Цикл "Александр". Книга 1. Александр жив

Глава 1. Неправильный рассвет

Македонян пускали по одному.

Александр сперва не понял, почему они идут так тихо. После победы люди проходили перед ним иначе: толкались у входа, старались поймать его взгляд, выкрикивали имена товарищей, показывали старые шрамы, напоминали, кто первым взошёл на стену и кому царь ещё с Исса обещал награду. Даже раненые умудрялись шуметь. Теперь слышались только осторожные шаги, скрип кожи и редкий звон пряжки.

Воины входили без оружия и плащей. Вместе с ними в комнату тянуло потом, пылью, кожей и конским волосом — походным запахом, за долгие годы ставшим привычнее дворцовых благовоний. У двери каждому повторяли одно и то же:

— Не задерживайся.

Александр хотел спросить, кто распорядился впускать людей таким образом, но язык не слушался. Во рту было сухо, губы цеплялись за зубы. Он попытался поднять руку; пальцы едва сдвинулись по покрывалу. Это бессилие злило сильнее боли. Ещё недавно он мог провести день верхом после почти бессонной ночи, а сейчас даже для поворота головы приходилось собираться с силами.

Первого человека, которого удалось рассмотреть как следует, Александр знал. Старый македонянин стоял у ложа, сильнее обычного сутулясь; от виска по щеке спускался давний шрам, правое плечо было ниже левого. Имя не приходило. Лицо Александр помнил, плечо тоже. Кажется, когда-то этот человек ругался из-за сломанного ремня щита, а в другой раз смеялся, сидя по колено в малоазийской грязи; рядом тогда был ещё кто-то, молодой, с перевязанной головой. Александр перебрал в памяти Граник, потом Исс и всё равно не нашёл имени.

Старик что-то сказал. Александр не разобрал слов и напряг шею, пытаясь поднять голову. Воин заметил движение; хотел, кажется, добавить что-то ещё, но человек у двери уже тронул его за локоть. Он вышел, уступив место следующему.

После нескольких таких прощаний Александр наконец понял, зачем их впускают. Один из воинов был так молод, что он не помнил его вовсе. Другой тяжело переносил вес с ноги на ногу и, остановившись возле ложа, сказал достаточно громко, чтобы услышали у двери:

— Пусть Зевс ещё не отдаёт тебя Аиду.

Его сразу поторопили. Александр закрыл глаза. Значит, македоняне действительно пришли попрощаться.

Под веками плавал красный свет. Где-то за стеной дважды ударили в бронзу. Вавилон уже просыпался: по Евфрату шли лодки, у складов принимали зерно, храмовые служители занимались утренними приготовлениями, писцы вдавливали клинья в сырую глину. Всё это продолжалось совсем рядом, пока Александр не мог распорядиться даже тем, кого впускают в его комнату.

Последние дни вспоминались плохо: жар, ванна, чужие руки под спиной. Его несли к жертве, потому что отказаться от положенного он не захотел даже тогда, когда уже не мог идти сам. Остались дым, огонь, кровь на камне, потом снова потолок, жажда и вода по глотку.

Кто-то смочил ему губы. Александр открыл глаза и увидел Роксану. Она сидела у стены, придерживая ладонью тяжёлый живот; волосы выбились из причёски и прилипли к вискам. Обычно он замечал её раньше, чем она успевала подойти, а теперь не знал даже, как давно она здесь.

Он попробовал произнести её имя. Получился только воздух. Роксана сразу подняла голову и начала вставать, но лекарь, сидевший неподалёку, тихо остановил её жестом.

Александр попытался возразить. Из горла вышел хрип, и лекарь приблизился, приняв его за просьбу о воде. Александр сердито отвернулся.

Когда последний воин вышел, Роксана всё-таки подошла. Садилась она медленнее, чем прежде, одной рукой поддерживая живот. Александр увидел это движение и понял, что до болезни почти не замечал, насколько ей уже тяжело. Она взяла его за руку; её пальцы казались холодными только потому, что самого Александра всё ещё жгло.

— Они требовали увидеть тебя, — сказала Роксана. — У дверей уже начинали кричать.

Александр моргнул.

— Да, — сказала она после паузы. — Я тоже предпочла бы другую причину для такого единодушия македонян.

Он попытался улыбнуться.

