Чужой среди вечных

Глава 1

Пыль была цвета старой кости. Она висела в воздухе, смешиваясь с клочьями тумана, который сползал с перевала, точно грязное одеяло. Элай Блэквуд стоял на площади городка Стоун-Холлоу и чувствовал, как эта пыль оседает на его коже, смешиваясь с потом. Дилижанс, старый, с облупившейся зеленой краской, который тащили две клячи, похожие на скелеты, уже ушел, оставив его одного в центре этого места, которое даже на картах обозначалось пунктиром. Кучер, угрюмый мужик с лицом, изрезанным ветрами, только сплюнул через плечо, когда Элай спросил, когда он заберет его обратно. «Заберет, — буркнул он, — если туман рассеется и, если вы еще будете здесь». И в этом «если» было что-то такое, отчего у Элая зачесалась шея — там, где обычно начинается нервный тик.

Элаю было сорок пять, но в зеркалах он видел все пятьдесят. Жизнь — штука тяжелая, особенно для того, кто вместо того, чтобы радоваться закату, копается в грязных тайнах прошедших веков. Высокий, сутулый, с плечами, как вешалка для старого сюртука, он выглядел так, будто его сварили из железа и сухожилий, а потом забыли добавить мяса. Его лицо было вытянутым, с резкими скулами и ястребиным носом, который, казалось, вечно принюхивался к чему-то гнилому. Глаза — цвета увядшего болота, зеленые с желтизной, — сидели глубоко в глазницах, и в них плескалась такая усталость, что её можно было бы разлить по бутылкам и продавать как снотворное. Седые волосы, некогда русые, сейчас были небрежно зачесаны назад, открывая высокий лоб, на котором застыла глубокая морщина — следствие многолетнего хмурого разглядывания древних манускриптов. Одежда его была дорогой, но потрепанной: кожаный плащ, который видал не один дождь, камзол из темной шерсти с вытертыми локтями и высокие сапоги, подошвы которых он собственноручно подбивал по три раза, потому что денег на нового сапожника не было.

Он был бывшим историком и этнографом. «Бывшим» — потому что университетское начальство, которому он преподал курс о языческих ритуалах, устало от его эксцентричности. А на самом деле — потому что он сгорел. Дотла. Он потерял жену из-за своей одержимости, и это была не метафора.

Её звали Сара. Она была маленькой, светловолосой и пахла яблочным пирогом. Она пыталась вытащить его из рукописей, пыталась напомнить ему, что настоящая жизнь — в их доме, в саду, за завтраком. Но Элай тогда нашел одну старую карту, которая указывала на часовню в горах Трансильвании. Он уехал на три месяца. Когда он вернулся, Сары уже не было. Пневмония забрала её за две недели, а он даже не знал, что она больна. Он не получил ни одного письма, потому что был там, где почта не ходит. Он помнил, как стоял у её могилы, и снег валил ему за шиворот, а он держал в руках ту самую карту, за которую она заплатила своей жизнью. Он хотел сжечь её, но вместо этого спрятал. Тогда же он поклялся себе, что найдет это чертово сакральное, этот мифический центр мира, и, если оно существует, он будет ненавидеть его до самой смерти. Он стал детективом для тех, у кого больше нет ни надежды, ни денег. Он брался за дела, пахнущие смертью и мистикой, потому что циничный, умный и недоверчивый снаружи, внутри он все еще надеялся отыскать в этом мире хоть крупицу высшего смысла. Чтобы понять: зачем он убил свою жену? Или, если быть точным — он не убивал её, он просто позволил ей умереть, пока гонялся за призраками. Слабость его была в том, что он не умел останавливаться. Сила — в том, что он видел ложь там, где другие видели традиции. Он чуял её, как собака чует запах гниющего мяса под тонким слоем земли.

Дорога через перевал Черного Ворона была адом. Три дня тряски в повозке, которая скрипела так, будто ей отрывали ребра. Но это были цветочки. Ягодки начались тогда, когда они въехали в туман. Он был плотным, влажным и холодным, как дыхание могилы. Элай высунул голову из-за брезента, чтобы подышать, и чуть не заорал от неожиданности. Вдоль тропы, высеченные прямо в сером граните скал, стояли статуи. Они были высотой в человеческий рост, но неестественно вытянутые, тонкие, как спички. Их лица — если это можно было назвать лицами — были обращены к небу, а из каменных глаз текли черные подтеки. Может, это был мох, а может, слюда, которая блестела во влажном воздухе. Но выглядело это так, будто камень плакал.

