Счастье, которому не учат...

Глава 10. Будни радостей и печалей

Золотая осень неторопливо шагала по карельской земле, направо и налево раскидывая янтарно-красную листву, заботливо покрывая землю цветным ковром. Воздух, холодный по утрам, был выткан из лучей солнца и паутины.

Весь сентябрь Яна с радостью бежала в школу: там было для неё всё новое и доселе незнакомое. За партой сидела тихо, внимательно слушая Ирину Алексеевну.

Учительница жила в том же районе, в Су. Семью Трифоновых знала и удивилась: оказывается, её ученица читает и посещает библиотеку. Для многодетных семей, где родители не совсем ответственные, это было скорее исключение.

Класс ей достался тот ещё: сообразительных детей было мало, а вот тугодумов — почти половина. Но и не с такими приходилось сталкиваться Ирине Алексеевне, поэтому она не робела. Учительский опыт имелся, желание работать не иссякало. Педагог знала, что научит писать и читать каждого, а кому надо — поправит дисциплину.

Сегодня после четвёртого урока Ирина Алексеевна наградила бумажными медалями самых старательных учеников месяца.

Яна спустилась на первый этаж школы и остановилась перед зеркалом гардероба. Мимо толкались ученики, торопились домой. Она взглянула на своё отражение с медалью. «А я красивая!» — с удивлением подумала девчушка. Ей понравились зелёные глаза, которые смотрели задумчиво и открыто.

Взгляд упал на медаль. «Интересно… Оказывается, это волнительно и приятно, когда тебя хвалят. Но как будто не меня, это не я…», — Яна запуталась в мыслях и пошла за пальто.

Домой возвращалась, радостно подскакивая по деревянному тротуару и смело улыбаясь редким прохожим. Под ногами шуршали ярко-оранжевые листья клёнов, словно нашёптывая друг другу новости. Трепетали при лёгком дуновении ветра в красных платьях осины. Светило солнце, подмигивая девочке лучами сквозь ещё не облетевшую листву.

На фартуке красовалась, прикрепленная тонкой иглой, медаль из картона, где красиво красным фломастером выведено: «За усердие в учёбе Яне Трифоновой». Девочка торопилась рассказать маме о первых, неожиданных успехах. Запыхавшись, остановилась расстегнуть пальто. Крутанулась вокруг себя и перекинула портфель из одной руки в другую. К дому уже подходила спокойно.

— Мама, мамочка! Смотри, что у меня! — Яна распахнула пальто.

— Что? — Татьяна нехотя отвлеклась от стирки.

— А где моя медаль? — растерянная и обомлевшая, девочка смотрела на иголочку слева на фартуке. — Я её потеряла…

Яна провела рукой по месту, где совсем недавно находилась её первая награда.

— Ну что там у тебя? — раздражённо переспросила мама, распрямляя спину и вытирая пот со лба тыльной стороной ладони.

— Меня наградили за прилежную учебу, но, кажется, я потеряла медаль по дороге, — горло сжало, в глазах защипало.

Промелькнула мысль: «Надо вернуться, поискать, может, лежит моя медаль на тротуаре». Яна стояла, переминаясь с ноги на ногу, и стеклянный взгляд мамы, сжатые губы и заострённый нос говорили: «Брось, пустое, ну потеряла и потеряла».

Яна быстро сняла пальто, обувь и отправилась в дальнюю комнату. Радость улетучилась.

Татьяна вернулась к стирке, пробормотав:

— Ну, наградили и наградили, — она думала, у кого занять денег, чтобы дотянуть до получки. — Сходи на колонку за водой, мне полоскать надо! Да глянь, где там Колька гуляет! — крикнула в комнату, продолжая с нажимом шоркать постельное белье на доске.

Дочь успела всплакнуть, когда услышала недовольный окрик матери. Вытерла ладошками слёзы и решила никому не рассказывать о своей маленькой награде и её горькой потере.

До самого вечера Яна носилась с сусовскими девчонками и мальчишками на улице. Играли в лапту. Она уже совсем забыла о своей первой в жизни награде. Вернее, старалась не думать. Усталая возвращалась домой.

На кухне, подбоченясь, у плиты стояла мама и живо что-то рассказывала сестрам. Ситцевый платок, завязанный сзади, открывал первые морщинки на лбу. Взгляд с задоринкой говорил, что привычная озабоченность ушла, есть чем накормить семью сегодня. Маринка с Любой сидели за круглым столом и внимательно слушали маму.