— Не надо, — сказала Роксана. — Получается плохо.

Александр попробовал сжать её пальцы и не понял, получилось ли. За дверью ещё некоторое время переговаривались люди, затем голоса один за другим стихли в глубине дворца.

***

Ночь сохранилась отдельными ощущениями, которые плохо соединялись друг с другом: горечь на языке, свет лампы, ладонь лекаря на лбу. Иногда Александр успевал понять, где находится, прежде чем снова проваливался в сон.

Один раз за занавесью произнесли имя Пердикки, позднее — Кратера и Антипатра. Потом заговорили о храме. Александр различил Пифона, Селевка и Сераписа и после нескольких фраз понял: посланные спрашивали бога, следует ли переносить больного царя в святилище.

Он хотел спросить, какой ответ получили, но голоса оставались в нескольких шагах, а позвать людей к себе он не мог. Приходилось слушать, как они спорят, куда будут нести его ложе. В другой день такой спор закончился бы одним его приказом; теперь спорящие могли даже не знать, что он их слышит.

Через жар всплывали последние дела перед болезнью. Кратер должен был вести отпущенных ветеранов на запад. Антипатру был послан приказ прибыть к царю. На Персидском заливе готовились к походу вдоль Аравии. Александр пытался вспомнить, когда в последний раз видел Эвмена, какие письма подписал и какие гонцы успели выехать. Последовательность не складывалась, и он не знал, что из прежних распоряжений уже успело стать действием.

Под утро его начало знобить. Лекарь позвал помощников; Александра укрывали, потом снова раскрывали, давали воду, вытирали пот. Он решил, что начинается ещё один приступ жара, и некоторое время просто лежал, ожидая его. Но жар не усилился, а дышать постепенно стало легче.

Александр не поверил этому сразу. После падения с коня он всегда осторожно проверял повреждённую руку или ногу, прежде чем решить, что всё обошлось; теперь так же приходилось прислушиваться ко всему телу. Суставы ломило, пальцы дрожали, язык всё ещё казался слишком большим, но мысли перестали обрываться на каждом вдохе.

Когда он снова открыл глаза, лекарь спал у стены.

***

Свет в узких проёмах был серым. Лампа погасла; возле неё стояла плошка с остатком масла, рядом лежали ткани и чаша. Александр полежал, ожидая возвращения жара, затем согнул пальцы сначала правой, потом левой руки и попробовал глубже вдохнуть.

— Воды.

Голос оказался почти шёпотом. Лекарь не проснулся.

Александр вдохнул ещё раз; горло ободрало сухостью.

— Воды.

Человек у стены вздрогнул, открыл глаза и несколько мгновений просто смотрел на него.

— Воды, — повторил Александр.

Лекарь вскочил, задел столик и успел подхватить чашу. Немного воды выплеснулось ему на пальцы.

— Понемногу, царь.

— Тогда начинай.

Первый глоток пришлось переждать, второй прошёл легче. Александр хотел взять чашу сам, но через несколько мгновений пальцы задрожали, и лекарь забрал её обратно. Спорить Александр не стал.

— Жар?

Лекарь коснулся его лба, затем шеи.

— Слабее.

Александр прислушался к себе. Внутри больше не горело так, будто лицо держали над жаровней.

— Сегодня приносили жертву?

— За тебя — да. До рассвета.

— Кто смотрел?

Лекарь назвал жреца. Александр знал это имя.

— Что увидели?

Человек помедлил.

— Знамения сочли благоприятными.

Слово «сочли» Александр отметил, но спорить не стал.

— Пифон и Селевк вернулись?

— Ночью. Ответ из святилища получен.

— Что ответил бог?

— Не переносить тебя. Оставить здесь.

Александр закрыл глаза. После нескольких дней, когда другие решали даже, куда повернуть его ложе, такой божественный совет его вполне устраивал.

— Значит, сегодня хотя бы бог не требует от меня дороги.

Лекарь опустил глаза. Он не улыбнулся, но шутку услышал.

— Как тебя зовут?

Человек поднял голову.

— Дифил.

Александр повторил имя и спросил, кто приходил.

— Пердикка. Птолемей. Певкест. Эвмен спрашивал, можно ли принести записи.

При слове «записи» мысли наконец зацепились за привычное дело.

— Позови Эвмена.

Дифил не двинулся.