— Что это? — спросил Элай у кучера, хотя знал, что тот не любит говорить.

— Плакальщики, — кратко бросил тот, не поворачивая головы. — Не смотрите на них долго, мистер. Они не любят, когда на них смотрят.

Элай, конечно же, уставился на них во все глаза. Скульптуры тянулись вдоль дороги десятками, может, сотнями. Их руки были прижаты к бокам, но пальцы неестественно вывернуты наружу. Некоторые были расколоты, некоторые покрыты мхом, но сквозь разводы грязи Элай разглядел грубую, но умелую резьбу. Это были не просто статуи. Это были люди. Точнее — их застывшая агония. Рты некоторых были открыты, и из них тоже текли черные слезы. Элай почувствовал, как дрожь пробегает по его позвоночнику. Он был историком, он знал, что такие статуи часто ставили на границах, чтобы отпугивать злых духов. Но здесь их было слишком много. И они смотрели не на дорогу, а вверх, будто ждали чего-то с небес. Или кого-то.

Городок Стоун-Холлоу оказался именно тем местом, которое он искал все десять лет. Он чувствовал это нутром. Как будто тысячи невидимых нитей, тянущихся от всех его неудач, всех его кошмаров, всех прочитанных книг, сошлись в одной точке, на этой проклятой пыльной площади.

Городок был втиснут между скал, как орех между зубов. Он был маленьким, на удивление чистым, но от него пахло чем-то древним и неживым. Дома из грубого камня и почерневшего дерева лепились друг к другу, образуя кривые улочки, которые уходили вверх, к горе. Гора нависала над городком, как спящий великан, и её темные склоны были покрыты чахлым лесом. Тени от облаков ползли по склонам, меняя очертания, и казалось, что сама гора дышит. Воздух был спертым, с привкусом сырой земли и старого дыма. Здесь, казалось, не было ничего от большого мира, расположенного за перевалом мира. Только лошадиные повозки и редкие керосиновые фонари, которые уже начали зажигать, хотя день еще не полностью сдался темноте.

В центре площади стояла Ратуша. Это было массивное здание из серого камня, с остроконечной башней, напоминающей палец, указующий на небо. Окна ратуши были узкими, бойницами, и в них не горел свет. Дверь была массивной, обитой железом, но покосилась на одну петлю, создавая ощущение, что её никто не открывал уже столетие. На башне висели часы. Они были старыми, с позолоченными стрелками, которые давно потускнели до цвета медного пятака. Стрелки застыли на отметке 3:33. Элай остановился и посмотрел на них, ожидая, что они дернутся или хотя бы дрогнут. Ничего. Они стояли мертво, как рыба, выброшенная на берег. Циферблат был треснут, словно кто-то целился из рогатки, но не попал, а просто оставил паутину мелких сколов. Под часами, на стене, было выбито какое-то число, но оно стерлось от времени. Элай подумал: «Три тридцать три — это возможно что-то означает. Полночь для тех, кто не спит, и рассвет для тех, кто уже умер». И эту мысль он прогнал, потому что она была глупой и поэтичной, а он ненавидел поэзию после того, как жена читала ему стихи по вечерам, а он делал вид, что слушает, хотя видел перед собой только древние карты.

Он перевел взгляд на другие здания. Рядом с Ратушей стояла старая церковь, но без креста. Вместо креста на ее шпиле красовался какой-то странный символ — круг, перечеркнутый диагональной линией. Элай нахмурился. В его богатом архиве символов этого не было. Или он просто не помнил? Рядом с церковью обнаружилась кузница, но она была закрыта, и из трубы не валил дым. А еще дальше, в конце главной улицы, он увидел Гостиницу «Вечерняя Звезда». Именно туда он и направился.

Гостиница была двухэтажной, с покосившимся крыльцом, на котором стояло пустое кресло-качалка. Оно качалось само по себе, хотя ветра не было. Элай остановился на секунду, разглядывая это кресло, и когда оно дернулось в очередной раз, он отметил про себя: «Просто инерция. Просто ветер». Но ветра не было. Он сглотнул и толкнул дверь.

Внутри было полутемно. Пахло воском, старой древесиной и чесноком. Это была не просто гостиница, но ещё и трактир. Несколько грубых деревянных столов, стойка, за которой стояла женщина, и небольшой камин, в котором весело потрескивал огонь, разгоняя сырость. За столами сидели несколько человек, но они даже не подняли голов. Они смотрели в свои кружки, и Элаю показалось, что они не дышат. Просто сидят, как статуи Плакальщиков, только в одежде.

