«Тени правды 2: Грань отражений»

Все имена, фамилии и названия организаций в данной книге являются вымышленными. Любое сходство с реальными людьми, событиями и организациями исключительно случайно. Книга основана на реальных событиях.

Тени правды 2: Грань отражений

Пролог

*Четыре месяца назад.*

Суд не закончился. Белозерский депутат, меценат, филантроп — сидел в СИЗО Лефортово. Депутатская неприкосновенность слетела, как лак с дешёвой мебели. Смирнов — разоблачён, арестован, даёт показания. Проект «Северное сияние» разобран по косточкам в четырёх томах уголовного дела.

Воронцов получил полковника — минуя подполковника. Ирине присвоили майора. Артёму — капитана. Газеты писали о «блестящей операции». Коллеги в коридоре здоровались с уважением, которого раньше не было.

Но победа была горькой. Павел Громов — юрист, который начал было помогать им, — «покончил с собой» в камере СИЗО. Сергей Волков — информатор Гордеева — убит «при невыясненных обстоятельствах». Семён Палыч — застрелен мотоциклистом на их глазах. Трое — мертвы. И никто не ответил за их гибель по-настоящему.

В последний день Воронцов гулял с Ириной и Машей в парке. Маша кормила уток. Воронцов, обычно сжатый, как пружина, был в тот день почти мягким. Купил Маше мороженое, хотя было холодно. Ирина запомнила, как он стоял у ограды парка, смотрел на дочь, потом на неё, и сказал:

— В Москву. Но я буду на связи. Всегда.

Он поцеловал ей руку. Потом сел в такси и уехал. Она стояла на тротуаре и смотрела, как чёрная машина растворяется в потоке.

Это было последним, что она от него слышала.

Глава 1. Шестой отдел

Часть первая. Призраки прошлого

Город, в котором Ирина Соколова прослужила несколько лет, в начале ноября выглядел уныло. Серое небо висело низко, деревья сбросили листву и торчали чёрными скелетами, мокшими под дождём, который не прекращался третьи сутки. Лужи отражали фонари и разбитые фары машин. Всё это Ирина видела каждый день из окна кабинета, из окна кухни, когда по утрам варила кашу Маше. Ничего не изменилось. Только ощущение, что что-то кончилось, не отпускало.

Дело Костенко было закрыто. Казалось бы — победа. Но Ирина знала: это не конец. Она знала это с того момента, как в зале суда адвокат Белозерского встал и произнёс фразу, которая до сих пор звучала в голове, как заевшая пластинка: «Павел Громов... к сожалению, он покончил с собой сегодня ночью в камере СИЗО».

Молодой мужчина, без вредных привычек, без психиатрического анамнеза — и вдруг самоубийство. Ни вскрытия с независимым экспертом, ни расследования. Тело в морг, из морга в печь. Дело в архив. Чисто. Слишком чисто.

Ирина пыталась поднять вопрос. Гордеев ответил коротко: «Дело Громова — отдельное производство. Не лезь». Прокуратура затребовала материалы — и получила отписку: «Признаков уголовного характера не обнаружено». ФСБ молчало. То есть не ФСБ вообще — а Воронцов.

Четыре месяца. Ни звонка. Ни сообщения. Ни короткого «я жив, не волнуйся». Тишина, плотная, как стена. Ирина не звонила — гордость не позволяла. Но каждый вечер проверяла телефон, и каждый вечер экран был пуст.

Маша спросила как-то за ужином:

— Мама, а дядя Коля приедет?

Ирина замерла с вилкой в руке.

— Не знаю, солнышко. Он очень занят.

— Ты по нему скучаешь?

— Да, — ответила Ирина. — Скучаю.

Артём переживал по-своему. Он не сидел ночами на кухне — он работал. Перебирал старые материалы, пытался найти нить, которая вела от дела Костенко дальше. Но нить обрывалась на Громове. Юрист, младший брат новосибирского авторитета, человек, который начал было помогать им, — исчез. По официальной версии — самоубийство в СИЗО. По неофициальной — его убрали. Но кто? И зачем?

Однажды Артём сидел в отделе, когда на пороге появился Гордеев. Полковник выглядел постаревшим.

— Гришин, брось ты это дело. Закрыто. Забудь.

— Товарищ полковник, Громов не покончил с собой. Вы это знаете не хуже меня.

Гордеев помолчал. Потом тяжело опустился на стул.

