- -
- 100%
- +
Я правда стараюсь. Идти аккуратно, не спотыкаться о камни и корни, не дышать так громко, как будто мне платят за вдохи. Но тело сопротивляется. Оно помнит другое: карты на стенах кабинета, парты, запах бумаги и маркера, шум перемены. Оно рассчитано на “устал к пятому уроку”, а не на “если ошибёшься с шагом — тебя найдут”.
— Если будешь так шуметь, — говорит Катя, не оборачиваясь, — нас найдут раньше, чем мы найдём еду.
Я сжимаю зубы. Челюсть сводит — не от злости, а от того, что хочется ответить, оправдаться. И я давлю это в себе. И да, я слышу себя. Слышнее, чем хотелось бы: вдох — сиплый, выдох — слишком длинный.
Каждый мой шаг звучит громче, чем её. Я ловлю собственные ошибки по факту: вот щебёнка поехала; вот камень ударил о камень; вот ремень сумки стукнул по бедру. И я начинаю чинить это прямо на ходу — подтягиваю ремень, поджимаю сумку ближе к телу. Мелочь, а тише.
В голове всё равно крутится прежняя жизнь — та, где самой большой проблемой было опоздание ученика или спор о датах. Я вспоминаю, как ругался из‑за того, что кто-то жевал на уроке. Сейчас бы я отдал многое, чтобы единственным риском была жвачка под партой.
Я цепляюсь за привычку мыслить историей. Сравниваю. Ищу аналогии — как будто можно найти в учебнике пункт “что делать при переносе в чужой мир”.
Ганнибал. Альпы. Переход, где каждый шаг решал, сколько людей останется к утру. Я всегда рассказывал это так, что звучало героически. Сейчас понимаю: там было много тупой, тяжёлой, грязной работы. Холод, страх, усталость, и необходимость идти дальше, потому что назад нельзя. Это и есть общая логика — не геройство, а инерция выживания.
Катя оглядывается раз в несколько минут — проверяет пространство. Я замечаю: она не смотрит долго на даль. Она читает ближнее. Трещины, тени, выступы. Она бережёт силы глаз, как бережёт воду.
Я пытаюсь делать так же и ловлю себя на том, что взгляд всё равно скачет — ищет “опасность”. Слово “опасность” слишком общее. Я пока не знаю, что именно искать.
***
К полудню солнце становится ощутимее. Камни нагреваются и отдают тепло в подошвы — не приятно, просто факт: земля больше не ледяная. Воздух дрожит над плитами, и мне кажется, что вдалеке всё плывёт. Пить хочется уже не “чуть”, а постоянно.
Мы продвигаемся вперёд, обходя острые выступы и осыпи, пока впереди не появляются заросли низких кустов. Они пригнуты к земле под собственным весом.
Листья мясистые, тёмно‑зелёные, с восковым блеском — как у комнатных растений, которые поливают слишком редко, и они от этого становятся жёсткими. Среди листвы прячутся мелкие плоды: тускло‑красные, припылённые местной пылью. Они висят гроздьями, но выглядят разными: часть яркая и упругая, часть — с тёмными пятнами, у некоторых бок подозрительно мягкий.
Катя останавливается и поднимает руку. Я торможу раньше, чем успеваю “подумать”, и это снова маленькая победа: тело начинает слушать сигнал.
Она присаживается на корточки, не лезет в куст сразу. Сначала — взгляд. Потом — почва у корней. Потом — нижняя сторона листьев.
Я бы полез за плодом сразу. Она проверяет, нет ли “цены” у еды: насекомые, плесень, слизь, что угодно.
Только потом Катя срывает один плод. Сжимает, проверяя упругость. Раздавливает каплю мякоти между пальцами, подносит к носу, вдыхает. Ждёт секунду. Ещё секунду.
Я жду, что она лизнёт, как в фильмах. Она не дура.