— Заходите, заходите, мил человек, — раздался голос, ломкий и звонкий, как стекло. — Небось продрогли в дороге? У нас тут сыро, но у огня вас отогреем.

Элай подошел к стойке. Женщину, которая его приветствовала, звали Тессой. Она была высокой, под стать ему, но крепкой, как кузнечный мех. Роскошное тело, которое могло бы принадлежать молодой женщине, но ей было за сорок. Кожа её была смуглой, глаза — ярко-голубыми, что смотрелось странно на лице, где вокруг губ уже залегали глубокие морщины. Она казалась человеком, который много смеется, но глаза её были серьезными. Темные волосы были собраны в тугой пучок на затылке, но несколько непокорных прядей выбивались, обрамляя лицо. Она улыбнулась Элаю, и улыбка у неё была широкая, с ямочками на щеках. Она была похожа на доброго, толстого кота, который только что поймал мышь и пришел похвастаться.

— Как вас зовут, — поинтересовалась она.

— Элай Блэквуд — я из большого города.

— А с какой целью вы у нас?

— Я искатель древностей и их секретов, — не стал скрывать Элай

— Ну или что-то вроде того, — буркнул Элай, снимая плащ и вешая его на крючок. — У вас есть комната?

— О, конечно! — Тесса засуетилась, вытаскивая из-под стойки большую книгу с записями. — У нас много комнат. Редко кто останавливается. В основном проездом. Но сейчас межсезонье, туманы, так что... гостей совсем мало.

Элай осмотрел трактир. На стене висела карта местности, которая выглядела древнее, чем он сам. За стойкой стоял шкаф с посудой, и все чашки были разбиты, но склеены — аккуратные трещины, как паутина, охватывали каждую. Элай подумал, что это либо очень плохой хозяин, либо очень бережливый. Он заказал поесть. Тесса подала ему тарелку с темным ржаным хлебом и миску похлебки, в которой плавали какие-то коренья и зелень, но ни кусочка мяса.

— У вас проблемы с поставками? — спросил Элай, помешивая ложкой густую жижу. — Свинина, говядина — в городе не водится?

Тесса на секунду замерла, но тут же широко улыбнулась, пряча мимолетное замешательство.

— Скотину мы не держим, мистер Блэквуд. Земля у нас каменистая, не родит. Да и мясо нам издалека возят, дорого. Вот и питаемся тем, что гора дает. Грибы, корешки, травы. Но вы не бойтесь, сытно. С голоду не помрете.

Элай кивнул. Он слишком хорошо знал вкус голода, чтобы спорить. Вся его жизнь была голодной. И не только по еде. Он отпил из кружки. Вода была странной — холодной, с металлическим привкусом. Будто в ней растворили старую монету.

Пока он ел, Тесса села напротив него, поставив локти на стол. Она была любопытной, как сорока. Глаза её блестели, и она буквально пожирала Элая взглядом, пытаясь считать с его лица все тайны мира.

— Скучно у нас, — сказала она, вздыхая. — Вы же понимаете, маленький городок. Все друг про друга все знают. А вы — из большого города. Наверняка у вас есть, что рассказать. Вы ведь где только не были? Я слышала, что такие люди как вы, бывают даже в Египте. Там правда пирамиды? А мумии? Они встают по ночам?

Элай улыбнулся, но улыбка была кривой.

— Пирамиды — это просто сложенные камни, миссис Тесса. Мумии... они не встают. Люди встают. И они намного страшнее любых мумий.

— Ой, да вы, я вижу, человек бывалый, — защебетала она. — И чего же вас к нам занесло? Вы говорили, что ищете старые легенды. А у нас их много. Вон, старики говорят, что в горе живут духи. А в лесу, за перевалом, люди иногда пропадают. Как уйдут за грибами и нет их. А потом находят... ну, вы же понимаете.

— Находят что? — насторожился Элай, отложив ложку.

— Вещи, — таинственно сказала Тесса, понижая голос до шепота. — Пустые ботинки. Или шляпу. А человека нет. Как будто растворился. Говорят, это Лестница виновата.

Элай внутренне замер. «Лестница». Слово, которое он искал десять лет, прозвучало в устах этой простой женщины так обыденно, как если бы она говорила о погоде.

— Что за лестница? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал беспечно.

