- -
- 100%
- +
Сейчас мы в укрытии. Живы. Остальное потом.
Влад открывает глаза и смотрит на меня, но я не снимаю капюшон.
— Расскажи… — он запинается. — Как тут всё устроено? Какие правила?
Я хмыкаю — коротко, без смеха.
— Это "Альтхейм". Не игра в твоём понимании. Здесь не “умирают понарошку”. Здесь ставка — твой мозг.
Он моргает, будто ищет в голове слово, которое объяснит, что я сказала.
— Корпорация "Нексус", — продолжаю я. — Они делают полное погружение. Официально — “испытание духа”. На деле — шоу. Дорогое. Кровавое. Для тех, кому скучно жить безопасно.
— Выходит… нас смотрят? — голос у него тихий, но от этого не легче.
— Смотрят. Ставят. Обсуждают. — я произношу это ровно, но внутри у меня каждый раз скребёт одна и та же мысль: как это вообще возможно — платить за чужой страх?..
Он сглатывает.
— А почему я здесь? Я ничего не подписывал.
Я не отвечаю сразу. Не потому что играю в загадочность. Потому что это место не любит прямых слов.
— Большинство подписывает контракт, — говорю я. — Долги, отчаяние, шантаж... без разницы. Победителю дают десять миллионов и новую личность. Остальным могила без тела. И это даже не метафора. “Нексус” умеет делать так, что тебя не станет нигде.
— А если погибнуть здесь… — он не договаривает.
— Если погибнуть здесь, — перебиваю я, — нейросистема бьёт по голове так, что обратно уже не собрать. Не “больно”. Просто конец.
Влад смотрит в пол. Пальцы на коленях сжимаются и разжимаются, словно он проверяет, живые ли руки.
— И мы… в этом сезоне?
— Да. Сотня участников. — я киваю на темноту снаружи. — И часть из них уже не доживёт до следующего “события”.
Он поднимает взгляд.
— А эти… навыки? Они настоящие?
— Настоящие ровно настолько, насколько настояща боль, — отвечаю я. — Растут от того, что делаешь. Не от желания.
Он смотрит на мою руку, и я поднимаю ладонь.
Над ней вспыхивает интерфейс, только не цифры, а полосы‑индикаторы. Мне так проще: одним взглядом видно, где я проваливаюсь, где держусь.
Скрытность — высоко;
Ближний бой — середина, растёт;
Выживание — стабильно;
Восприятие — дергается от каждого шороха снаружи.
— Видишь? — я поворачиваю ладонь. — Практика. Ещё есть “пороговые” вещи. Они не открываются, пока не сделаешь нужное количество раз. Например, парирование.
Интерфейс щёлкает уведомлением:
Вы освоили „Парирование“!
Влад вздрагивает.
— Это… у тебя прямо сейчас появилось?
— Да. — я сжимаю пальцы. — Не “в награду”. Просто мозг и тело наконец совпали.
Он торопливо поднимает свою руку. Его индикаторы тусклые, многие внизу.
— У меня всё… красное.
— Потому что ты только пришёл. — Я говорю без насмешки. У меня не выходит насмешка, когда на человеке видно чужое “почему”. — Здесь рост требует риска. Сидеть и ждать не получится.
— Тогда куда идти? — он почти шепчет. — Я не понимаю… как вообще выбрать направление.
— Карта, — говорю я и касаюсь воздуха.
Перед нами разворачивается проекция: зоны разного уровня. Зелёные, жёлтые, красные. Точки — места интереса. Некоторые мигают, как предупреждения.
— Мы сейчас в жёлтой, — показываю я. — Дальше — красные. Там сильнее твари, злее ловушки. И там же — то, ради чего люди сюда лезут.
— Квесты? “Сердце Альтхейма”… — он произносит это так, будто проверяет, реальное ли слово.
— Да. Легенда. — я убираю карту. — До него доходят единицы. Остальные исчезают по дороге.