— Съедобно, — подводит вердикт она. — Но не всё. Смотри: вот эти, с тёмными пятнами — яд. Вот эти, мягкие — гниль. Бери только твёрдые, ярко‑красные.
Она бросает мне плод. Я ловлю его рефлекторно — уже не раздумывая, как будто рука сама знает, что команда от неё — это действие, а не обсуждение.
Плод тяжелее, чем кажется, прохладный, с лёгкой ворсистой кожицей. Она колется при нажатии, как недозрелый персик, только без сладкого обещания. В ладони он лежит плотным грузиком.
— А если ошибиться? — спрашиваю я. Голос выходит глуше, чем хотелось бы. Горло сухое, и от сухости слова тоже сухие.
— Умрёшь, — отвечает Катя спокойно. — Или будешь корчиться, пока не кончится вода. Противоядия тут не носит никто.
Я смотрю на кусты и вдруг вижу детали, которые раньше были “просто”. Пятна — не случайность, а рисунок, край темнее, середина как вдавленная. Мягкость — не “спелость”, а расползание ткани. На паре плодов кожура в мелких дырках, как от иглы. Мне становится неприятно от мысли, что я мог бы сорвать и съесть любой.
Начинаю собирать. Осторожно. Методично.
Протягиваю руку, беру плод, проверяю упругость, осматриваю со всех сторон. Поворачиваю так, чтобы свет падал на бок — пятна виднее. Делаю это медленно, хотя внутри всё торопит: “еда, наконец еда”. И в этом тоже тренировка: не торопиться, когда очень хочется.
Два раза я почти беру “не тот” — и останавливаюсь в последний момент. Один плод яркий, но возле хвостика тёмный ободок. Второй твёрдый, но на боку тонкая трещина, и внутри темнеет. Я отбрасываю оба, и желудок на секунду злится на меня, как на предателя.
Катя наблюдает краем глаза. Не комментирует каждый шаг — и это тоже метод. Комментарии делают зависимым. Она делает так, чтобы я сам начал видеть.
Когда сумка наполняется примерно наполовину, Катя кивает.
— Нормально. Но это не всё.
Она ведёт меня ниже по склону, к оврагу. Там тени гуще, воздух влажнее, пахнет сырой каменной крошкой и чем-то грибным, терпким. В расщелинах между валунами прячутся низкие грибы. Шляпки перламутровые, с радужным отливом, как внутренняя сторона раковины, только грязнее. Они растут группами, прижимаются к прохладной поверхности, словно им страшно выходить на свет.
— Эти — источник белка, — говорит Катя и не трогает их руками. Просто показывает. — Растут в тени, рядом с влагой. Увидишь — собирай. Сырыми не ешь. Никогда.
— Почему? — спрашиваю я, хотя вопрос глупый. “Потому что умрёшь” — самый вероятный ответ.
Катя смотрит на грибы ещё секунду.
— Потому что сырые бьют по желудку. И по голове. Галлюцинации, судороги. Станешь шумным и медленным. — она бросает на меня взгляд. — Тебе хватит этого и без грибов.
Я киваю и опускаюсь на корточки. Грибы пахнут иначе, чем “земные”: не лесом и не сыростью. Запах резче, с металлической ноткой. Я дышу осторожно, через нос.
У меня в голове всплывает слово “белок”, и оно звучит странно — как из курса биологии. А на деле это просто “не умереть от истощения”.
— Как собирать? — спрашиваю я. — Ножом? Руками?
— Выкручивай, — отвечает Катя. — Аккуратно. Не рви. Если оставишь ножку — здесь снова вырастет.
И опять — “камень карта”, “грибы — система”. Она думает не “на сейчас”, а “на потом”.
Я беру первый гриб. Он холодный и чуть скользкий, шляпка плотная. Я выкручиваю медленно, чувствуя, как ножка поддаётся. На пальцах остаётся влажный след. Я нюхаю ладонь и морщусь: запах цепляется, въедается.