— Знаю. И Воронцов знал. Поэтому и уехал в Москву — копать. Но он не выходит на связь. Ни со мной, ни с кем. Если молчит — значит, копает глубоко. А если копает глубоко — значит, игра стоит свеч. Но мы тут бессильны. Жди, Гришин. Жди.

Звонок пришёл в среду, четырнадцатого ноября, в двадцать один тридцать семь.

Ирина лежала на диване. Маша уже спала. Телефон завибрировал на тумбочке. Номер — незнакомый, московский.

Она взяла трубку.

— Слушаю.

Пауза. Потом голос. Его голос. Хриплый, усталый, но живой.

— Соколова.

Ирина села. Сердце стукнуло так, что она услышала его в ушах.

— Где вы были? — спросила она. Голос прозвучал ровнее, чем она ожидала.

— Копал, — коротко ответил Воронцов. — Выезжайте в Москву. Оба. Ты и Артём. Завтра.

— Что случилось?

— Я нашёл то, из чего растёт всё дело. Не по телефону. Приезжайте. Я вас встречу.

Пауза.

— Ирина, я знаю, что четыре месяца — это долго. Но иначе было нельзя. Любой контакт — риск. Мой телефон могли прослушивать. Твой тем более. Одно слово — и они узнают, что я копаю. А если узнают — первая реакция будет не страх, а устранение. Всех, кто может подтвердить то, что я нашёл.

— Какое «то, что ты нашёл»?

— Приезжайте. Всё объясню. Билеты на обычный поезд, не на «Сапсан». Из Москвы не звони по рабочим телефонам. Адрес пришлю в зашифрованном сообщении.

Он повесил трубку. Ирина сидела в темноте, прижимая телефон к уху, в котором уже звучали короткие гудки. Четыре месяца тишины — и шесть секунд разговора. Она не знала, злиться или плакать. Сделала и то, и другое — тихо, чтобы не разбудить Машу.

Поезд из провинции приходил на Казанский вокзал в девятнадцать тридцать семь. Ирина проверила расписание трижды — не потому, что торопилась, а потому, что нервничала и не знала, куда деть руки.

Артём сидел напротив, на верхней полке, и читал детектив, купленный в киоске. Он не спрашивал, зачем они едут. Когда Ирина сказала: «Воронцов звонил. Едем в Москву» — он просто кивнул, собрал сумку и сел в поезд. Это было одной из причин, почему Ирина ценила его: он не задавал лишних вопросов, когда чувствовал, что ответы будут позже.

Поезд был обычный, плацкартный. Пахло углём, дешёвым кофе и чужими вещами. За окном мелькали серые поля, голые перелески, редкие огни деревень. Ирина смотрела в стекло и думала о Воронцове.

Четыре месяца. Ни слова. Она злилась — но не на него, а на себя. Он не обязан был звонить. Они не были в отношениях — или были? Один поцелуй руки в парке, одна прогулка с Машей, одно обещание «я буду на связи». Это не контракт. Но она ждала. И то, что ждала, раздражало её больше, чем его молчание.

Машу она оставила соседке — тёте Валентине, которая жила этажом выше. Маша не плакала. Обняла, поцеловала и сказала: «Передай дяде Коле, что я его помню». Ирина не ответила. Просто кивнула и вышла.

В Москву поезд пришёл по расписанию. Девятнадцать тридцать семь.

Холодный ноябрьский дождь со снегом превращал асфальт привокзальной площади в грязное зеркало. Суета вокруг казалась бесконечной: таксисты перекрикивались, встречающие махали руками, потоки людей мельтешили под зонтами, не замечая друг друга. Ирина стояла чуть в стороне от этого водоворота — строгий плащ, собранные в тугой узел волосы, лицо, не отражающее ничего. Она словно существовала в собственном холодном пространстве, отрезанном от шума и суеты.

Рядом переминался с ноги на ногу Артём, ёжась от пронизывающего ветра. Он бросил очередной взгляд на часы, потом на Ирину, потом снова на часы.

— Мы опаздываем уже на пятнадцать минут, — наконец не выдержал он. — Это не похоже на него.

Ирина не ответила. Её взгляд скользил по площади, цепляя каждую деталь: вот женщина с ребёнком торопится к метро, вот таксист спорит с пассажиром у багажника, вот чья-то фигура замерла у колонны — слишком неподвижно для обычного прохожего. Но нет, просто мужчина разговаривает по телефону. Она мысленно отметила его и двинулась дальше, сканируя пространство с машинной методичностью.