Он молчит секунду, потом спрашивает тихо:
— Ты пришла добровольно?
Я замираю. И раздражаюсь на себя за то, что замираю.
— Да, — отвечаю ровно. — Мне нужны были деньги. Мама болеет. Лечение стоит как чужая жизнь. “Нексус” дал шанс. Я его взяла.
— Поэтому ты такая… жёсткая?
— Потому что мягкость здесь — это подарок тем, кто тебя съест, — говорю я. И добавляю чуть тише, почти себе: — И потому что я не могу позволить себе проиграть.
Он смотрит на меня, и в его взгляде я неожиданно замечаю попытку понять.
— Я хочу помочь, — говорит он. — Но я не знаю как.
— Научись выживать. Это и будет помощь. Если ты сможешь стоять сам, мне не придётся дергать тебя за рукава.
Он глубоко вздыхает, сжимает кулаки.
— Я постараюсь.
Я смотрю на него. Усталый, грязный, никчемный. И ловлю себя на мысли: может, правда постарается.
— Хорошо. — я чуть сдвигаюсь, освобождая ему место, где камень не режет спину. — Отдыхай. Завтра начнём.
Он не закрывает глаза. Поднимает взгляд.
— Можно спросить?
— Спрашивай.
— Как тебя зовут? Настоящее.
Я молчу чуть дольше, чем нужно. Здесь имена — слабое место. Имя это не звук, это крючок.
Но в его вопросе нет торга. Он просит признать меня живой.
— Катя, — произношу я. И имя звучит странно, сухо, как будто я вытащила его из кармана и не знаю, куда теперь положить. — Меня зовут Катя.
— Катя… спасибо.
И в этом “спасибо” нет вежливости. Там другое: я видел, что ты могла уйти и не ушла.
Я замечаю, что мой палец сам собой проверяет ремень на ножнах. Привычка. Или нерв.
— А я — Влад, — говорит он тихо. — Влад Бибенин. Мне двадцать восемь. Я… был учителем истории.
На слове “был” он резко глотает воздух, как будто горло сжалось.
— Меня похитили, — говорит он дальше. — Я не подписывал ничего. Они ждут… мои ребята. Если я пропаду, там начнётся… — он замолкает, но я слышу продолжение. Расследования, слухи, обвинения. Родители. Директор. Мама.
— Я не герой, — добавляет он. — Но я хочу научиться. Хочу выжить. Ради них.
Я молчу. Не из равнодушия. Из осторожности: если скажу что-то мягкое, он зацепится и начнёт ждать поддержки вместо действий.
— Тогда завтра, — говорю я. — С рассветом.
Он наконец закрывает глаза.
Я на секунду активирую “Восприятие”. Просто чтобы услышать дальнюю часть ущелья. В звуках появляется слой: мелкие камни осыпаются справа, ветер гуляет в верхней трещине, и где-то далеко слева — тяжёлый шаг, один. Я запоминаю направление. Один шаг это ещё не опасность. Это метка: “они рядом”
И в этот момент в углу моего интерфейса вспыхивает уведомление:
Статус: „Привязанность“ (уровень 1)
Связь: Катя ↔ Влад
Эффекты:
+ к совместным действиям (реакции/прикрытие)
+ к сопротивлению панике рядом друг с другом
– к скрытности при разрыве дистанции
Доступно: приглушить связь / разорвать (штраф)
Я смотрю на строки и чувствую, как в груди появляется… Даже не знаю как самой себе объяснить. Это похоже на тонкую нитку, натянутую между нами. Её не видно, но она мешает дышать свободно. И одновременно — держит.
Я мельком смотрю на Влада: он спит, но его пальцы всё ещё сжаты, как у человека, который не доверяет даже сну.
На его ладони тоже мигает то же уведомление. Он его не видит.
Привязанность.