— Огонь можно добыть? — спрашиваю я. — У нас есть чем?
Катя оглядывается на стенки оврага. У неё взгляд всегда про безопасность, а уже потом про удобство.
— Можно. Но не здесь. Открыто. Запах готовки тянет далеко. — она добавляет после паузы: — И дым тоже.
Мы собираем ещё несколько грибов. Я складываю их отдельно, стараюсь не раздавить. Мысль о том, что это “наш белок”, звучит почти смешно. Как будто я в походе. Только это не поход.
***
Мы идём дальше и через полчаса находим углубление в скале — ниша, где можно спрятаться от ветра и не светиться снаружи. Внутри пахнет сухим камнем. Пол неровный, но тут хотя бы не сдувает тепло с кожи.
Катя первым делом проверяет углы и потолок. Проводит взглядом по трещинам, по тёмным пятнам, прислушивается. Её рука касается стены — быстро, как отметка.
— Здесь можно остановиться, — решает она. — Но недолго.
Я опускаю сумку и понимаю, что руки дрожат от усталости и от того, что я несколько часов держал себя в узде. Хочется сесть и не вставать.
Катя кидает мне один из красных плодов.
— Ешь. Понемногу. Не давись.
Я ловлю и, не откладывая, надкусываю. Мякоть кислая, терпкая, сводит скулы. Сок не сладкий — больше похож на недозрелую ягоду, только плотнее. Но язык сразу оживает: организм рад любому сахару.
— Странный вкус, — говорю я и сам слышу, как по-детски это звучит.
— Привыкнешь. Либо не успеешь.
Я жую медленно. Смотрю на сумку с грибами и ловлю себя на мысли, что вчера я бы не поверил: я собираю еду, сортирую яд, думаю об огне, о запахе дыма. Я бы сказал ученикам: “выживание в древности зависело от ресурсов”. Сейчас это не тема урока. Это моя жизнь.
И самое неприятное — я начинаю понимать Катю. Не оправдывать. Понимать.
Глава 10. Обеденный перерыв
Влад
Пока Катя обустраивает место для костра, я раскладываю собранные плоды и грибы на плоском камне. Пальцы слегка дрожат, скорее не от холода даже, а от остаточного напряжения. Я повторяю её правила по памяти и проверяю каждый плод ещё раз: пятно у хвостика, трещина на кожице, мягкий бок, который маскируется “спелостью”.
Сортировка выходит дольше, чем мне хочется. Голод подгоняет, но я давлю его, как давил в школе желание сорваться на крик: сначала порядок, потом уже эмоции. На камне быстро возникает две кучки — “можно” и “сомнительно”. Сомнительное я отодвигаю подальше, чтобы рука не схватила по привычке.
В воздухе пахнет сухой корой и каменной пылью. Когда наклоняюсь ниже, нос цепляет ещё один запах — сырой, глухой: это грибы, даже без огня. Он липнет к нёбу и сразу делает слюну густой.
На секунду вспоминаю кабинет: книжная пыль, мел, чужие духи в коридоре. Там я мог говорить часами — про войны, реформы, заговоры — и максимум рисковал тем, что один мальчишка снова забудет тетрадь. Здесь мой “урок” — отличить еду от яда и сделать это молча.
Катя достаёт огниво — небольшой, увесистый инструмент, который выглядит старым и надёжным. Она выбирает ветки одну за другой: ломает, слушает треск. Если звук сухой и хрупкий — оставляет. Если древесина гнётся и “тянется” — бросает в сторону. Я замечаю, что она берёт не самые толстые и не самые тонкие. Средние. Те, что схватятся и дадут жар, а не только дым.
Я слежу за её руками так внимательно, что у меня начинает болеть затылок. Она укладывает трут — сухой мох и крошку коры — так, чтобы воздух проходил свободно. Движения у неё быстрые, но без суеты, сразу видно, что она делала это сотни раз и каждый раз понимала цену ошибки.