Из общего потока машин вырвался чёрный матовый внедорожник «Тойота Ленд Крузер». Без номеров. Машина плавно затормозила прямо перед ними, и переднее тонированное стекло поползло вниз. В полумраке салона угадывалась фигура Воронцова. Он даже не повернул головы.

— Садитесь. Живо.

Ирина узнала его голос прежде, чем разглядела лицо. Четыре месяца она ждала этот голос — и сейчас, когда он прозвучал, первая мысль была не «наконец-то», а «что-то случилось». Голос был жёстче, чем она помнила. Сухой, рубленый, без единой лишней ноты.

Но на долю секунды — всего на долю — их взгляды встретились в зеркале заднего вида. И Ирина увидела: он тоже ждал. Четыре месяца. Каждый день.

Она обошла машину, открыла переднюю дверь. Не села — наклонилась внутрь, обняла его и поцеловала в губы. Коротко, крепко, с четырьмя месяцами тишины на губах. Воронцов замер на мгновение, потом обнял в ответ — одной рукой, коротко, как человек, который не умеет позволить себе большего на людях.

Артём стоял в трёх шагах, делая вид, что разглядывает расписание электричек на стене вокзала. Он всё видел. Он всё понимал. И был благодарен темноте, которая скрывала его лицо.

Ирина отстранилась. Села. Артём бросил сумку на заднее сиденье и сел сам, стараясь не смотреть ни на кого.

Щелчок центрального замка прозвучал, как точка в конце предложения.

Машина рывком тронулась с места, встраиваясь в плотный поток. Внутри пахло кожей, дорогим парфюмом и чем-то ещё — слабым, едва уловимым запахом оружейной смазки. Водительское место было отделено глухой перегородкой. Они отрезаны от водителя, и это было намеренно.

Артём нервничал. Его пальцы барабанили по колену, а взгляд метался по салону.

— Николай Николаевич, что происходит? Куда мы едем?

Воронцов наконец перевёл на них взгляд через зеркало заднего вида. Его глаза были холодны, как лёд, и в них не отражалось ничего — ни волнения, ни раздражения, ни интереса.

— Вы больше не работаете в старом управлении, — сказал он ровно, без паузы. — Ваши дела переданы. Ваше личное оружие изъято. С этой минуты ваши старые жизни аннулированы.

Повисла тяжёлая пауза. Артём открыл рот и закрыл снова. Ирина подалась вперёд.

— Что это значит? — спросила она тихо, но в её голосе чувствовалась сталь.

— Это значит, что нас повысили или уволили? — попытался пошутить Артём, но голос его предательски дрогнул.

Воронцов кривил губы в подобии улыбки — не тёплой, не ободряющей, а скорее оценивающей, как у хирурга, который прикидывает, выдержит ли пациент операцию.

— Ни то, ни другое. Вас призвали на службу Родине. Реальную службу.

Джип свернул с оживлённой улицы в неприметный переулок и нырнул в арку старого здания дореволюционной постройки. Вывеска «НИИ Точной Механики» покрыта ржавчиной и наполовину сбита — явно никто её не менял уже лет двадцать. Во внутреннем дворе — пустырь и несколько служебных построек, выглядящих так, будто их забыли вместе с вывеской. Воронцов припарковался у входа в подвал. Железная дверь без опознавательных знаков.

Они спустились по бетонным ступеням. Воздух здесь был спертый, пах сыростью и озоном — запахом, который Ирина привыкла ассоциировать с серверными и закрытыми помещениями. Но вместо привычного коридора управления они попали в огромный зал с высокими потолками. Помещение явно недавно переоборудовали: по периметру стояли серверные стойки, гудели кондиционеры, на стене висела гигантская видеостена из шести синхронизированных панелей. Сейчас на них отображалась карта России с пульсирующими точками — красными, жёлтыми, изредка зелёными. Несколько человек работали за компьютерами, не поднимая голов.

За крайним столом сидела девушка — тонкая, стриженая, в худи и наушниках. Перед ней — три монитора, на экранах бегут строки кода. Она не подняла голову, когда они вошли. Пальцы летали по клавиатуре.

— Лера, — сказал Воронцов.

Девушка сдвинула один наушник, обернулась. Ирина увидела молодое лицо — лет двадцать, не больше. Острый взгляд, быстрые движения. Лера не улыбнулась, не поздоровалась — кивнула и вернулась к экранам.