В этом мире это не романтика и не “дружба”. Это механика. Система заметила, что я дёрнула его из-под шипа. Что он пошёл за мной. Что мы пережили одно событие и не разбежались.
И да, связь можно приглушить. Можно даже разорвать. Только цена — штраф. И дело не в штрафе.
Я держу палец над словом “приглушить”. Ничего не нажимаю. Не сейчас. Пусть висит. Пусть будет риск, который я хотя бы вижу.
Глава 7. Утренний свет
Влад
Я просыпаюсь первым. Тело всё ещё напряжено, мышцы помнят недавние события, но разум постепенно возвращается.
Пару секунд я не понимаю, где потолок. Пару секунд жду привычного: окно, шкаф, телефон на тумбочке. Вместо этого камень и узкий вход, который даёт полоску света.
В нише царит предрассветная полутьма. Тот час, когда ночь ещё держится, а день только примеряется. Сквозь узкое отверстие входа пробиваются робкие лучи, но холод всё равно проходит под одежду, заставляя зубы слегка постукивать.
Только… странно… мне не так зябко, как должно быть. Я даже проверяю себя: может, просто онемел? Но нет, я чувствую пальцы, камень под лопаткой. Значит, есть причина.
Поворачиваю голову и замираю.
Катя спит, прижавшись ко мне так тесно, что я чувствую тепло её дыхания. Её капюшон съехал, обнажив лицо и тёмные, слегка спутанные волосы. Пряди лежат на щеке, одна прилипла к коже. Видимо, она ворочалась во сне и всё равно не нашла удобного места в этом каменном мешке. Она придвинулась ближе, и теперь её плечо упирается в мою руку.
От этого мне хочется пошевелиться и тут же не хочется. Я не знаю, что правильнее: дать ей место или не трогать.
Я не шевелюсь. Боюсь спугнуть этот миг. Судя по всему, здесь, в "Альтхейме", все привыкли видеть друг в друге инструменты выживания или мишени. Но сейчас… сейчас она просто человек, который разрешил себе устать. И после вчерашнего это выглядит почти неприлично.
Впервые я вижу её лицо без капюшона.
Она… красива. Но не “глянцево”. Не так, как на плакатах в метро. У неё широкие, выразительные скулы, прямой нос с едва заметной горбинкой, видимо след старой травмы. Губы полные, но упрямые; я прямо вижу, как они умеют говорить “нет” без объяснений. Во сне они чуть приоткрыты, и это делает её неожиданно беззащитной — совсем на секунду, пока не проснулась.
Кожа у неё живая, не безупречная. На виске тонкий шрам, почти теряется, если не всматриваться. На щеке родимое пятно, небольшое, как капля. На шее несколько мелких царапин.
Я ловлю себя на мысли, что перечисляю отметины, как на уроке: “признаки, по которым узнаём эпоху”. Глупость. Но голова хватается за знакомые схемы.
Она сильная. Крепкая. Её тело не про “изящество”. Про работу. Про выносливость. Широкие плечи, сильные руки, шея, которая выдержит удар.
И да — это видно даже во сне. Даже когда она расслабилась, в ней остаётся собранность. Как у человека, который умеет вставать на ноги мгновенно.
И тут меня осеняет.
Боудикка.
Королева иценов, поднявшая восстание против римлян. Не классическая красавица по меркам античных скульпторов. В её облике была мощь и упрямство. Линия подбородка твёрдая, как решённый приговор. Скулы — те же. Нос тот же, прямой. Боудикка не старалась нравиться. Она заставляла считаться.
Катя похожа на неё. Не только лицом. Тем внутренним стержнем, который не ломается, даже когда мир давит.
Сейчас, во сне, она выглядит уязвимой. И это не отнимает у неё силы, наоборот, делает её настоящей.
Мне от этого становится неловко. Как будто я увидел то, чего она никому не показывает. Не специально. Но увидел.