Кремень ложится в ладонь уверенно. Скрежет металла о камень режет слух. Искры вспыхивают короткими точками и гаснут, пока одна не цепляется за мох.
Огонёк появляется тонкой рыжей точкой. Он слабый, упрямый, живой. Катя прикрывает его ладонями и подаёт воздух коротко, порциями. Пламя поднимается, и тепло касается лица — сначала едва, потом увереннее. Плечи начинают опускаться, и я понимаю, что держал их поднятыми, как щит, весь день.
Она даже не смотрит на меня, но я всё равно ловлю эту странную мысль: если бы она была учителем, у неё бы дети сидели тихо. Не из страха. Из понимания, что лучше слушать.
— Теперь грибы, — говорит Катя и достаёт нож. Лезвие зазубренное, рабочее, без украшений.
Она берёт один гриб, осматривает со всех сторон. Поворачивает к свету. Чуть нажимает на шляпку, проверяя плотность. В этом есть что-то личное, почти неприятное: как проверяют товар на рынке. Как оценивают, стоит ли доверять.
Я не отрываю взгляда. Катя поддевает тонкую кожицу со шляпки кончиком ножа и снимает её одним движением. Отделяет ножку. Срез делает чистый, без рваных краёв. Потом быстро проводит лезвием по внутренней стороне, смотрит на цвет.
— Запоминай, — бросает она. — Если внутри темнеет или пахнет кисло — выбрасывай.
Я киваю. Слова застревают в горле: от тепла стало легче, но голод от этого только яснее. Он давит изнутри, сжимает, превращает мысли в короткие команды.
Катя режет грибы тонко, почти прозрачно. Ломтики ложатся на камень, влажные и холодные, и подсыхают прямо на воздухе. Я ловлю себя на том, что снова думаю, как на уроке: “процесс, последовательность, техника”. Только в школе техника нужна, чтобы сдать экзамен. Здесь — чтобы не умереть.
Когда огонь разгорается, наполняя углубление тёплым треском, Катя выбирает несколько плоских камней. Осматривает каждый: стучит костяшками, прислушивается. Один откладывает — на нём тонкая трещина. Я вспоминаю: нагретый камень с трещиной может лопнуть. Тут даже “посуда” способна стать ловушкой.
— Импровизированная печь, — говорит она, выкладывая камни полукругом. — Жар ровнее. И дыма меньше.
Я помогаю. Камни тяжёлые, шероховатые, обдирают кожу на пальцах. Когда мы придвигаем их ближе к огню, от них идёт сухое тепло — пахнет нагретой породой, как от асфальта летом.
Ломтики грибов ложатся на горячую поверхность и шипят. Поднимается тонкий пар. Запах меняется быстро: сырость и земля уходят, появляется плотная тёплая нота — жареный орех, хлебная корка. Дымок едва ощутим, но он есть; он цепляется за нёбо и сразу делает рот сухим.
Катя переворачивает ломтики тонкими палочками. Палочки она подготовила заранее: обломала сухую ветку по дороге, заострила кончик ножом. Даже для палочек у неё есть “правильно”.
Я сглатываю слюну и понимаю, что тело перестало притворяться. Голод, накопившийся с прошлого вечера, сидит внутри жёстким комом и давит так, что становится трудно держать лицо. Я гнал от себя мысли о еде всю дорогу, но организм всё равно вёл счёт времени. Сейчас, когда пошёл запах, этот счёт становится громким.
Катя смотрит на меня одним коротким взглядом. Скорее с проверкой: справишься, не сорвёшься, не полезешь сырым. И мне вдруг хочется не опозориться перед ней. Глупое чувство. Я бы посмеялся над собой в другой жизни. Здесь смех застревает.
— Почти готово, — говорит Катя. — Только не торопись. Спешка здесь заканчивается одинаково.
