процедуре. Чтобы бумага была безупречной. — Он чуть качнул головой. — Молодой человек, лучший ответ, который я знаю, прозвучит странно. Не пытайтесь делать это хорошо. Делайте это как можно медленнее.

* * *

Они проговорили до сумерек. Ансельм рассказывал не всё, не имена и не подробности. Про то, как важно записывать слово в слово и как легко потом эти слова поправить. Про то, как страх превращается в доносы, а доносы в дела. Про то, как выглядит человек, который искренне уверен, что поступает правильно, и почему с ним нельзя спорить на его языке.

Ренн слушал, делал пометки в небольшой книжке, задавал вопросы, которые судья ценил всё больше. Он не спрашивал «как это работает». Он спрашивал «что это делает с людьми».

Когда за окном стемнело, Ансельм зажёг свечу. Подошёл к столу, выдвинул нижний ящик. Достал оттуда свёрток, завёрнутый в полотно.

— Я хочу вам кое-что дать, — сказал он.

Ренн поднял голову. Ансельм развернул ткань.

Печать лежала на ладони, тяжёлая, потемневшая, с деревянной рукоятью, стёртой до тёмного блеска. Клеймо на конце: весы и короткая надпись. Свет свечи скользнул по железу, и оно на мгновение показалось почти живым.

— Это печать, которой заверяют приговоры, — сказал Ансельм. — В нашем суде она передаётся от писаря к писарю уже больше ста лет. Я получил её от старика, который получил её от другого. Я сам ею пользовался двадцать лет как писарь и ещё семнадцать как судья. Я хотел бы, чтобы она поехала с вами.