Тесса оглянулась по сторонам, понимая, что сболтнула лишнего, затем осмотрелась, будто проверяя, не подслушивает ли кто. В трактире было тихо. Посетители, тени в углах, не двигались.

— Есть у нас тут одна старая легенда в городке, мистер Блэквуд. Досталась от прадедов, наверное. Говорят, давным-давно, когда скалы тут были мягкими как воск, к нам пришел человек. Не знаю, пророк или святой, а может демон. И он ушел в гору. Он вырубил в ней ступени, каким-то светящимся инструментом. Лестницу. И сказал нашим предкам: «Тот, кто найдет эту лестницу, поднимется к самой сути. Обретет истинный дар. Увидит то, что сокрыто за завесой». Но она не для всех. Говорят, эта лестница то исчезает, то появляется. Кто ее ищет — тот с ума сходит, если недостоин. А кто найдет... ну, счастливчиков мы не видели, — она горько усмехнулась. — Только пропавшие вещи.

Элай почувствовал, как сердце начинает биться быстрее.

— Красивая история, — сказал он как можно равнодушнее, хотя внутри все кипело.

После ужина Элай поднялся на второй этаж. Тесса дала ему ключ от комнаты — массивную железяку, которая весила полфунта. Номер был маленьким, с низким потолком и одним узким окном, выходившим на площадь. Там стояла узкая кровать с продавленным матрасом, ночной столик, стул и маленький комод с зеркалом. С потолка свисала масляная лампа, она отбрасывала длинные, пляшущие тени. Элай поставил свой саквояж на стул, аккуратно разложил вещи: сменное белье, бритвенный прибор, и, самое главное, дневник.

Он сел на скрипучую кровать, взял дневник в руки. Кожаный переплет был стерт до блеска, углы замяты. Он открыл его на последней странице. Там было всего одно предложение, выведенное четким, почти каллиграфическим почерком, который так не вязался с его обычными каракулями: «Я найду лестницу к тайне или умру».

Элай закрыл глаза. Он провел пальцем по чернилам. Это была не просто запись. Это была клятва. Мантра, которую он повторял каждый раз, когда отчаяние подступало к горлу. Он сделал её для себя. Тайна, которая принадлежит только ему. Никто не знает об этих словах. Он приехал сюда, чтобы найти эту лестницу, потому что, достигнув вершины — где бы она ни была — он сможет или обрести смысл, или, по крайней мере, поставить точку. Покончить с этой вечной гонкой и обрести такой ему нужный покой.

Он вспомнил ту старую легенду, которую он услышал тогда, в прокуренной кофейне Стамбула. Бородатый старик с глазами, в которых плескалось безумие, дергал его за рукав и шептал: «Господин, господин, ты ищешь правду? Правда не в книгах. Правда на горе. Есть место, где камни плачут, а время стоит. Там, где лестница уходит в скалу, как лезвие ножа. Тот, кто поднимется по ней до конца, станет... всем. Или никем. Но он точно увидит, что скрыто». Тогда Элай рассмеялся и дал старику монету. Но ночью он не спал, обдумывая каждое слово. Теперь, спустя десятилетие, он понял, что старик говорил именно об этом месте.

Он подошел к окну и отодвинул занавеску. На площади было пусто. Только туман стелился по земле, как живая субстанция. И он увидел их. Дети. Шесть или семь маленьких фигурок. Они играли в странную игру. Они становились в круг, один из них падал на землю и замирал, раскинув руки, как распятый. Остальные стояли вокруг него, молча, опустив головы. Потом тот, кто лежал, резко вскакивал, встряхивал головой, и все начинали бегать по кругу, издавая какой-то высокий, монотонный звук.

Элай вздрогнул. «Умирают и воскресают», — пронеслось у него в голове. Они имитировали падение. Это было неестественно, неправильно. Обычные дети играют в салки, а не в похороны. Он отвел взгляд, и в этот момент ему показалось, что в каждом окне напротив мелькнула чья-то фигура. Занавески дернулись, словно за ними кто-то стоял и наблюдал. За ним. За приезжим.

Элай отступил от окна. Его сердце колотилось. Он полез в карман, достал свои карманные часы — старые, швейцарские, которые он носил с собой двадцать лет. Он щелкнул крышкой. Секундная стрелка дернулась, застыла и.… остановилась. Она показывала 3:33. Точно, как часы на ратуше.

«Сломались», — подумал он первым делом, и начал заводить механизм. Пружина крутилась туго, он чувствовал сопротивление, как всегда. Но стрелки не двигались. Они были мертвы. Он поднес часы к уху. Никакого тиканья. Только глухое молчание, которого раньше никогда не было.