— А-а-а, медалистка явилась! — Татьяна насмешливо обратилась к младшей дочери.

Сёстры обернулись, а Яна засмущалась.

— Садись за стол, ешь, — и продолжила рассказ. — Вот так мы и жили. В школу за пятнадцать километров пешком ходили. Осенью — в дожди, зимой — в морозы. Обуви не было: в залатанных, перелатанных валенках. Бывало, шагаешь, а снег набивается в дыры. А что делать? Учиться надо. Восьмилетку с горем пополам закончила.

Пришла раз учительница, жаловаться: «У вашей дочери из оценок одни колы. По сочинению — кол, по математике — кол, по ботанике — кол». А мамка весело отвечает: «Ну что ж, значит, забор богатый поставим из колов-то».

Видя, как девочки прыснули со смеху, Татьяна и сама рассмеялась.

— Мама, а не страшно зимой по лесу идти? А волки? — Яна уже сидела за круглым столом, покрытым изношенной клеёнкой.

— Ну, страшно, не страшно, а куда деваться? — Она поставила перед дочкой тарелку с картошкой в мундире и маканку из густо порезанного лука с солью, заправленную пахучим растительным маслом.

Держа буханку чёрного хлеба на весу, отрезала ломоть.

— Страшно мне было, когда ты чуть не утонула в бочке с ледяной водой!

— Как?! — воскликнула Маринка.

Она сидела на деревянной скамье, сколоченной отцом, рядом с Яной, в выцветшем халате и с неизменными двумя косичками. Стала нервно их теребить от мысли, что ее сестрёнки могло не оказаться сейчас рядом.

— Стирала вот тут у плиты в ванне, а рядом бачок — полнёшенький почти ледяной воды, — мама девочек махнула головой в сторону алюминиевого бака, что стоял рядом с наполненными водой вёдрами.

— Тебе, Яна, и года ещё не было. Только ползать научилась, да вставала на ноги, держась за что-нибудь. Вот рядом у бачка и ползала. Я закинула на верёвку пелёнку, и будто кто толкнул сзади. Татьяна говорила быстро, жестикулируя руками и глядя на одну Яну.

— Обернулась, глядь, а из бочки только ножки кверху торчат.

— Мама! Она же могла захлебнуться! — Люба, старшая сестра, испуганно глядела то на маму, то на Яну, которую жалела.

Люба училась в восьмом классе и считала себя взрослой. Голову её украшали каштановые волосы, распущенные по плечам. Ростом Люба была высокая не по годам, и мечтала только об одном: скорее уехать из дому.

Татьяна, взбудораженная воспоминанием, теперь уже смотрела на старшую.

— Я и говорю: вот где страшно мне стало. А ты про волков спрашиваешь. Да у меня от страха у самой чуть ноги не отнялись. Да, видно, ангел спас тебя, — ласково глянула Татьяна на младшую дочь. — Может, теперь счастливая будешь.

Яна слушала о своём спасении, затаив дыхание. Её сердце затрепетало от странного чувства: будто этот ангел и вправду где-то рядом — невидимый, но живой.

В дверях появился хмурый отец. Вернулся с дневной смены. Оглядел детей и мать усталым взглядом. Татьяна тут же скомандовала дочкам:

— Ну, шагайте в комнату, отца кормить очередь подошла.

Отец семейства, Костя, работал в котельной посменно. После запойных дней его со стройки уволили, и теперь о получении благоустроенного жилья можно было забыть. Кормить и одевать семью всё равно надо было, поэтому он устроился в кочегарку. Мускулистый, жилистый, работы Костя не боялся, ловко закидывал уголь в топку, не жалея спины. Вместе с этим копилось и напряжение от мыслей: «Не загуляет ли Татьяна?» Снова водка помогала расслабиться и забыться. После запоев внутри становилось муторно и стыдно. Через год пойдёт в школу младший сын, а старший Валентин вернется из армии. Этой осенью с горем пополам девчонок в школу собрали. Думал обратиться за материальной помощью в местком, да стыдно. У людей в глазах вопрос написан: «Как же вы получку пропиваете, а потом просите помощь?» Злился на Татьяну: то работает, то нет. Одно подспорье — сбор ягод. «Завтра мне в ночную смену, с утра можно и в лес за ягодами сходить, а дети помогут», — размышлял Костя.