— Валерия Орлова, — тихо сказал Воронцов. — Двадцать лет. Выросла в детском доме. Самоучка. В пятнадцать вскрыла школьную сеть, чтобы поменять себе оценки. В восемнадцать — взломала базу МВД, просто чтобы доказать, что может. Не украла ничего, не продала. Просто доказала. Её поймали, но не посадили — дали испытательный. Я нашёл её полгода назад. Она работала в компьютерном клубе, жила в общежитии. Сказал: «Мне нужен человек, который вскроет любую сеть». Она ответила: «А если посадят?» — «Не посадят. Мы не существуем». Она согласилась на следующий день.

Ирина молчала. Детский дом, двадцать лет, хакер-самоучка. Воронцов набирал команду не из академий. Он набирал из тех, кого система выбросила.

Навстречу им вышел мужчина лет тридцати пяти. Простое, ничем не примечательное лицо из тех, что легко теряются в толпе. Но рукопожатие крепкое, сухое. Движения — экономные, выверенные. Не просто оперативник. Боец.

— Александр Савельев, оперативное обеспечение, — представился он. — Добро пожаловать в ваш новый дом.

— Дмитрий Савельевич, — поправил Воронцов. — Бывший командир группы «А». Десять лет в спецназе. Руководил штурмовыми операциями на Северном Кавказе. Полгода назад его подразделение расформировали — «оптимизация», «сокращение», «новая кадровая политика». Чуть не полсотни бойцов — профессионалов, с боевым опытом — выбросили на улицу. Савельев ушёл последним. Когда я предложил ему работу, он сказал: «Мне нужны мои люди». Я сказал: «Бери всех, кого хочешь». Он привёл двенадцать бойцов. Тех, кого увольняли. Тех, кому некуда было идти. Теперь это наша силовая группа.

Артём присвистнул.

— Двенадцать бойцов из «Альфы»? Это небольшая армия.

— Это не армия, — ответил Савельев. Голос был тихий, хриплый, как у человека, который привык отдавать приказы, а не разговаривать. — Это команда. Люди, которые прошли через одно и то же. Которых система выбросила, как использованные патроны. Мы знаем, что такое предательство. И знаем, что такое верность.

Воронцов продолжил представлять команду:

— Софья Ковалёва, тридцать два года. Бывший следователь прокуратуры. Ушла сама, после того как её перевели за дело против сына областного прокурора. Юридическое мышление — мне этого не хватает. Я могу найти преступника, но построить дело, которое не развалится в суде, — это её работа.

— Антон Бирюков, тридцать пять лет, криминалист-эксперт. Проводил экспертизу флешки Костенко в первом деле. Когда я позвонил, он не раздумывал: «Я еду. Только дайте лабораторию».

— Григорий Фокин, двадцать девять лет. Аналитик-криминолог, выпускник МГУ. Тихий, неприметный. Видит закономерности там, где другие видят хаос. Работает с большими данными — финансовые потоки, социальные связи, география преступлений.

Воронцов жестом пригласил всех к центру зала, где стоял стол с интерактивной картой города. Он постоял секунду, глядя на светящиеся линии улиц, потом заговорил — негромко, но так, что в зале стало тихо и даже клавиатуры перестали стучать.

— Четыре месяца назад мне предложили возглавить проект. Не управление. Проект. Автономный, независимый, с прямым финансированием. Цель — уничтожение системной коррупции и оргпреступности федерального уровня. Стандартные методы доказали свою неэффективность. Нам дали ресурсы, о которых другие могут только мечтать. Взамен потребовали одного: результат любой ценой.

Он сделал паузу, обводя взглядом команду.

— Я согласился. Но сказал, что мне нужны конкретные люди. Люди, которые не побоятся испачкать руки ради справедливости. Мне ответили: ищи сам. Я искал. И нашёл вас.

Артём побледнел. До него начало доходить масштаб происходящего — не словами, а тем, как гудели серверы, как молчали оперативники за мониторами, как Воронцов говорил о «результатах» и «грязных руках» без тени сомнения.

— То есть... мы теперь... вне закона? — выдавил он.

Воронцов посмотрел ему прямо в глаза. Без жалости, без угрозы — просто факт.

— Закон — это инструмент, Артём. Иногда тупой. Чтобы вырезать опухоль, нужен острый скальпель. Мы и есть этот скальпель. Нас нет. Если нас поймают — мы действовали по собственной инициативе. Если мы погибнем — нас похоронят в закрытых гробах под чужими именами.