Я ловлю себя на мысли, что не могу отвести взгляд. Хочу запомнить каждую деталь: как губы чуть приоткрыты, как прядь волос держится на щеке, как подрагивают ресницы. Хочу запомнить момент, когда она без брони. И тут же злюсь на себя: “запомнить” — будто мне есть время на такие коллекции.
Она шевелится.
Медленно, неосознанно, её ладонь скользит по моему предплечью, проверяя, на месте ли я. Я застываю, задерживаю дыхание. Сердце долбит так, что мне кажется, камень под спиной сейчас тоже это услышит.
Она не просыпается. Хмурится, потом расслабляется. Её пальцы на секунду сжимают мою руку, просто отмечая: да, рядом.
И это короткое почти случайное, прикосновение, пробивает меня чем‑то тёплым и странным.
Я пытаюсь назвать это словом и не нахожу. Благодарность? Доверие? Нет. Не то. Просто… человеческое.
Я сижу, боясь пошевелиться, и думаю: как человек, который так спокойно смотрит в лицо смерти, может быть таким живым?
Свет становится ярче. Полосы на стенах превращаются в чёткие линии, и одна ложится ей на щёку. Волосы в этом свете перестают быть чёрными, появляются медные оттенки, как будто в них есть пыльца. Шрамы и отметины не выглядят “уродством”. Они выглядят историей.
Карта. Да. У каждого здесь карта. Просто у кого-то она на коже, у кого-то в голове.]
Я знаю: через минуту она проснётся, натянет капюшон, вернёт голосу железо. Снова станет Катей — собранной, жёсткой, без права на слабость. Снова будет говорить коротко и смотреть так, что хочется выпрямить спину.
Но сейчас она просто человек. Уставший. Настоящий. И в этом её красота.
***
Катя просыпается резко. Тело мгновенно переходит в боевую готовность: мышцы напрягаются, глаза распахиваются, взгляд режет пространство, отмечая каждую тень. Она отстраняется, поправляет капюшон, прячет лицо. Всё — за секунду. Маска на месте.
— Вставай, — бросает она. — Время не ждёт.
Я медленно поднимаюсь, превозмогая тяжесть. Каменный пол за ночь превратил каждую мышцу в туго натянутую струну; суставы ноют, словно их набили песком. Спина протестует, плечи горят, пальцы на ногах подрагивают от застоя.
Я пытаюсь встать тихо. Получается плохо. Камень всё равно хрустит под подошвой, и я ловлю себя на ожидании её взгляда.
Но я стискиваю зубы и заставляю себя выпрямиться. Знаю: для Кати это не характер. Это правило выживания. Здесь колебания заметны сразу, и их используют.
Делаю первый шаг, и тело отвечает протестом: колени хотят сложиться, стопы тяжёлые. Я втягиваю живот, поднимаю голову.
Учиться. Держаться. Не отставать.
Мы выходим из ниши.
Утро встречает нас серой дымкой. Это ещё не настоящий рассвет — свет просто пробует дотянуться сквозь плотный туман. Воздух свежий и холодный; он льётся в лёгкие, как вода из крана, когда её только включили, и отрезвляет. Туман лежит низко, цепляется за камни, делает всё вокруг расплывчатым. В нём легко потерять направление.
Я пытаюсь выбрать “север” по привычке, и снова ловлю себя на этом. Тут мои компасы могут быть мусором.
Где‑то вдали звучат шорохи, треск, как будто где-то скребут когтями по камню или по сухому дереву, я не разбираю.
Туман глушит эхо, размывает направление.
Катя идёт впереди, бесшумно, словно тень. Движения выверенные, экономные. Я следую за ней, стараясь не шуметь, но каждый раз, когда подошва цепляет камень или сухая ветка хрустит, я чувствую на себе её короткий взгляд.
От этого взгляда внутри поднимается неприятное — стыд. Мешающий. Опасный. Я давлю его, как могу.
Мы преодолеваем небольшой подъём, и она замирает.