— Надо за брусникой идти, — словно угадала мысли мужа Татьяна.

— Ну, значит, пойдём, — Костя неторопливо отмывал угольные руки под умывальником.

Сентябрьское утро заглянуло к Трифоновым в окна осенними лучами солнца. Квартиру протапливали раз в день, но к утру тепло расходилось сквозь щели в окнах и полах. Дети сладко спали под тонкими солдатскими одеялами. У кого-то сверху лежал отцов бушлат. Старшая Люба, как обычно, не ночевала дома. Она уходила вечером и возвращалась после школы или оставалась ещё на одну ночь у подруги.

Яна вставала безоговорочно на окрик матери, Маринка кочевряжилась, повторяла своё «не хочу», но спустя какое-то время поднималась и она. Сегодня всей семьёй они шли в лес за брусникой, потому что не на что жить. А бруснику можно продать у поезда или на трассе, и дотянуть до аванса отца. Так говорила мама. Тихой Яне всё было ясно и понятно. Да и в лесу ей нравилось бывать. Там особенный воздух, вкусные ягоды и рядом папа — молчаливый, но, главное, трезвый. С ним не страшно заблудиться, он умеет ориентироваться по солнцу. Папа научил её разбираться в съедобных грибах. Подберёзовики, красноголовики — самые красивые, а ещё розовые, с прорисованными кольцами, волнушки, что растут семейством.

Багряную бруснику Яна старательно собирала в бидончик. Целыми пригоршнями покрывала сначала дно, потом до середины посудины, и, наконец, целёхонький трёхлитровый бидончик относила отцу, а тот ссыпал ягоду в деревянный каталаз на широких ремнях.

Ягод приносили много, и дружно чистили. Вечером мама ходила продавать спелую бруснику на вокзал к поезду и брала с собой младшую дочь. Затем отоваривались в продуктовом магазине, где покупала Яне вкусную, сладкую булочку.

Сёстры знали: может быть и по-другому. Вырученные с продажи ягод деньги уйдут на алкоголь. Они не раз пытались просить родителей не пить, но кто их слушал?

Глава 11. Печенье

Небо ежедневно хмурилось, а ветер гнал тяжёлые, свинцовые тучи, из которых затяжные дожди бесконечно барабанили по серым шиферным крышам бараков. Мутные лужи на улочках Сусовского района пузырились и увеличивались в размерах.

Яна перепрыгивала маленькие и шла по краю больших, изредка наклоняясь и собирая приглянувшиеся камешки. Её резиновые сапоги предательски протекали, а так хотелось измерить глубину лужи, зайти на середину и, двигая ногой к берегу, направлять волны. Тогда девочка стала глазами искать плоские камни и пробовать кидать их блинчиками. Она вспомнила, как летом отец на озере запускал плоские голыши, и они, едва касаясь водной глади, тут же отскакивали дальше. Попробовала раз, другой — камни тонули. Тут же, поймав себя на мысли, что мама ждёт её из магазина, скорее побежала выполнять поручение.

Открыв тяжёлую железную дверь, Яна вдохнула запах свежего, тёплого хлеба. Сглотнула слюну, встала в очередь. Продавщица тётя Зина, небольшого роста, в белом колпаке, с подкрашенными губами, бойко отпускала товар, одновременно разговаривая с покупателями. Она ловко касалась деревянных косточек на счётах, быстро взвешивала на весах крупу и со словами: «Следующий!» — равнодушно отворачивалась от собеседника. Девочка, продвигаясь за всеми, уловила запах чего-то вкусного, ванильно-сладкого. Перед глазами оказалось выложенное в форме медальонов шероховатое, золотисто-коричневое овсяное печенье. Его манящий запах густо исходил от коробки. Яна чуть задержала дыхание, словно пытаясь насытиться им.

Она знала, что в день зарплаты или «получки», как она слышала в семье, отец иногда покупает кулёк батончиков или печенья. Но на их ораву, как он выражался, нужен был вагон сладостей. «Да и когда эта получка?» — грустно подумала девчушка, вдыхая пряный, ароматный запах и с любопытством разглядывая продукты.

В магазине всего полно. Рядом с печеньем коробки с конфетами: в жёлтых фантиках — ириски, в ярких, шелестящих — шоколадные конфеты, батончики, карамель. А вот большой квадрат жёлтого, блестящего боками, сливочного масла.