Он снова взглянул на улицу. Туман сгущался. Он был серым, как пепел. Городок будто затаил дыхание. И Элай понял одну страшную вещь, которая пришла не как догадка, а как холодное знание: дело не в часах. Дело в этом месте. Время здесь текло иначе, или не текло вовсе. Оно стояло на месте, застыло, как та смола в янтаре, которая заживо хоронит насекомых.

Он сел на кровать, обхватив голову руками. Он должен быть предельно осторожным. Этот городок, эти статуи, эта Лестница — все это было приманкой. Или ловушкой. Но отступать он не мог. Каждый нерв его тела кричал об опасности, но внутри, в том самом тихом пламени, которое горело уже десять лет, жила другая мысль: «Наконец-то. Я почти пришел».

Он решил завтра с утра осмотреть город. Но сначала он дотошно запишет все свои впечатления, чтобы не поддаться иллюзиям. Он был слишком умен, чтобы поддаваться панике, и слишком глуп, чтобы уехать. Элай Блэквуд выдохнул, лег в кровать, не раздеваясь, и уставился в треснувший потолок. Он чувствовал взгляды из каждого окна. Он слышал, как дети на площади затихли, и только ветер — которого не было — завывал за стеной, имитируя чей-то далекий плач.

Глава 2

Элай Блэквуд не спал. Точнее, он провалился в то пограничное состояние, которое называют дремотой, когда мозг продолжает работать, фиксируя каждый шорох. Сон был колючим и беспокойным, как шерстяное одеяло, которым его укрыла Тесса. Ему снились статуи — они шевелились, поворачивали свои каменные головы, и черные слезы текли по их лицам, собираясь в лужи на полу его комнаты. Он проснулся в холодном поту, когда сквозь щели в ставнях пробился тусклый, молочный свет утра.

Утро в Стоун-Холлоу оказалось серым и липким. Туман не рассеялся, а лишь поднялся чуть выше, превратив городок в аквариум с мутной водой. Элай умылся из медного таза, чувствуя, как металлический привкус воды въедается в кожу. Он побрился — тщательно, потому что привык выглядеть прилично, даже когда его душа напоминала выжженное поле, — и спустился вниз.

Тесса уже хлопотала у стойки. Завтрак был тем же, что и ужин: хлеб, похлебка, травяной чай, который горчил и обжигал горло. Элай ел молча, но чувствовал на себе взгляд трактирщицы. Она переминалась с ноги на ногу, теребя край передника, явно ожидая, когда он заговорит.

— Ну как вам ночевалось, мистер Блэквуд? — спросила она наконец, подливая ему в кружку еще отвратительной бурды.

— Как-то не очень, — честно ответил Элай. — Тихо и сыро.

Тесса хихикнула, но смех её был нервным, как у курицы, увидевшей лису.

— Скажу я вам, мистер Блэквуд... Вы, как поедите, сходили бы в ратушу. К нашему главе, Аарону. Он любит знакомиться с гостями. Это у нас такое... правило, что ли. Все чужаки, которые сюда заезжают, должны засвидетельствовать почтение.

Элай поднял бровь. Это звучало как-то по феодальному, будто он попал в средневековье, где сеньор требует оммаж от каждого проезжего.

— А если я откажусь? — спросил он, пробуя чай.

Тесса замялась, и в её глазах мелькнула такая искренняя тревога, что Элаю стало не по себе.

— Лучше не отказываться, мистер. Аарон Вейн — человек серьезный. Он заботится о нашем городке. И если вы в нем не представитесь... ну, могут возникнуть неудобства. Двери могут закрыться перед вами, или еще что-нибудь.

Элай усмехнулся. Угрозы, замаскированные под заботу. Он знал этот прием. Власть всегда прячется за улыбкой. Но он не был тем человеком, кто бежит от проблем. Напротив, он шел на них с мрачным упорством охотника.

— Хорошо, миссис Тесса, — сказал он, поднимаясь и надевая плащ. — Передайте вашему Аарону, что я приду. Посмотрим, что за птица этот ваш глава.

Ратуша с близкого расстояния выглядела еще более зловещей. Камень, из которого она была сложена, казался неестественно темным, будто впитал в себя всю сырость столетий. Дверь, та самая, покосившаяся, со скрипом отворилась, когда Элай толкнул её. Его встретил запах ладана и старой бумаги. Внутри было темно и пусто, и только в конце длинного коридора горела свеча, отбрасывая пляшущий оранжевый круг на потертый деревянный пол.