Ирина слушала молча. Страх, который она испытывала минуту назад — там, в машине, когда щёлкнул замок, — теперь сменялся холодной решимостью. Она была права. Другого пути нет. Она давно это понимала, просто не хотела себе в этом признаться.

— Я в деле, — сказала она твёрдо.

Воронцов кивнул, словно иного ответа и не ждал.

— Отлично. Тогда приступаем к работе. У нас первое дело.

На главном экране сменились кадры оперативной съёмки. Заброшенный промышленный комплекс на окраине — разбитые окна, граффити на стенах, ржавые ворота. Здание выглядело мёртвым, но Лера уже кивала на что-то на своём мониторе, а Савельев сделал пометку в планшете.

Голос Савельева звучал ровно и профессионально — как у человека, привыкшего докладывать факты без эмоций:

— Поступил сигнал от анонимного источника. По нашим данным, в подвальных помещениях этого заброшенного завода функционирует подпольная лаборатория. Судя по химическим отходам, обнаруженным снаружи, производят синтетические наркотики нового поколения. Очень чистые, очень дорогие. Поставки идут по всей центральной России.

На экране появилась схема помещений — коридоры, комнаты, выходы. Савельев продолжил:

— Проблема в том, что объект принадлежит компании-пустышке, конечный бенефициар которой находится на Кипре. Обычная полиция туда не сунется — слишком много влиятельных покровителей. Но это наш профиль.

Воронцов развернулся к команде.

— Вопросы?

Вопросов не было. Все понимали: это их первый выход. Боевое крещение.

Дальше всё слилось в серый свет приборов ночного видения. Группа захвата в полной экипировке беззвучно двигалась по узкому коридору заброшенного завода. Ирина шла первой в её глазах — стальная уверенность, ни тени сомнения. Она показала жестами: «Объект слева». Бойцы заняли позиции.

Взрыв двери. Грохот. Крики «ФСБ! На пол!» — и тишина, которая наступает, когда сопротивление бессмысленно.

Внутри стерильная чистота, несовместимая с гниющим зданием над ней. Белые столы, колбы, вытяжные шкафы. Двое химиков в респираторах пытались разбить пробирки с реагентами — уничтожить улики, спасти себя. Григорий Фокин ловко блокировал их руки, перехватывая запястья с профессиональной точностью.

— Не так быстро, господа, — сказал он спокойно, снимая пробирку из трясущихся пальцев. — Нам понадобятся образцы.

Лера уже взламывала ноутбук, найденный на месте. На её мониторе мелькал код, строки бежали быстрее, чем обычный глаз мог уследить.

— Есть доступ к базе заказов, — сказала она, не отрываясь от экрана. — Крупные партии уходили в регионы. Отправители зашифрованы, но маршрутизация идёт через один московский дата-центр.

Савельев координировал группы по рации, и вдруг его голос изменился — стал жёстче, короче.

— Центр, у нас проблема. Объект «Химик» ликвидирован. Главный варщик принял цианид до того, как мы успели его допросить.

Воронцов мрачнел. Его челюсть сжалась, кулаки побелели, но голос остался ровным.

— Значит, кто-то предупредил их о рейде. Или... они всегда были готовы умереть.

Ирина подошла к экрану, изучая карту маршрутов. Накладные, даты, объёмы — всё расходилось с тем, что они только что увидели мёртвого химика и разбитую лабораторию.

— Подождите... — она прищурилась, водя пальцем по экрану. — Если главный варщик мёртв, кто же продолжает производство? Согласно этим накладным, поставки не прекращались ни на день.

Все взгляды устремились на неё. В зале повисла тишина — та самая, которая наступает, когда понимаешь, что задача только что стала в разы больше.

Воронцов медленно произнёс, и каждое слово падало, как камень в воду:

— У нас не одно гнездо. У нас целая сеть. И мы разворошили лишь верхушку айсберга.

Экран погас. На нём осталась одна пульсирующая точка в другом районе Москвы.

Часть вторая. Цена правды

Воздух в подвале был пропитан запахом озона, остывшего кофе и бетонной пыли. Единственные звуки — мерный гул серверов и тихий, ритмичный стук клавиш.

На гигантской видеостене застыла карта Москвы. В центре пульсировала красная точка — место недавней операции. В остальном зал погружён в полумрак, и только голубоватый свет мониторов освещал лица оперативников за соседними столами.