Масло в семье тоже появлялось редко. Хранили его в банке с подсоленной водой, холодильника в семье не было. Намажешь на белый, душистый хлеб с хрустящей корочкой — вкуснотища!

— Что тебе? — продавщица в упор посмотрела на Яну.

А она, поглощённая мыслями о булке с маслом, не заметила, как подошла её очередь. Сжимая в кулаке пятнадцатикопеечную монету, робко произнесла:

— Мне буханку чёрного.

И положила на блюдце запотевшую мелочь.

Тетя Зина быстро подала буханку.

— Следующий, — бросила копейку сдачи на блюдце.

Обратно шагала не торопясь, откусывая мягкую тёплую корку хлеба и представляя, что во рту тает сладкое овсяное печенье. Обогнав соседа, старшеклассника с открытой сумкой за плечами, из которой торчали учебники, Яна радостно подумала: «Завтра в школу, ура!»

Во втором классе Яна Трифонова стала оставаться в продлёнке — там дополнительно кормили. Она первая справлялась с заданными уроками, а потом помогала остальным. Затем дети выходили на прогулку вместе с учителем.

Однажды Яна с одноклассницей Аней вернулась в пустой класс. Свежий ветер врывался через приоткрытые окна. Пахло мелом. На партах было пусто, ручки, тетради и учебники убраны в портфели. Аня обернулась, ее широкое лицо с полными губами и лукаво прищуренными глазами светилось призывной улыбкой:

— А давай посмотрим, что у кого в портфелях!

— Давай, — пожала плечами Яна, подумав, что они же только заглянут в портфель, наверное, так можно.

Аня первая открыла чужой синий ранец:

— Ну, тут ничего интересного.

Открыла соседний, весело поглядывая на соучастницу. Яна сомневалась, но всё же последовала примеру одноклассницы и потянулась к металлическим застёжкам. Она уловила знакомый запах, тот, который почувствовала вчера в магазине. Запах был таким ярким, что девочке показалось, будто она снова стоит у прилавка и вдыхает аромат сладости.

Из бумажного кулька по дну портфеля рассыпалась часть овсяного печенья. Там же лежал пенал, два учебника и тетради. Рука сама потянулась за лакомством. Яна отломила маленький кусочек и сунула его в рот. Сладость разлилась по языку мгновенной радостью:

— Как вкусно! — теперь уже Яна смотрела на Аню.

Та быстро оказалась рядом. Они мигом съели всё печенье, что лежало в портфеле, и вернулись на прогулку.

Конечно, пропажа обнаружилась, и всё быстро выяснилось. Яна впервые услышала в свой адрес слово «воровка». Возвращалась домой грустная, вяло тащила портфель. Домашним решила не рассказывать, зная, что будет ещё горше услышать насмешки.

На следующий день в конце урока Ирина Алексеевна вызвала Яну к столу и спокойным голосом потребовала рассказать о вчерашнем. Девочка понуро подошла. В классе повисла гнетущая тишина: кто-то с задней парты хихикнул, кто-то смотрел в упор, а кто-то отвёл глаза. Она переминалась с ноги на ногу и глядела в пол. Щёки горели от стыда. В горле стоял ком, руки вспотели, голос дрожал.

Когда Яна, запинаясь, рассказывала, Ирина Алексеевна, вырезая ножницами трафареты, с нажимом спрашивала:

— А потом? Что дальше?

И ученица тихо продолжала говорить о краже.

— А теперь, Яна Трифонова, напомни себе и всем правила октябрят, — учительница на минуту многозначительно посмотрела на дрожащую девочку и продолжила двигать ножницами по трафаретам.

Яна всё так же тихо и без интонации, с какой обычно второклашки произносили правило-клятву, произнесла:

— Октябрята — будущие пионеры. Октябрята — прилежные ребята, любят школу, уважают старших. Только тех, кто любит труд, октябрятами зовут. Октябрята — правдивые и смелые, ловкие и умелые. Октябрята — дружные ребята, читают и рисуют, играют и поют, весело живут.

Ирина Алексеевна опять взглянула на девочку:

— Вот именно, Яна, октябрята — правдивые, а значит честные и никогда не смеют поступить с другими плохо. Без разрешения брать чужое — это сродни воровству. Садись на место, и завтра принеси десять копеек пострадавшей.