— После сна.

— Я только что проснулся.

— И уже устал.

Александр медленно повернул голову.

— Эвмена.

Дифил выдержал взгляд, затем опустил голову.

— Я передам.

— Сейчас.

Александр попытался приподняться. Комната сразу качнулась; он закрыл глаза и переждал дурноту. Сердце билось так, словно он поднялся бегом по лестнице, а не просто сдвинулся на ложе.

Дифил молчал.

— Если жар вернётся, — сказал Александр, когда смог говорить ровнее, — я снова могу остаться без голоса. Поэтому Эвмен придёт сейчас.

— Хорошо.

— Роксане скажи, что я говорил.

Дифил кивнул.

Александр понюхал собственное плечо и поморщился.

— И когда смогу сидеть, меня вымоют.

— Когда сможешь сидеть, царь.

На этом Дифил, видимо, считал спор законченным. Александр решил вернуться к нему позднее.

Когда лекарь вышел, со двора донёсся скрип колеса; кто-то кашлял в коридоре, издалека тянуло дымом утренней жертвы. Александр снова вспомнил старого воина со шрамом и всё ещё не мог назвать его по имени.

***

Эвмен вошёл без табличек и свитков. Александр заметил это сразу.

— Где записи?

Кардиец остановился возле ложа. Волосы были ещё не уложены как следует, пояс сидел криво; похоже, его действительно подняли с постели.

— У писцов.

— Я велел тебя позвать ради них.

— Ты велел меня позвать. Про записи мне передали не всё. Кроме того, сначала я хотел увидеть, способен ли ты прочитать хоть одну.

— Способен.

— Тогда завтра принесу десять.

— Сегодня.

Эвмен вздохнул. Александр слишком хорошо знал этот вздох и неожиданно обрадовался самой его привычности.

— Где Кратер?

— Последнее, что я знаю наверняка, — шёл на запад.

— Это я знаю сам. Где он сейчас?

— Не знаю.

— Антипатр выехал?

— Не знаю.

Александр нахмурился.

— Корабли?

— Работы шли.

— Какие?

— Часть знаю. Часть нужно проверить.

— Кто отвечал на посольства, пока я лежал?

Эвмен помолчал.

— На некоторые ответили по прежним решениям. Где пришлось решать новое, надо разбирать отдельно.

— Кто решал?

— Александр...

— Имя.

Эвмен посмотрел на него чуть дольше обычного.

— Я могу назвать тебе несколько имён прямо сейчас. А потом выяснится, что один человек лишь повторил твой старый приказ, другой передал слова Пердикки, а третий вообще ничего не решал, хотя двор уже считает иначе.

— Значит, выясни.

— Этим и собирался заниматься.

Александр хотел ответить резче, но горло уже саднило. Он протянул руку к воде, с первого раза промахнулся мимо чаши, со второго зацепил её за край и взял обеими руками. Эвмен не двинулся помогать, и Александр был ему за это благодарен.

— Что ты знаешь наверняка?

— Кратер не получал от тебя нового приказа после начала болезни. Старый приказ Антипатру не отменён. Работы для Аравии полностью не прекращались. Послы и гонцы приходили. Пердикка был здесь почти всё время.

Александр закрыл глаза, стараясь удержать порядок: Кратер, Антипатр, Пердикка, Аравия.

— Начни с них. И не приноси мне дворцовых слухов.

— Постараюсь пережить это ограничение.

Эвмен говорил совершенно серьёзно.

— Мне не нужна твоя осторожность, если за ней ничего нет.

— А мне не хочется назвать тебе виновного только потому, что кто-то сказал его имя громче остальных.

Они помолчали. Прежде Александр часто выдерживал такое молчание дольше собеседника и ждал, пока тот заговорит сам; теперь первым устал он. Это раздражало, тем более что Эвмен был прав.

— Хорошо. Ищи то, что можно подтвердить.

— Именно этим занимаются писцы, когда им не мешают цари с лихорадкой.

Александр оставил замечание без ответа.

— Ещё одно. Что говорили обо мне за эти дни?

— Всё.

— Эвмен.

Кардиец перестал изображать непонимание.

— Здесь люди приходили прощаться, — сказал Александр. — За дверью решали, куда нести моё тело. Если во дворце решили, что я умираю, это осталось во дворце?

Эвмен не ответил.

— Гонцы выезжали?

— Да.

— Частные люди?

— Конечно.

— Купцы?

— Разумеется.

— Послы?

Эвмен кивнул.

Александр немного помолчал.

— Сколько сообщений о моей смерти уже ушло из Вавилона?

Эвмен больше не улыбался.

— Не знаю.

— Могли уйти?

Ответ последовал не сразу.

— Могли.

Александр закрыл глаза. Для такой вести не требовались ни царская печать, ни официальный гонец: достаточно было человека, который услышал разговор у дворцовых дверей и повторил его там, где меняли лошадей или садились на судно. Кто-нибудь на западной дороге уже мог рассказывать, что царь умер, пока сам царь в Вавилоне не мог удержать чашу одной рукой.

— Найди, кто уехал, — сказал Александр.

— Найду.

Эвмен уже дошёл до двери, когда Александр окликнул его:

— И поспеши.

На этот раз кардиец ничего не ответил и вышел.

Через несколько мгновений во дворе хлопнули ворота, затем по камню простучали копыта. Александр лежал и слушал, пока звук не стих.

Глава 2. Печати

Эвмен пришёл к царским писцам затемно, когда во дворе ещё догорали ночные светильники и только у кухонь начиналось движение. В комнатах было душно. Пахло маслом, воском, старым папирусом и влажной глиной; один светильник коптил так сильно, что молодой писец у стены время от времени вытирал глаза краем хитона, но не решался погасить его до прихода старшего.

За дни болезни Александра работа не остановилась, и теперь её следы лежали на всех столах: письма, счета, восковые дощечки, таблички, переводы, копии старых распоряжений, просьбы о приёме, списки выдач. Одни связки были аккуратно помечены именем человека, который их принял. У других имелась дата, но было непонятно, по какому счёту она поставлена. Третьи выглядели безупречно, пока не начинали спрашивать, кто видел гонца и когда он действительно уехал.

Эвмен снял плащ и отдал его рабу.

— Разбуди тех, кто принимал гонцов, пока царь не говорил. И тех, кто записывал устные распоряжения. Переводчиков тоже.

Молодой писец моргнул, ещё не до конца проснувшись.

— Всех?

Эвмен посмотрел на столы.

— Если знаешь человека, который никогда не путает день, имя и собственный страх, приведи его одного. Остальных тоже буди.

Юноша не сразу понял, шутит ли он, а Эвмен уже взял ближайшее письмо.

Печать была цела, рука писца знакома. На обороте стояло имя адресата, и первые несколько мгновений всё выглядело приятно простым. Потом Эвмен обнаружил, что никто не отметил, когда письмо внесли во дворец. Старший писец, явившийся через несколько минут и затягивавший пояс на ходу, узнал человека, который принимал гонца, но тот накануне ушёл домой: заболел ребёнок.

— Не трогайте его, — сказал Эвмен. — Кто видел гонца после того, как письмо принесли?

Нашлось трое. Один уверял, что человек почти сразу сел на коня и уехал. Другой помнил, как тот ел во дворе. Третий самого гонца не видел, зато узнал коня и был уверен, что животное простояло у коновязи до вечера.

— И что писать? — спросил молодой писец.

Эвмен сначала хотел выбрать последнее свидетельство, потом посмотрел на троих и передумал.

— Их имена. И что каждый видел сам. Не то, что он теперь думает об остальном.

На одно письмо ушло почти столько же времени, сколько обычно уходило на небольшую связку.

К восходу в комнате стало тесно. Кто-то принёс ещё два светильника, хотя дневной свет уже пробивался в проёмы. Греческий писец спорил с переводчиком, привыкшим к арамейским записям, о месяце, указанном в копии. Пожилой вавилонянин явился с двумя глиняными табличками и потребовал положить их рядом со свитком расхода зерна: без них, по его словам, свиток доказывал только то, что грек хотел из него доказать. Помощник казначея, услышав это, попытался забрать сам свиток, уверяя, что тот вообще оказался здесь случайно.

Эвмен не дал ему этого сделать.

— По какому месяцу это было до новолуния? — спросил вавилонянин у грека.

— По тому, который поставил переводчик.

— Тогда ты знаешь, что поставил переводчик. Я спрашиваю, когда вышло письмо.

Грек заговорил громче.

Эвмен несколько мгновений слушал, потом забрал у него стилос и положил рядом с дощечкой.

— Дату в письме не исправлять. Рядом поставить, как её считают здесь, и имя того, кто перевёл. Если через месяц снова начнёте спорить, мне хотя бы будет кого привести за ухо.

Вавилонянин удовлетворённо кивнул. Грек пробормотал что-то об обычаях людей, которым нравится хранить хозяйственные счета на глине. Эвмен услышал, но решил, что один спор на это утро уже закончен.

Поначалу он разложил дела по трём столам. На первом — то, что дошло до адресата и было исполнено. На втором — отправленное без ответа. На третьем — всё, что ещё оставалось в Вавилоне. Первые полчаса казалось, что этого хватит.

Потом нашли письмо без ответа, по которому работы уже начались. Человек, вернувшийся накануне из Сиппара, видел их своими глазами. Следом обнаружилась запись об отправленном распоряжении, которое гонец увёз, но адресат к тому времени уже выехал навстречу царю и, возможно, письма не получил. Молодой писец держал эту дощечку в руках и переводил взгляд с одного стола на другой.

— Куда её?

Эвмен посмотрел на столы. Два писца уже использовали первый в разных смыслах, а на втором лежали три дела, о которых было известно больше, чем позволяла надпись «без ответа».

— Пока сюда, — сказал он, указав на свободный край своего стола.

Через некоторое время свободного края не осталось.

Эвмен потребовал чистые дощечки и сел. Для каждого крупного дела он велел оставлять отдельную запись: что именно было приказано, когда письмо отдали гонцу, кому оно предназначалось и что после этого стало известно. Если известие подтверждал человек, следовало писать его имя. Если не было ничего, место оставалось пустым.

Старший писец посмотрел на одну из таких пустот.

— Царь спросит, что произошло.

— Тогда ему и покажем, что этого мы не знаем.

— Ему не понравится.

— Мне тоже не нравится. Это не делает пустое место полнее.

Эвмен потёр глаза. Ночью он почти не спал, а одну и ту же строку уже прочитал трижды, прежде чем понял, что видел её час назад. Собственная усталость раздражала сильнее чужой: чужого человека можно было отослать умыться или сменить, себя — нет.

Оставалось дело, ради которого Александр и позвал его после пробуждения.

— Подними всё, что уходило из дворца в три ночи, когда царь не мог говорить, — сказал Эвмен старшему писцу. — Царские письма, счета, людей без писем, частных слуг, гонцов. Всё, о чём есть запись или человек, который видел отъезд.

Писец насторожился.

— Что искать?

— Весть о смерти царя.

Тот машинально оглянулся на дверь.

— Мы такого не посылали.

— Я очень на это надеюсь. Но Александр спрашивал не о том, что посылали мы.

Писец понял и ушёл разыскивать тех, кто дежурил у ворот, принимал лошадей или просто мог помнить людей, покидавших дворец в эти три ночи. Быстрого ответа Эвмен не ждал: частное письмо могло пройти через ворота без всякого отношения к царским писцам, а память слуги или конюха ещё предстояло отделить от того, что он услышал позднее.

Пока этим занимались другие, Эвмен вернулся к вопросам, которые Александр задал утром. Царь хотел знать, что стало с приказами, отданными до болезни. Первыми были Кратер и Антипатр: оба находились далеко от Вавилона, оба уже получили царские распоряжения, и всё, что здесь знали о них, неизбежно опаздывало на время дороги.

По Кратеру материалов оказалось много: деньги на путь ветеранов, списки отпущенных людей, старые распоряжения о движении, письмо из Киликии. Эвмен поставил рядом дату составления и день, когда письмо приняли в Вавилоне, а потом поймал себя на том, что уже мысленно передвигает Кратера дальше по дороге. Пришлось вычеркнуть собственную догадку. В письме было только одно место и одна дата.

По Антипатру сведений оказалось меньше. Приказ явиться к Александру дошёл до Македонии; подтверждения отъезда не было.

— Он тянет время, — сказал кто-то за спиной.

Эвмен обернулся.

— Кто видел?

Писец пожал плечами.

— Никто. Но все говорят.

Эвмен подвинул ему чистую дощечку.

— Напиши сверху «все». Потом перечисли их по именам.