Артём Гришин сидел за своим рабочим столом, но его монитор был выключен. Он невидящим взглядом смотрел на своё отражение в чёрном экране. Перед глазами стояла картина, от которой не получалось избавиться: глухой удар прикладом по колену задержанного, хруст, сдавленный крик. Человек был в наручниках. Он не мог сопротивляться. Он не мог убежать. Он мог только кричать.

Рядом, у окна, стояла Ирина Соколова. Она скрестила руки на груди и смотрела в темноту за стеклом. Не оборачивалась, но чувствовала его напряжение — кожей, каким-то звериным чутьём, выработанным годами работы в оперативке.

Артём резко встал. Его офисный стул с грохотом упал на бетонный пол. Звук удара эхом разнёсся по залу. Несколько оперативников за соседними столами на секунду оторвались от работы, но тут же вернулись к своим мониторам — они уже знали, что иногда здесь бывает громко.

Артём сделал несколько шагов к Ирине. Его голос дрожал от сдерживаемой ярости.

— Ты видела это?

Ирина медленно повернулась. Её лицо — непроницаемая маска.

— Видела что?

— Не прикидывайся! — он почти кричал. — Ты видела, как они его... Он же был в наручниках! Это... это пытка!

Ирина сделала шаг ему навстречу. Её взгляд стал жёстким, стальным.

— Он бы ничего не сказал просто так. А нам нужна была информация. Срочно.

— Информация? — Артём выплюнул слово, как будто оно было горьким. — Какая информация? Главный варщик мёртв! Мы уже знаем, что это бесполезно! Мы просто... просто избили человека ради процесса!

— Ради результата! — Ирина повысила голос, и это было так непохоже на её обычный холодный тон, что Артём отшатнулся. — Это война, Артём! Не та, где есть правила! Они убивают тысячи людей своим товаром! Они купили половину управы в этом городе! И если для того, чтобы остановить их, нужно выбить пару зубов мелкой сошке — я это сделаю!

— Это не мелкая сошка! Это человек! — Артём почти задохнулся. — А Воронцов... он же... он же чудовище! Ты видела его глаза? Ему это нравится!

Ирина подошла вплотную. Их лица в сантиметрах друг от друга. Она говорила тихо, но каждое слово било наотмашь.

— Он делает то, что должен. Да, его методы жестоки. Но они работают. Или ты предлагаешь отпустить их всех с повесткой в суд? Чтобы через неделю они вышли под залог и открыли новую лабораторию?

Артём отступил на шаг. В его глазах больше не было ярости — только пустота и усталость, как у человека, который понял, что проиграл, но ещё не решил, сдаваться ли.

— Я не могу так... — он заговорил тише, почти шёпотом. — Я аналитик. Я работаю с фактами и цифрами. Я не подписывался на... на это.

Он обвёл рукой зал: серверные стойки, гудящие кондиционеры, видеостену с картой преступного мира.

— Я думал, мы будем ловить их по закону. Пусть и с некоторыми... послаблениями. Но то, что я видел сегодня... Я не могу быть частью этого.

Ирина смотрела на него с неожиданной мягкостью — почти с мольбой. Впервые за весь разговор в её голосе не было стали.

— У тебя нет выбора, Артём. Ни у кого из нас нет выбора. Мы все подписали бумаги. Нас нет. Если ты сейчас выйдешь за эту дверь и пойдёшь в прокуратуру жаловаться на Воронцова, тебя объявят предателем и сумасшедшим. Тебя просто не станет.

Она сделала паузу. Когда заговорила снова, голос дрогнул — едва заметно, но Артём это услышал.

— Пожалуйста... Ты мне нужен здесь. Твой ум. Без тебя я не справлюсь с этим потоком информации. Я... я не хочу оставаться здесь одна с ним.

Артём долго молчал. Он медленно наклонился и поднял упавший стул. Опустился на него, словно на скамью подсудимых.

— Я останусь...

Он смотрел в пол.

— Но я больше не хочу этого видеть. Я буду работать только с данными.

Ирина кивнула. Она понимала, что это единственное обещание, которое он мог сейчас дать и сдержать.

Воронцов подошёл к ним со спины так тихо, что ни Ирина, ни Артём его не заметили. Он смотрел на видеостену, где карта города сменилась фотографией — мужчина с уверенным лицом, дорогим костюмом и глазами, которые улыбались камере, но не улыбались вообще.