С Аней повторилось то же самое. И опять после продлёнки девочка тащила портфель с невыносимой ношей стыда.

«Стыдно. Я воровка. Но мне так хотелось сладкого печенья… Нет. Очень стыдно, — на фоне безрадостных мыслей в голове, словно приказ, крутилась одна главная: — Никогда не смей брать чужое без спросу!»

Яна всё же решилась рассказать семье о своем проступке, заранее зная, как будет задирать ее Маринка. Да и десять копеек нужно было вернуть. «Ну и пусть!» — подумала она, злясь на себя, и резко открыла уличную дверь.

— Сыночек, милый! Вернулся, наконец! — ещё в коридоре услышала Яна мамины восклицания.

Зайдя в квартиру, девочка уткнулась во что-то мягкое. Обернувшись, она увидела тётю в зелёном пальто, которая посторонилась. Посреди кухни стоял человек в военной форме и обнимал маму.

Молодая пара явно зашла в квартиру буквально перед Яной. Конечно, она узнала в солдате старшего брата Валентина.

— Ну, привет, сестрёнка!

Перед Яной стоял невысокого роста солдат в строгом кителе цвета хаки и погонами с красными заглавными буквами «ВВ». Он поднял её, как пушинку.

— Какая большая стала! Надеюсь, отличница?

Девочка засмущалась, убежала в комнату. Все переживания мигом улетучились. Стыд ещё кололся где-то внутри, но кто-то добрый и родной подул на место от уколов, и стало легче. «Я потом всё расскажу, потом, » — думала второклашка и торопливо вешала школьную форму на вешалку, никак не попадая в рукава платья. Ей скорее хотелось вернуться на кухню. Появился Колька.

— Яна, а ты знаешь, где наш Валентин служил? Во внутренних войсках. Что такое внутренние войска, Яна? Внутри чего они? — Колька, взбудораженный встречей, говорил не останавливаясь.

Яна узнала, что тётя в пальто — будущая жена брата Валентина. Приехали они с Урала, и это очень, очень далеко от Лоух.

Будущую жену звали Лиля. Ей совсем недавно исполнилось семнадцать, и она была на четвёртом месяце беременности. Лиля молча разглядывала домашних большими, синими глазами, поджимая тонкие губы в знак недовольства. Она сразу поняла, что жить здесь не будет — негде, да и обстановочка не знаешь, как и обозвать. «Вот распишемся, — думала Лиля, — и домой, назад в Шадринск». Там тоже семья большая, но живут они в добротном бревенчатом доме, работают от зари до зари. Отец братьям спуску не дает. Только ей вот, любимице, всё можно. «Ну и укатила в другой конец страны, дура!» — рассуждала с горечью Лиля. Уедем, в таком бедламе я точно жить не собираюсь.

Глава 12. Демонстрация

На седьмое ноября в посёлке развесили красные флаги, а через главную улицу протянули лозунги: «Миру — мир!» и «Слава КПСС!». Большой исторический праздник — день Великой Октябрьской революции — отмечали сегодня по всей стране и в Лоухах.

В этот день народ дружно, от мала до велика, выбирался из квартир: с цветными шарами в руках, с транспарантами и портретами членов политбюро. Жители посёлка колоннами двигались к небольшой площади перед деревянным одноэтажным клубом, где была установлена трибуна. На ней стояло местное руководство, важно и снисходительно обводя взглядом стройные ряды трудящихся. Люди, счастливые и взбудораженные, мощно выкрикивали: «Ура!». И такое же громкое: «Слава КПСС!».

Холодно, мороз щиплет руки, крепко держащие высокие транспаранты. Но это мелочь по сравнению с волнительным, важным праздником. Чуть порошит снежок, звонко стучат каблуки по асфальту, и приподнятое настроение передается друг другу.

В школе на политинформации детям объясняли важность этого дня. Когда-то власть перешла к народу, а царя и буржуев свергли. Рабочие и крестьяне построили социализм, и теперь, несомненно, осилят и коммунизм. Это когда в магазинах всего будет много и даже бесплатно. Не станет богатых и бедных, все будут равны и счастливы. «Победим всех врагов, и на земле настанет мир», — так говорила октябрятам Валентина Алексеевна. Яна верила учительнице и очень хотела, чтобы это время скорее наступило. «Тогда и мама с папой бросят пить, а в доме будет еда», — уверенно размышляла девочка.