- -
- 100%
- +
Глава
Глава 1.
Я стояла на кухне и с ужасом смотрела на градусник. Тридцать девять и девять. Сердце ухнуло куда-то вниз. Моя Амалия, моя крошка, которой недавно исполнилось два года, лежала в кроватке и даже не плакала. Она просто смотрела в одну точку и тяжело дышала. Её маленькое тельце горело. Я потрогала её лоб — он был как раскаленная печка.
Детский педиатр, которого я вызывала утром, ничего страшного не обнаружила, сказала, что это обычная простуда. Но я думала иначе.
— Амалия, доченька, — шептала я, — попей водички, ну пожалуйста.
Она даже не смогла открыть рот. Амалия просто смотрела на меня мутными глазами и будто не узнавала. Мне стало по — настоящему страшно. Так, бывает когда понимаешь, что смерть ходит совсем рядом.
Я побежала в ванную, намочила полотенце холодной водой, положила ей на лоб. Бесполезно: полотенце нагрелось через минуту. Я дала жаропонижающее — ноль реакции. Через полчаса снова померила температуру, она держалась такой же.
— Господи, — выдохнула я. — Господи, помоги мне.
Я взяла телефон. Руки тряслись так, что я дважды роняла его. Набрала Давида: первый грудок, второй, третий…Он не брал трубку. Я думала, что сойду с ума.
— Ну возьми же трубку, возьми, пожалуйста, — бормотала я.
Четвертый гудок, пятый. Он сбросил звонок.
Я набрала снова. Опять сброс.
В третий раз он взял трубку. Но его голос был такой ледяной, будто я помешала чему-то важному. Хотя, что может быть важнее ребенка???
— Что тебе нужно? Мне некогда, — коротко бросил он.
— Давид, слава богу, ты ответил, — затараторила я. — У Амалии температура почти сорок. Я не могу его сбить уже два часа. Давала ей парацетамол, но он ей не помогает. Она не пьет, не ест, лежит и не двигается. Давид, я боюсь, я очень боюсь, приезжай, пожалуйста, ради бога.
В трубке повисла тишина. Такая тяжелая, что я подумала — он сбросил вызов.
— Давид? Ты слышишь меня?
— Слышу, — наконец сказал он. И голос у него был не встревоженный, а злой. Как будто я ему сделала что-то плохое.
— Инга, ну что ты от меня хочешь? Я тебе сто раз говорил — если у ребенка температура, вызывай скорую. Для этого она и существуют, если ты не знала.
— Давид, у нее не просто температура, — я заговорила громче, потому что он меня не слушал. — Она вся горит! Я не знаю, что мне делать! Может это менингит или еще что-то! Ты же отец, ты должен быть здесь, рядом!
— Не учи меня, что мне делать, — отрезал он. — Я прекрасно знаю, что я отец, ты не даешь об этом забыть ни на минуту. Я на работе, обеспечиваю нашу семью. Пока ты сидишь дома, я тащу на себе всё. У меня сейчас совещание, меня ждут восемь человек, а ты занимаешь мое время.
— Да какое совещание?! — закричала я. В горле встал ком, слезы брызнули из глаз. — Наш ребенок может умереть, а ты говоришь про совещание?!
— Не преувеличивай, — ледяным тоном сказал он. — От температуры ещё никто не умирал. Ты всегда делаешь из мухи слона. Помнишь, в прошлый раз ты тоже подняла панику, а у нее был обычный вирус?
— В прошлый раз было тридцать восемь! А сейчас почти сорок! Ты вообще понимаешь, что и ты говоришь?! У неё же могут быть судороги, она может потерять сознание!
— Тогда вызывай скорую, — повторил он, как робот. — Чего ты мне мозг выносишь?
— Я звоню тебе, потому что ты мой муж! Потому что я одна! Потому что мне страшно, Давид! Мне очень страшно! — я уже рыдала в голос, не скрывая своего отчаяния. — Приезжай домой, ну пожалуйста. Просто будь с нами рядом. Я не справлюсь одна.
Он вздохнул. Этот вздох был хуже любого слова. В нем было столько раздражения, столько усталости, что я физически почувствовала, как он меня ненавидит в эту минуту.
— Инга, послушай меня внимательно, — сказал он медленно, как умственно отсталой. — Я не могу сейчас приехать. У меня очень важное совещание. Если я сейчас сорвусь, я потеряю крупный контракт. Ты хочешь, чтобы мы остались без средств к существованию?
— При чем тут деньги?! — закричала я. — Я не прошу тебя бросать работу навсегда! Я прошу приехать, потому что у твоей дочери критическая температура!
— Ну вот ты всегда так, — сказал он с какой-то гадкой усмешкой в голосе. — Все время думаешь только о себе. О том, что тебе страшно. А кто подумает обо мне? О том, как я сейчас себя чувствую? О том, что мне например некогда?
Я замолчала. Слезы текли по щекам, но я перестала их вытирать. Я просто стояла посреди кухни и слушала этот бред.
— То есть,ты не приедешь? — тихо спросила я.
— Не приеду, — ответил он. — Вызывай скорую. Решай свои проблемы сама. Ты взрослая женщина, в конце концов. Я не могу всё время быть твоей нянькой.
— Давид, — прошептала я, — она же твоя дочь. Твоя кровь и плоть. Как ты так можешь поступать?
— А ты моя жена, — сказал он жестко. — И у тебя тоже есть обязанности: а именно следить за здоровьем дочери. Я устал от твоих истерик. Ничего серьезного не случилось, не наводи панику на пустом месте. У меня больше нет сил выслушивать это.
— Это не просто паника. У Ами температура, которая может ее убить.
— Хватит драматизировать, — отрезал он. — Я сказал — вызывай скорую. Всё. У меня больше нет времени слушать твою болтовню.
Я услышала короткий щелчок, но связь не прервалась. Видимо, он просто положил телефон на стол, думая, что я уже повесила трубку.
Я уже хотела сбросить вызов. Но вдруг послышался шорох и я услышала его голос. Только теперь он говорил не со мной. Он говорил с кем-то, кто был рядом с ним в это время.
— Господи, как же она меня достала, — сказал Давид. Устало, зло. — Каждый день одно и то же. Ребенок, ребенок, ребенок. А я? Я вообще что-то для нее значу?
В ответ послышался женский смех.
— Ну что там твоя благоверная? — спросил голос. — Опять скандалит?
— Ты даже не представляешь как, — ответил Давид. — У Амалии температура поднялась. Так она истерит, требует срочно приехать домой.
— Ого, — протянула она. — И что ты собираешься делать?
— Ничего, — сказал он. — Пусть вызывает скорую. Я ей сто раз говорил — вызывай врачей, не дёргай меня. Но нет. Ей нужно, чтобы я прибежал сломя голову и сидел у неё в ногах как верный пес.
— Но ты, надеюсь не побежишь? — в голосе женщины слышалась улыбка.
— Конечно, нет. Я так устал от неё. От её вечных претензий, от её нытья. Она стала просто невыносимой после родов.
— Бедненький ты мой, — мурлыкнула она. — Такой мужчина, а мучается с конченной истеричкой.
— Вот поэтому я с тобой, — сказал Давид. — Ты — моя отдушина. С тобой я отдыхаю душой и телом.
— А почему я все еще просто отдушина, а не жена? — в её голосе появились капризные нотки. — Давид! Сколько можно еще ждать? Ты же обещал, что скоро разведешься со своей клушей.
— Алёна, ну не начинай. Дай мне время. Сейчас Амалия подрастет, станет полегче, и я с ней обязательно поговорю.
— Ты уже год как обещаешь, — обиженно протянула она.
— Потому что год назад дочь была еще маленькая и нас бы точно не развели.
Я стояла и молча слушала. Меня трясло. Не от холода — от того, что я слышала. Мой муж. Отец моей дочери. Обсуждает наш развод со своей любовницей. Планирует, когда ему будет выгодно меня бросить.
— А если она не захочет развода? — спросила Алёна.—Она ведь серая мышь, где еще она такого мужчину найдет.
— Ее мнение меня мало интересует, — усмехнулся Давид. — Я и так ее долго терпел. И чем только думал, когда женился на ней!
— Ой, ты такой жестокий, — засмеялась она. — Скажи, а меня ты любишь?
— Люблю, — сказал он. — Поэтому и хочу подготовить всё заранее. Терпи, скоро всё закончится. Знаешь, она мне уже надоела хуже горькой редьки. Вечно уставшая, в замызганной пижаме, носится со своим материнством.
— А если с Амалией правда что-то серьезное? — вдруг спросила Алёна. — Ну, температура так-то очень высокая…
— Да ничего с ней не будет, — отмахнулся Давид. — Инга вечно все преувеличивает. В прошлый раз тоже говорила — задыхается, а приехавшие врачи обнаружили у нее обычный насморк. Просто так она хочет привлечь мое внимание, вот и все.
— Ладно, забудь, — сказала она. — Иди ко мне, я соскучилась. Пусть она сама во всем разбирается.
— Иди сюда, моя любимая— ответил он. И я услышала звук поцелуя.
Глава 2.
Не знаю, как я удержалась и не упала:
ноги просто подкосились. Я сползла по стене на пол, все еще прижимая телефон к уху. Звук поцелуя. Он целует её. Пока наша дочь лежит с температурой. Пока я тут одна, в этом проклятом доме, схожу с ума от страха.
Я не помню, как выключила телефон. Не помню, как зашла в комнату. Помню только, что Амалия открыла глаза и посмотрела на меня. У неё были мутные глаза, но она узнала меня.
— Мама,мамочка — прошептала она. — Мне очень плохо.
— Все будет хорошо, доченька, — сказала я. — Мама здесь, мама рядом.
Я набрала 103. Коротко, без эмоций описала ситуацию. Потому что внутри меня что-то сломалось, что-то умерло. Та женщина, которая любила Давида, которая верила ему, которая просыпалась с мыслью о нем — она исчезла в ту секунду, когда услышала его разговор с любовницей.
— Мочалина 12, ребенок, два года, температура тридцать девять и девять, не сбивается, вялая, ни на что не реагирует.
— Мамочка, не бросайте трубку, мы выезжаем, — сказала диспетчер.
Я сидела на полу, держа горячую ручку Амалии и смотрела в одну точку. В голове крутились его слова. «Надоела хуже горькой редьки». «Вечно в пижаме». «Я ее и так долго терпел».
А я-то думала, что он просто устает на работе. Жалела его, старалась быть лучше — готовила его любимые блюда, убиралась, чтобы дома было чисто, не просила помощи, потому что «он очень устал».
А у него оказывается, есть другая женщина и уже давно.
Мне вдруг стало дурно, я наклонилась и меня затошнило. Еле успела добежать до ванной и меня вырвало.
Амалия заплакала в комнате:тоненько, жалобно. Я вытерла рот рукой и подошла к ней.
— Тише, тише, мамочка здесь. Скоро доктор приедет, тебе станет легче.
Она сжала мою руку. Так сильно, как только могла.
— Мама,не уходи, — прошептала она.
— Никуда не уйду, — сказала я. — Никогда. Я всегда буду рядом, моя любимая малышка.
Скорая приехала через десять минут. Но мне показалось — прошла целая вечность.
Фельдшер забежала в квартиру, посмотрела на Амалию и лицо ее стало серьезным.
— Как долго держится температура?
— Третий час. Не сбивается никакими жаропонижающими.
— Вы одна? Мы вас забираем в больницу. Позвоните мужу, предупредите его. — сказала она, подключая капельницу.
— Мужа нет дома, — сказала я пустым голосом.
— Когда он приедет?
— Наверное никогда.
Она посмотрела на меня. Увидела мои глаза — красные, опухшие, пустые. И всё поняла. Таких женщин, как я, она наверное видит каждый день.
— Собирайте вещи, мамочка. Поехали. С вами всё будет хорошо.
— Главное, что б с дочкой было хорошо— сказала я. — Я нормально.
— И с вами будет все хорошо, — тихо ответила она. — Только не быстро и не сращу.
В машине скорой я смотрела на Амалию. Она уснула сразу после укола. Дышала уже ровно, температура начала падать.
Я достала телефон. На экране — ни одного сообщения. Ни одного пропущенного. Давид даже не спросил, вызвала ли я скорую. Даже не поинтересовался, как себя чувствует наша дочь. Видимо, ему сейчас не до нас…
Долго смотрела на последний вызов, который открыл мне глаза и поняла: я больше никогда не хочу его слышать. Потому что тот человек, за которого я выходила замуж, умер для меня…Или его никогда не было. Был просто хороший актер, который три года играл спектакль про любовь.
А я купилась на это.
Полная дура, Как же раньше я этого не замечала.
Какая же я идиотка!!!
Глава 3.
Приемный покой встретил нас запахом лекарств. Амалию у меня сразу забрали — положили на каталку, и она заплакала, протягивая ко мне свои маленькие ручки.
— Мама! Мамочка!
— Я здесь, здесь, — говорила я, следуя за каталкой по длинному коридору. — Я никуда не уйду.
— Мамочка, не бросай меня! — плакала она, и эти слова резанули по сердцу с такой силой, будто в меня воткнули нож.
— Никогда не брошу, слышишь? Никогда!
Нас завели в кабинет. Две койки, тумбочка, зашторенное окно. Врач — пожилая женщина с усталыми глазами — быстро осмотрела Амалию, слушая ее дыхание, и я видела, как ее лицо становится все мрачнее и мрачнее.
— Раздевайте ребенка, — сказала она медсестре. — Срочно отправляем ее рентген.
— Что с ней? — мой голос дрожал. — Скажите мне правду.
Врач молча посмотрела на меня. В её взгляде было что-то такое, отчего мои ноги стали ватными.
— Судя по хрипам и тому, что температура не сбивалась долгое время, я подозреваю пневмонию. Возможно, даже двустороннюю. Но рентген покажет точнее.
— Пневмонию? — я почувствовала, как пол уходит из-под ног. — Но как? Я следила за ней, одевала тепло, не гуляла, когда был сильный ветер…
— Мамочка, это не ваша вина, — мягко сказала врач. — Пневмония может развиться даже у идеально здорового ребенка. Иногда это просто осложнение после вируса. Не корите себя. Сейчас главное — начать лечение.
Амалию увезли на рентген. Я осталась в палате одна. Села на койку и закрыла лицо руками. Слезы текли сквозь пальцы, и я не могла их остановить.
«Двусторонняя пневмония» — эти слова стучали в голове, как приговор.
Я вспомнила историю подруги сестры — её ребенок заболел пневмонией в два года, пролежал в реанимации две недели, еле откачали.
Я достала телефон. И замерла.
Кому звонить? Давиду? После того, что я услышала? После того, как он сказал, что я ему надоела хуже горькой редьки? После того, как он целовал другую женщину, пока наша дочь горела в жару?
Нет. Никогда.
Но мне нужно кому-то хоть выговорится или я сойду сума. Тому, кто скажет, что все будет хорошо и кто просто побудет со мной рядом.
Я пролистала контакты до буквы «М». Мама.
Мама. Конечно. Она приедет. Она поможет. Она же моя мама.
Я нажала вызов. Трубку взяли не сразу. На фоне слышалась музыка — приглушенная, но явно не из дома. Ресторанная.
— Инга? — голос мамы был какой-то рассеянный, будто я отвлекла ее от чего-то важного. — Ты чего звонишь? Поздно уже.
— Мам, — я заговорила и тут же почувствовала, как к горлу подступают слезы. — Мам, у Амалии температура под сорок. Мы в больнице. Врачи говорят, подозрение на двустороннюю пневмонию.
— О господи, — сказала мама. Но в ее голосе не было той паники, которую я ожидала. Было скорее… раздражение? — И что они говорят?
— Сказали, что если бы приехали на день позже, не давали бы гарантий, — всхлипнула я. — Мам, я так боюсь. Я очень боюсь. Приезжай, пожалуйста.
В трубке повисла пауза. Я слышала, как мама кому-то что-то говорит вполголоса. Потом снова заговорила со мной, но голос стал тише, будто она отошла в сторону.
— Инга, ну я сейчас не могу, — сказала она. — Понимаешь, я не одна. Мы с Виктором в ресторане. У него сегодня презентация проекта, очень важные люди собрались…
— Мама, — перебила я. В горле встал ком. — У твоей единственны внучки воспаление легких. Она может умереть. А ты говоришь про презентацию?
— Не драматизируй, — в мамином голосе появились знакомые нотки. Те же, что и у Давида. Как будто они сговорились. — Пневмония — это не смертельный приговор. Сейчас есть антибиотики, все лечится. Я сама в детстве болела, ничего, выжила.
— Мама, — прошептала я. — Мне очень страшно. Я одна. Давид… Давида нет. И наверное не будет. Пожалуйста. Просто приезжай. Побудь со мной.
— А что с Давидом? — перебила она. — Вы с ним поругались? Инга, сколько можно? Вы вечно ссоритесь, я уже устала от ваших разборок.
— Мама, он мне изменяет, — сказала я. И эти слова прозвучали так громко в тишине больничной палаты, что я сама их испугалась. — У него есть другая. Я слышала их разговор. Он планирует со мной развестись.
Мама молчала. Так долго, что я подумала — связь прервалась.
— Мам?
— Инга, — наконец сказала она. И голос у нее был усталый и раздраженный — Ты уверена, что тебе не показалось? Может, ты просто это придумала сама на нервной почве…
— Я все слышала, мама! — закричала я. — Слово в слово! Как он говорил ей, что любит ее! Как она назвала меня конченной истеричкой! Как он сказал, что я надоела ему хуже горькой редьки!
— Тише, тише, — мама понизила голос. Видимо, кто-то из ресторана обернулся на ее телефонный разговор. — Инга, послушай меня. Сейчас не время для скандалов. Сейчас нужно думать о ребенке. Ты должна быть мудрой и сильной.
— Я и пытаюсь быть сильной, — всхлипнула я. — Но я не могу одна, мама. Мне нужна поддержка. Мне нужна ты.
— И я тебе говорю — сейчас не могу, — в ее голосе появилась твердость. — Завтра утром приеду. Обещаю. А сегодня… сегодня Виктор очень рассчитывает на меня. У него важные переговоры, я нужна ему для поддержки.
Я закрыла глаза. Слезы катились по щекам.
— То есть ты выбираешь какого-то мужика, — сказала я тихо. — Вместо своей дочери. Вместо своей внучки.
— Не смей меня ни в чем упрекать! — мамин голос стал резким. — Я одна тебя растила, между прочим! Никто мне не помогал! И ничего, выростила! А сейчас у меня наконец-то появилась личная жизнь, и я имею право на счастье, поняла? Я устала быть для всех спасательным кругом!
— Я не прошу тебя быть спасательным кругом, — прошептала я. — Я прошу просто приехать. Просто побыть рядом со мной. Час. Два. А потом можешь возвращаться к своему Виктору.
— Я не могу сейчас уйти, пойми — отрезала мама. — Пойми. Это будет неуважением с моей стороны, Виктор меня не поймет.
— А меня ты не хочешь понять? — спросила я. — Ты хоть понимаешь, каково мне сейчас? Сидеть в больнице, смотреть, как твой ребенок борется за свою жизнь, и понимать, что ты совершенно одна?
— Инга, прекрати истерику, — холодно сказала мама. — Ты не одна. Ты с Амалией. И ты должна быть сильной ради нее. Включи уже взрослую женщину, а не капризного ребенка.
— То есть ты не приедешь? — спросила я. Голос сел. Слезы закончились. Осталась только пустота.
— Приеду завтра, — повторила мама. — Все, давай, мне некогда, меня Виктор зовет. Мне уже пора. Целую вас. Позвони, если что-то изменится.
Глава 4.
— Если что-то изменится, я позвоню в морг, — сказала я.
— Инга! — мамин голос дрогнул. — Не смей так шутить!
— Я не шучу, — сказала я. И повесила трубку.
Села на койку. Обхватила себя руками. Меня трясло.
Никто не придет. Ни муж. Ни мама. Давид — у своей любовницы. Мама — в ресторане с новым кавалером.
А я сижу в больничной палате, и моя дочь борется за жизнь.
— Мамочка, — раздался тихий голос.
Я подняла голову. Амалия стояла в дверях в сопровождении медсестры. Сонная, бледная, с огромными синими кругами под глазами.
— Мы сделали снимки, — сказала медсестра. — Скоро врач скажет результат.
Амалия отпустила руку медсестры и сама, маленькими неуверенными шагами, подошла ко мне. Взобралась ко мне на колени и прижалась всем тельцем.
— Мама, ты плакала? — спросила она, глядя мне в лицо своими ясными глазами.
— Нет, солнышко, — я улыбнулась, хотя губы дрожали. — Мама просто немного устала.
— А папа скоро приедет? — спросила Амалия.
Вопрос ударил под дых.
— Папа… папа на работе, — сказала я. — Он очень сильно занят.
— А бабушка?
— Бабушка тоже… занята, — выдавила я.
Амалия помолчала. Потом обняла меня за шею своими маленькими ручками.
— Я люблю тебя, мамочка, — прошептала она. — Я скоро поправлюсь и мы с тобой пойдем гулять.
Я сново заплакала. Но теперь это были слезы облегчения.
— Моя Ами, — прошептала я, целуя её в макушку. — Моя самая лучшая девочка на свете.
Вошла врач с рентгеновскими снимками. Ее лицо было серьезным и строгим.
— Диагноз подтвердился? — спросила я, читая ответ на ее лице.
— Да. У нее запущенная двусторонняя пневмония, — кивнула врач.
Я прижала Амалию крепче.
— Она же поправится? — спросила я. Голос был ровным. Слез уже почти не осталось.
Врач внимательно посмотрела сначала на меня, потом на Амалию.
— Если бы вы приехали днем позже, я бы не давала никаких гарантий, — сказала она. — А сейчас мы будем лечиться. Лечение конечно тяжелое: антибиотики, капельницы, ингаляция. Но шансы на выздоровление очень высокие.
— Мы со всем справимся, — сказала я. И сама удивилась тому, как твердо прозвучал мой голос.
Врач кивнула.
— Где ваш муж? — спросила она. — Нужно привезти вещи, документы…
— У меня нет мужа, — сказала я. — Я одна.
Врач помолчала. Потом положила руку мне на плечо.
— Тогда держитесь, мамочка, — сказала она. — Ради дочки.
Она вышла. Амалия уснула у меня на руках — утомленная, бледная, но уже без температуры.
Я сидела, смотрела в окно на темное небо и думала о том, что Давид сейчас с любовницей. Мама в ресторане с кавалером.
А я здесь, с дочерью одна. И больше никого нет рядом.
— Ну и ладно, — сказала я вслух. — Мы сами справимся. Да, Амалия?
Она не ответила — спала крепким сном.
Я поцеловала ее в лоб.
— Мы сильные: ты и я, — прошептала я. — Потому что мы остались двоем, но нам никого и не нужно. Главное, чтобы ты поправилась и все будет хорошо.
Телефон завибрировал. Мама прислала сообщение: «Приеду завтра к 10. Держись там. Целую».
Я прочитала и убрала телефон. Не стала даже отвечать.
Давид видимо еще не вернулся с «совещания», поэтому сообщений от него не было.
Все были заняты своими делами.
Медсестра принесла раскладушку, поставила рядом с койкой Амалии. Я легла, взяв дочь за руку.
— Спокойной ночи, мой маленький боец, — прошептала я. — Завтра у нас начнется новая жизнь.
Амалия вздохнула во сне и сжала мою руку в ответ.
За окном уже светало. Я закрыла глаза.
И впервые за долгое время я не чувствовала себя одинокой. Потому что поняла: одиночество — это не когда рядом нет людей. Одиночество — когда те, кто должен быть рядом, выбирают других.
Но я не одна. У меня есть Амалия. А у Амалии есть я.
И этого достаточно.
Глава 5
Второй день в больнице тянулся невыносимо медленно. Утром Амалие стало немного легче: температура упала до тридцати восьми, она даже попросила есть. Я кормила её жидкой кашей из больничной столовой, и липкий ужас, поселившийся во мне вчера, потихоньку отпускал. Страх за её жизнь никуда не делся, но теперь к нему примешивалась новая, ледяная ясность.