Я улыбаюсь — сухо, но искренне:
— Прямо как у Цезаря с его “пришёл, увидел, победил”. Только если бы он так же шёл на грибы… Рим мог не дождаться “победил”.
Катя поднимает бровь. В глазах мелькает быстрая, как вспышка улыбка. От неё мне становится странно спокойно, и я тут же злюсь на себя за эту реакцию.
— Лучше вспоминай осторожность Ганнибала, — говорит она. — Он хотя бы понимал, что скорость не спасает от холода и голода.
Она делит грибы на две части быстро и ровно. Привычка считать ресурс видна в каждом движении. Протягивает мне мою порцию. Я принимаю её и чувствую, как пересохло во рту от предвкушения.
— Спасибо.
Катя на секунду задерживает на мне взгляд, и я ловлю себя на том, что выпрямляюсь. Как ученик перед учителем. Как человек перед тем, от кого зависит, будет ли у тебя завтра.
— Ешь, — отвечает она. — И следи за собой. Если начнёт мутить — сразу говори.
Мы едим молча. Я жую медленно, чтобы не обжечься и не проглотить слишком быстро. Вкус у грибов странный: землистый, с дымной ноткой, слегка терпкий, а под конец появляется мягкая сладость. Не мясо и не хлеб, но это еда. Настоящая.
После нескольких ломтиков внутри становится спокойнее. Исчезает постоянный звон, который я не замечал, пока он не ушёл. Я дышу ровнее и впервые за день понимаю, что могу просто сидеть и не ждать удара каждую секунду.
Катя ест так же спокойно, как делает всё остальное. Маленькими кусками, без жадности. Я замечаю, что она держит спину так, чтобы видеть вход. И даже когда жуёт, у неё рука лежит близко к ножу. Привычка, вросшая в тело.
Мне почему-то хочется спросить её о чём-то простом. О том, что не про смерть и не про навыки. Спросить, чем она любила заниматься до всего этого. Есть ли у неё… любимая музыка? Любимая еда? Смешно. Я сам не знаю, зачем мне это знание. Оно ничего не даст в бою и не спасёт от яда.
Я открываю рот — и закрываю. Слишком рано. Я ещё не понял правил: что здесь считается слабостью, а что — доверием.
Катя тушит угли тщательно: раздвигает жар, присыпает пылью, ждёт, пока перестанет светиться. Не оставляет следов “здесь были люди”. Потом проверяет камни, убирает ломтики, которые подгорели, и кидает их в отдельный мешочек.
— Зачем? — спрашиваю я.
— Приманка, — отвечает она. — Если придётся увести тварь с тропы или отвлечь людей. Запах работает лучше слов.
Я киваю, и мне становится неприятно от того, как быстро она мыслит. Даже в отдыхе она строит “потом”. В этом есть что-то страшное… и что-то притягательное. Я не хочу это слово, но оно лезет само: надёжность.
— Теперь можно отдохнуть пару часов, — говорит Катя. — Но без расслабления. В "Альтхейме" сон — тоже риск.
Я устраиваюсь у стены и прислушиваюсь. И впервые замечаю то, что раньше проходило мимо: далёкий вой, сухой шорох, где-то — камень, который покатился не от ветра. Мир снаружи работает всегда, даже когда ты сидишь и стараешься стать тихим.
У нас есть шанс. Маленький. И он зависит не от удачи, а от привычек — от того, как ставишь ногу, как режешь гриб, как тушишь угли.
Катя садится чуть в стороне, не совсем рядом, но так, чтобы я оставался в её поле зрения. Она снимает перчатку на пару секунд и разминает пальцы — быстро, почти сердито. На костяшках видно старые следы, тонкие шрамы. Я не должен на это смотреть, но взгляд цепляется. Не из любопытства, а из какого-то тихого уважения к чужой боли, которая не делает из себя спектакль.
Она замечает мой взгляд.
— Что? — спрашивает коротко.
Я запинаюсь и на секунду чувствую себя подростком, пойманным на глупости.
— Ничего, — говорю. — Я просто… учусь.
Катя молчит. Потом кивает, очень сдержанно, и отворачивается к входу.
И я вдруг понимаю, что мне важно, чтобы она снова так кивнула завтра. И послезавтра. Чтобы я не стал для неё очередной ошибкой.
Если я выживу… я правда могу написать учебник по выживанию в "Альтхейме". С историческими параллелями, конечно.
Только он будет уже не для учеников. Для меня.
И, возможно, для неё. Хотя это я пока оставляю при себе.
Глава 11. Совместный щит
Влад
На обратном пути, когда мы уже почти достигли знакомой тропы, происходит нечто странное. Воздух становится тяжелее и вязче. Каждый вдох даётся с трудом, как через тёплую мокрую ткань.
Я делаю вдох — и слышу его. Слишком громко.
Тишина… Она становится ненормальной. Такой тихой она быть не может — это тишина перед бурей. Стихают листья. Пропадает ветер. Даже наши шаги звучат лишними.
Я чувствую, как кожа на спине стягивается. Катя тоже останавливается, её тело напрягается, в стойку. Она медленно оборачивается, сканируя пространство вокруг острым, внимательным взглядом. Ловлю этот момент и тоже “становлюсь тише”: поджимаю сумку ближе к телу, чтобы ремень не стукнул о камень.
Даже ветер, который только что шелестел, теперь затаил дыхание. Что-то не так. Что-то совсем не так. И это "что-то" приближается, медленно, неотвратимо.
Разум пустеет, тело выполняет приказ само: не двигаться. В этой тишине любой звук кажется криком.
Я успеваю заметить лишь размытое движение, мелькнувшее между валунами.
Оно появляется настолько стремительно, что мой мозг не сразу обрабатывает увиденное. Это существо — плохая смесь гиены и древнего ящера. Его длинное, гибкое тело покрыто редкой бурой шерстью, сквозь которую проглядывает чешуйчатая кожа, отливающая металлическим блеском.
Массивные лапы оканчиваются огромными когтями, между пальцев натянуты странные перепонки, как у водоплавающей птицы. Пасть раскрывается в яростном рыке, обнажая ряд острых, загнутых назад зубов, которые блестят в тусклом свете, как полированная сталь.
Зубы сидят так, чтобы рвать и не отпускать. Это видно сразу, даже мне.
Глаза существа — два жёлтых огненных шара с узкими вертикальными зрачками — держат нас на прицеле голодом. В них нет ни капли разума, только расчёт хищника.
Его утробный рык вибрирует в груди, наполняя воздух угрожающими звуками. Существо скалится, демонстрируя клыки, пригибается к земле, пружиня мускулистыми лапами.
Меня сковывает, руки тяжелеют. Это машина для убийства, созданная чтобы охотиться и уничтожать. И сейчас эта машина нацелилась на нас.
И всё равно я первым делом смотрю на Катю, а не на него.
Она реагирует так, как реагируют те, кто уже платил за промедление.
Её рука проваливается к поясу. Нож появляется в ладони с такой плавностью и уверенностью, будто он был там всегда, и является продолжением её руки. Она делает стремительный шаг вперёд, закрывая меня собой. Её прямая, напряжённая спина становится непреодолимой стеной между мной и смертельной угрозой.
В горле встаёт странная, почти злая мысль: “не смей”. Не к твари — к миру.
Но я уже в движении, движимый простой ясностью: если она погибнет, я останусь один.
Я не могу убежать. Не смогу выжить в одиночку. Потому что без неё я — никто. Просто ещё одна жертва этого жестокого мира.
И ещё потому, что если я сейчас побегу — я буду помнить это до конца своей короткой жизни.
Мои пальцы судорожно сжимают первый попавшийся камень. Он тяжёлый, с неровными, зазубренными краями, совершенно неудобный для броска. Замах. Резкий выброс руки — всё происходит в доли секунды.
Камень летит криво, неуклюже и бьёт о валун всего в шаге от чудовища. Но этого достаточно. Внимание твари на мгновение переключается, её голова резко дёргается в сторону звука. Я не попал — но я “влез” в бой. И это уже не ноль.
Катя использует момент.
Она не бросается вперёд “красиво”. Она входит в дистанцию быстро и точно, корпус разворачивается, плечо уходит вниз. Нож идёт вверх, под челюсть — туда, где меньше защиты. Одно движение, короткое, без лишнего размаха.
Удар.
Тварь захлёбывается звуком, который не похож на рык. Когти скребут камень, лапы пытаются толкнуть тело вперёд, но уже поздно. Из пасти вырывается влажный хрип. Она дёргается ещё раз — и оседает, тяжело, всем весом. Пыль поднимается облачком и тут же падает обратно.
Я стою и смотрю, как кровь стекает по ножу. У меня в ушах стучит пульс. Ладони мокрые. Камень, который я бросил, кажется игрушечным и бесполезным — и всё равно именно он дал Кате секунду.
Катя не расслабляется сразу. Она ждёт — полшага назад, нож наготове, взгляд на туше. Только когда тело перестаёт дёргаться, она поворачивается ко мне.
— Ты… — она произносит это так, как будто в слове есть вопрос. — Ты не убежал.
Я смотрю на неё и сам не понимаю, откуда берутся слова. Они выходят сами, без раздумий, без страха:
— Не мог. Если бы ты погибла, я бы не выжил.
Я слышу, как это звучит — слишком прямо. Но я не беру назад.
Тишина. Только ветер, наконец, возвращается.
Она молчит. Её взгляд скользит по моему лицу, как проверка. Потом кивает.
Я замечаю на её щеке тонкую полоску — кровь или грязь, не знаю. Рука сама делает движение вперёд, и я успеваю остановить себя в последний момент. Не уверен, что имею право.
Катя замечает это тоже. Её взгляд скользит по моей руке, потом обратно на лицо. И в её глазах на секунду появляется что-то совсем человеческое: удивление без насмешки.
От этого внутри теплеет сильнее, чем от костра. И я злюсь на себя за это.
Я не знаю, как это назвать.
Может, доверие.
А может, просто понимание: мы теперь — не двое одиночек. И я впервые ловлю себя на желании держаться ближе к ней не из страха, а из… необходимости быть рядом.
***
Интерфейс вспыхивает резко, как вспышка света в темноте.
Вы улучшили „Наблюдение“ (уровень 2)
Я моргаю. И понимаю, что вижу больше: пыль на камнях лежит слоями, и на одном слое — свежий след, смазанный. Там, где тварь стояла до рывка. Я бы не заметил этого вчера. Сегодня замечаю.
Следом появляется второе:
Вы освоили „Сбор пищи“ (уровень 1)
И третье заставляет меня замереть:
Активирован навык: „Совместный щит“ (уровень 1)
Уведомление светится не голубым, а тёплым янтарным. И вместе с ним приходит ощущение .Телесное. Как будто вокруг грудной клетки появляется тонкий слой плотного воздуха. Не тепло. Скорее… собранность. Стабильность. Я даже дышать начинаю ровнее.
Я смотрю на Катю.
Она тоже видит уведомление. Брови поднимаются едва заметно — так, что я понимаю: для неё это тоже редкость.
— Что это? — спрашиваю я.
Катя не отвечает сразу. Она смотрит на тушу, на камни вокруг, на меня. Словно проверяет: не появится ли второй такой же.
— “Совместный щит”, — говорит наконец. — Это из связочных навыков. Появляется, когда двое действуют синхронно и не бросают друг друга в опасности.
— Это защита? — я слышу в своём голосе надежду и злюсь на неё. Надежда здесь — всегда риск.