Я останавливаюсь, задерживаю дыхание. Сердце стучит в ушах, но я заставляю себя слушать. Вспоминаю, как она говорила: “Смотри вперёд”. И смотрю. Хотя очень хочется смотреть на неё, как на ответ.
Она прищуривается, поворачивает голову влево и вправо, словно ловит направление по звуку. Стоит так несколько секунд, потом едва заметно кивает:
— Можно идти.
Я выдыхаю медленно, через нос.
И мы движемся дальше. Сквозь туман, чужую землю и мир, в котором ошибка не обсуждается.
Глава 8. Я учусь выживать
Влад
Через полчаса пути ландшафт меняется: мы выходим к каменистому склону, где природа, или, скорее, создатели этого мира, словно скинули сюда камни разного размера и ушли, не собирая. Огромные валуны, плоские плиты, острые осколки — всё перемешано без видимого порядка, образуя лабиринт трещин и расщелин. Некоторые камни нависают, готовые сорваться вниз, другие вросли в землю так плотно, что кажутся частью монолита. Между ними пробиваются пучки жёсткой травы, цепляясь корнями за малейшие неровности.
Под подошвой то скрипит песок, то хрустит мелкая крошка. Камень тут не “пол”, а живой мусор — постоянно уезжает из-под ноги.
Катя резко останавливается, поднимает руку. Её взгляд скользит по поверхности, отмечая каждую мелочь: микроскопические углубления, сколы, тени в трещинах. Она присаживается на корточки, опускает ладони на камень. Касается так, как люди трогают лоб ребёнка — проверяют температуру. Проводит подушечками по шершавой поверхности, задерживается на едва заметных впадинах, слегка надавливает, проверяя, где камень “сухой”, а где липнет к коже.
— Смотри, — её голос звучит тише. Она указывает на углубление размером с ноготь. — Здесь конденсат. Если приглядеться, найдёшь места, где вода собирается за ночь. Это не ручей и не родник. Но это жизнь.
Я наклоняюсь, всматриваюсь до рези. Для меня камень остаётся просто камнем: серый, шершавый, в трещинах. Капель я не вижу. Я щурюсь, меняю угол, провожу ладонью по поверхности — пальцы скользят по сухим бороздкам.
— Не вижу, — признаюсь я. Стыд поднимается сразу, горячий, словно я снова на педсовете и меня поймали на том, что я не готов. Смешно: здесь можно умереть в любую секунду, а мне всё равно стыдно.
Она вздыхает коротко, без злобы. Прямо как я, когда в сотый раз объяснял очевидное ученику, который никак не мог ухватить суть.
— Вот поэтому ты и не выживешь, — её слова бьют точно, без украшений. — Ты не смотришь. Ты просто глядишь.
Для неё камень — это карта: след ветра, след ночной сырости, след температуры. Для меня — препятствие.
— Как… научиться? — выдавливаю я. Я знаю, что она не любит вопросов. Всё равно спрашиваю.
Она выпрямляется.
— Тренироваться. Каждый день. Каждую минуту. Вода — это жизнь. Если не найдёшь, через три дня тебя просто не будет. Факт.
Она достаёт небольшой контейнер — потрёпанный, с потёртыми краями. Металл потускнел, но петли ходят ровно, крышка открывается с чётким щелчком. Катя наклоняет контейнер, проводит пальцем по камню, подхватывая каплю. Капля тянется тонкой дорожкой и падает внутрь. Она повторяет это ещё дважды, затем закрывает крышку и слегка встряхивает — внутри слышится тихий перелив.
— Попробуй.
Я беру контейнер — металл холодит ладонь. Наклоняюсь к камню, ищу глазами хоть что-то живое на этой серой поверхности. Наконец замечаю каплю — крошечную, дрожащую в углублении. Протягиваю палец, пытаюсь подвести её к краю… дергаю слишком резко. Капля срывается, убегает по грани и исчезает в трещине.
— Снова, — говорит Катя.
Я пробую ещё раз. Пальцы неловкие. На третий раз капля почти доходит до контейнера и соскальзывает в последний момент. На четвёртый — зависает на коже, расплывается, и я понимаю, что я её грею. На пятый она всё-таки падает внутрь. Я слышу лёгкий “тинь” о металл и невольно улыбаюсь.
Улыбка выходит идиотская. Но я жив. И я смог.
— Уже лучше, — говорит Катя. — Но медленно.
В её голосе нет похвалы. Зато нет и прежней резкости. Это выглядит как отметка в журнале: “сдвинулся”.
***
Дальше — открытое пространство. Мы выходим на широкую каменистую равнину, где горизонт тонет в дымке. Здесь ветер берёт своё: треплет одежду, лезет в глаза, сушит губы. Трава жёсткая, колючая, камни под ногами хрустят и подворачиваются — проверяют, насколько я вообще держусь на ногах.
Вдалеке, за линией низких скал, подаёт голос что-то большое: низкий звук, который не похож на ветер. Я чувствую его не ушами — кожей на руках.
Катя останавливается. Тупо просто перестаёт двигаться, как выключили. Я сам почти делаю шаг лишний и успеваю затормозить в последний момент.
Это уже моя маленькая победа: не врезаться в неё.
Она поворачивается ко мне. Поза вроде спокойная: плечи опущены, руки свободны. Но я уже начинаю читать её тело. Икры напряжены, колени пружинят, пальцы готовы к движению. У неё спокойствие хищника — экономное, без лишних жестов.
— Сейчас будешь учиться уворачиваться, — говорит она.
— От чего? — спрашиваю я и одновременно озираюсь. Ничего. Камни. Трава. Пусто.
— От всего.
Она отступает на шаг и поднимает руку. Камень вылетает почти без замаха. Я даже не вижу, откуда он взялся. Просто был — и уже летит.
Я успеваю моргнуть — и этого хватает, чтобы всё пошло не так. Тело тормозит, ступни цепляют крошку, я дёргаюсь в сторону и падаю на колено. Камень свистит рядом с плечом, ударяется о валун за спиной и разлетается осколками.
— Медленно. Ты думаешь быстрее, чем двигаешься. В бою это конец.
Раздражение поднимается горячей волной.
— Ты могла предупредить!
— В бою никто не предупреждает. — она не повышает тон. От этого ещё злее. — Ещё раз.
Второй камень летит ниже. Я успеваю только напрячься — и зачем-то тянусь руками, как будто можно поймать. Глупость. Я дёргаю плечом, пытаюсь уйти корпусом. Камень цепляет меня по рукаву и щёлкает по коже.
Боль резкая, короткая. Я втягиваю воздух сквозь зубы.
— Лучше, — говорит Катя. — Всё равно плохо.
Я поднимаюсь. Пот щиплет глаза. Ладони влажные, пальцы дрожат. Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в кожу, и это возвращает меня в тело.
— Ещё раз, — говорю я.
Она кивает — без жестов “молодец”. Просто кивает: приняла.
Камни летят один за другим. Сначала она бросает с паузой — проверяет, как я реагирую. Потом делает паузы короче. Потом начинает менять угол: то справа, то слева, то почти по прямой. Несколько камней она запускает “вдогон” — пока я ещё выпрямляюсь после предыдущего.
Самое мерзкое — когда я уже решил, что успел. И тут рядом проходит следующий.
Я учусь.
Не глазами — телом.
Я начинаю ловить мелочи: как у неё смещается плечо перед броском; как пальцы раскрываются; как ветер подхватывает камень и чуть уводит траекторию. Я не успеваю назвать это словами, зато тело уже делает шаг, наклон, уход в сторону.
На каком-то броске я вообще не думаю. Камень проходит у виска, и я успеваю только почувствовать воздух рядом — холодный, чужой. Я отшатываюсь, и в следующий момент понимаю: я сделал правильно.
К двадцатому броску прямых попаданий почти нет. Пару раз камень цепляет рукав, один раз проскальзывает рядом с ухом так близко, что у меня звенит внутри.
Катя наблюдает молча. Я не вижу “улыбки”, но вижу, что она перестаёт морщиться каждый раз, когда я двигаюсь.
Ветер всё так же бьёт в лицо. Трава шуршит. Далеко снова подаёт голос кто-то крупный.
Но сейчас я знаю: я учусь выживать.
***
В интерфейсе вспыхивают уведомления.
Вы освоили „Наблюдение“ (уровень 1)
Вы улучшили „Уклонение“ (уровень 2)
Я замираю, всматриваясь в строки. Буквы светятся мягким голубым, и в груди появляется ровное чувство — как после контрольной, которую неожиданно написал лучше, чем думал. Это мало по меркам "Альтхейма". Для меня — прорыв
Каждый уровень здесь — не “цифра”. Это синяк. Это содранная кожа. Это шаг, который я сделал вовремя.
Я провожу пальцем по строкам, и кожа на подушечке чувствует только воздух — интерфейс не трогается. Но жест всё равно нужен: так мозг фиксирует реальность.
Катя тоже видит уведомления. Её интерфейс вспыхивает рядом. Большинство индикаторов в жёлтой зоне, а пара держится на красной границе.
Я не сразу понимаю, что это значит, а потом доходит: красный — это не “мало опыта”. Это “ресурс кончается”. Выносливость, восстановление, что-то, что нельзя взять силой. Если она перегрузится, она не станет слабее. Она просто начнёт ошибаться.
Она смотрит на показатели коротко и убирает взгляд. Знает: паника не прибавит процентов.
— Это всё? — спрашиваю я. Голос выходит громче, чем надо. Внутри смешались нетерпение и надежда. — Или есть ещё?
Катя поворачивается ко мне. Взгляд у неё привычно ровный, но в нём появляется оценка. Проверка.
— Есть, — отвечает она. — Но сначала докажи, что не сломаешься на первом ударе.
Я киваю.
— Готов.
Она улыбается. Мельком, краем губ — и тут же прячет это обратно.
— Тогда идём. Времени мало.
Мы снова шагаем вперёд — сквозь туман, липнущий к коже, сквозь ветер, который пытается стащить с тебя тепло.
Боль тоже бывает разной. Вчера она была “сейчас упаду”. Сегодня, знак того, что живой.
Я знаю: даже если Катя считает меня проблемой, она всё равно учит меня.
И это либо вера, либо расчёт. Мне всё равно.
Главное — я учусь.
А это уже победа.
Глава 9. Источник белка
Влад
Мы идём уже несколько часов. Ноги гудят, стопы ноют на каждом камне, а поясница напоминает о себе тупой тяжестью — как после переезда, когда таскаешь коробки и делаешь вид, что “ничего”. Туман рассеивается, уступая место бледному солнцу. Оно пробивается сквозь облака с трудом; света хватает, чтобы видеть, но не хватает, чтобы согреться.
Воздух становится суше, теряет утреннюю сырость. Теперь он пахнет пылью, поднятой нашими шагами, и резкой травой — горькой, терпкой, как если бы кто-то растёр в пальцах полынь. Я вдыхаю и чувствую, как першит в горле. Пить хочется чаще, чем я готов признать.
Катя движется впереди. Тихо, ровно. Её шаги не “бесшумные” в киношном смысле — они просто экономные: она ставит ногу туда, где не поедет щебёнка, не треснет сухая ветка, не зазвенит каменная крошка. И я, сам того не замечая, начинаю копировать: сначала носок, потом пятка, вес — не всей тушей сразу. Это выглядит смешно, когда я пытаюсь. Но я чувствую разницу: звук действительно становится тише.