Писец покраснел. Эвмен уже собирался отвернуться, но снова посмотрел на запись об Антипатре и убрал оттуда одно слово, которое сам только что добавил без свидетеля. После этого написал: «Последнее подтверждённое известие: остаётся в Македонии. Об отъезде сведений нет».

— Осторожно.

Пердикка стоял у края стола. Двое его людей остались в коридоре; сам он был в панцире, без шлема, будто зашёл между двумя делами и рассчитывал уйти прежде, чем его успеют задержать третьим.

— Зато можно подтвердить, — сказал Эвмен.

Пердикка протянул руку. Эвмен почти машинально накрыл дощечку ладонью. Несколько писцов сразу стали очень заняты своими записями. Эвмен заметил это и убрал руку.

— Читай. Потом положи на место.

Пердикка прочёл запись об Антипатре, затем о Кратере.

— Сколько понесёшь царю?

— Столько, сколько он выдержит.

— И выбирать будешь ты.

— Пока да.

Пердикка коснулся пальцем дощечки Антипатра.

— Если эта будет первой, Александр начнёт с того, почему Антипатр всё ещё в Македонии. Если первой будет Кратер, он сначала спросит про дорогу и ветеранов. Ни одна запись не станет от этого ложной.

Эвмен посмотрел на обе дощечки. Ему не понравилось, что Пердикка прав, и ещё меньше понравилось, что несколько писцов слышали разговор.

— Поэтому ты хочешь сам решить порядок?

— Нет. Я хочу видеть, что ты несёшь царю о старших командирах, прежде чем окажусь рядом и Александр спросит меня о том же.

— Чтобы мы случайно не принесли ему две разные истины?

Пердикка поморщился.

— Чтобы ты не принёс запись, а я — людей и дорогу, после чего оба будем доказывать, что второй говорит не о том.

Он взял дощечку Кратера и прочёл строку с числом отпущенных ветеранов.

— Вот это верно.

— Рад слышать.

— И всё равно плохо написано.

Эвмен поднял бровь.

— Их больше десяти тысяч.

— Здесь это прочтут как десять тысяч людей Кратера. А он ведёт домой людей, которым сказали, что они больше не обязаны идти в следующий поход.

Эвмен хотел ответить, что на дощечке написано «отпущенные», но понял, что утром и сам несколько раз думал о них как о людях, которыми Кратер располагает. Он взял стилос и уточнил строку.

Пердикка усмехнулся.

— Видишь. Даже писец иногда слушает.

Эвмен посмотрел на него.

— Я услышал. «Писца» можно было не добавлять.

Усмешка исчезла не сразу.

— А что мне было добавить?

— Ничего. Это иногда полезно.

Один из старших писцов опустил глаза к своей дощечке. Эвмен заметил и сам оборвал разговор.

— Кратера не надо гнать быстрее только потому, что здесь испугались, — сказал Пердикка уже без улыбки. — Он доведёт домой меньше людей, чем ему передали.

— Скажи это Александру.

— Скажу.

На Антипатре Пердикка задержался дольше.

— Он знает, что должен приехать, и знает, что Кратер ещё не занял его место. Пока так, власть у него остаётся.

— Это уже твой вывод.

— Конечно.

— Тогда при царе так и скажешь. Не заставляй меня потом искать свидетелей твоей мысли.

Пердикка хмыкнул, но спорить не стал.

Через мгновение он спросил другим тоном:

— Как Александр?

— Говорит. Быстро устаёт.

— Сердится?

Эвмен посмотрел на него.

— Значит, ты его знаешь.

Пердикка коротко усмехнулся.

— Македонян у дверей стало меньше. Один ночью обещал Зевсу быка, если царь встанет. Утром выяснил, сколько стоит бык.

Эвмен рассмеялся; от смеха сразу отозвалась боль за глазами.

Перед уходом Пердикка снова попросил показать ему записи о войсках и старших командирах до разговора с царём. Эвмен согласился, но, когда тот вышел, ещё некоторое время смотрел на добавленные слова возле числа ветеранов.

Потом подозвал двух старших писцов.

— Всё, что понесу Александру, прочитаете вы оба.

Один удивился.

— После тебя?

— После меня особенно. Если я пропустил подтверждённое известие или написал свой вывод так, будто это факт, скажете.