Элай пошел на свет. Его шаги гулко разносились по коридору, и он чувствовал себя пилигримом, входящим в храм, где его ждет не божество, а нечто пострашнее.

Дверь в кабинет мэра была приоткрыта. Элай толкнул её и вошел.

Кабинет был просторным, с высоким потолком и огромными окнами, которые, впрочем, почти не пропускали света из-за мутных стекол. Вдоль стен стояли шкафы, забитые книгами в кожаных переплетах. В центре комнаты находился массивный дубовый стол, за которым сидел мужчина.

Аарон Вейн поднялся ему навстречу. Он выглядел лет на сорок, хотя внешность его была обманчиво юной. В нем чувствовалась порода — тонкие черты лица, бледная, почти прозрачная кожа, и высокий лоб философа. Его волосы, черные, с легкой проседью у висков, были зачесаны назад, открывая лицо, которое можно было бы назвать красивым, если бы не его глаза. Глаза Аарона были светло-серыми, почти стальными, и они смотрели так, будто видели не Элая, а его скелет, его грехи, его тайны. Он улыбался, и улыбка его была широкой, дружелюбной, с обнажением ровных белых зубов, но Элай знал этот тип улыбок. Так улыбаются палачи, желающие казаться добрыми.

— Мистер Блэквуд! — воскликнул Аарон, обходя стол и протягивая руку. Его голос оказался удивительно мелодичным, текучим, как мед. — Наконец-то! Я слышал, что вы прибыли вчера, и уже хотел послать за вами. Добро пожаловать в Стоун-Холлоу! Как вам наш скромный уголок?

Элай пожал протянутую руку. Рука была сухой и горячей, как у человека с лихорадкой.

— Сыровато, — ответил Элай сдержанно. — Но красиво. Горы впечатляют.

— О, горы! — Аарон вздохнул, будто речь шла о возлюбленной. — Наша гордость, наша защита. Они смотрят на нас, мистер Блэквуд, и мы смотрим на них. И знаете, я уверен, что они нас любят.

Он подвел Элая к креслу, жестом предлагая сесть. На столе стояла графин с темной жидкостью и два бокала. Аарон разлил вино, и его терпкий запах заполнил комнату. Он подал бокал Элаю.

— Местное, — сказал он с гордостью. — Из винограда, который растет на южных склонах. Маленький секрет нашего города. Попробуйте.

Элай поднес бокал к губам и сделал глоток. И чуть не поморщился. Вместо вина он проглотил уксус — кислый, резкий, обжигающий горло. Он с трудом подавил рефлекс выплюнуть и, сглотнув, поставил бокал на стол.

— Пикантное, — сказал он нейтрально. — С характером.

Аарон усмехнулся, и в его глазах мелькнула насмешка. Он знал, что вино — дрянь, и хотел посмотреть на реакцию. Элай не дал ему удовольствия.

— Так что привело вас в наши края? — спросил Аарон, откидываясь на спинку кресла и пристально глядя на гостя. — Слухи о невиданных красотах? Или что-то более серьезное?

Элай чувствовал, что его проверяют. Каждый вопрос был зазубренной стрелой, выпущенной с лёгкой небрежностью. Аарон не просто любопытствовал — он сканировал его, искал слабые места.

— Я историк, — сказал Элай, выбрав безопасную правду. — И этнограф. Я собираю старые легенды. В этом регионе, как мне сказали, их много.

— Легенды? — Аарон приподнял бровь, и его улыбка стала чуть шире. — Ах, легенды! Да, мы богаты ими. Но ведь легенды — это всего лишь сказки для детей, не так ли?

— Сказки — это самый короткий путь к правде, — парировал Элай. — Как сказал один мудрец, в каждой легенде есть зерно истины.

Аарон кивнул, и Элай заметил, как на его пальце блеснуло кольцо. Но сейчас он отвлекся на слова главы города.

— Истина, — протянул Аарон. — А что есть истина, мистер Блэквуд? Наука? Или вера? Или, может быть, то, что мы выбираем считать истиной? У нас, в Стоун-Холлоу, есть свои истины. Мы живем по старым правилам. Правилам, которые нам оставили предки.

Он поднялся, подошел к стене, где висела медная табличка. Она была размером с книгу, массивная, с выгравированными буквами, которые поблескивали в свете свечи. Надпись гласила: