Параллели миражей. Наследие памяти

— Ну да.

— В гости ходили?

— Нет.

— Конфликтовали?

— Нет.

— Деньги должны были?

— Нет.

И именно это было самым жутким. У него не было причины. Вообще. По крайней мере на поверхности. А потом Вольский увидел фотографию. Случайно. На полке. Молодая девушка лет двадцати. Очень красивая. И рядом — Громов. Счастливый. Настояще счастливый. Марк замер.

— Кто это?

Лицо Громова изменилось мгновенно. Будто внутри него кто-то выключил свет.

— Дочь.

Тишина.

— Была.

Я почувствовал, как внутри медленно начинает расти очень нехорошее ощущение. Вольский тоже это почувствовал.

— Что случилось?

Громов долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Три года назад она покончила с собой.

Комната будто стала холоднее.

— Почему?

Пауза. Очень долгая.

И потом:

— Из-за Костина.

У меня внутри всё оборвалось. История оказалась страшно простой. Настолько простой, что именно поэтому мы её не видели. Дочь Громова работала в одной из фирм Костина. Молодая, наивная. Костин начал с обычного флирта. Потом отношения, потом видео. Компромат, унижения. Когда она попыталась уйти, он начал угрожать. Через полгода девушка выбросилась из окна. Дело закрыли как самоубийство. А Костин продолжил жить дальше. Громов тоже продолжил. Только иначе.

Он начал гулять с собакой в то же время, что и Костин. Каждый день. Месяцами. Смотрел, ждал, изучал привычки, маршруты, время. Идеальный сосед по прогулке. Человек-фон. Никто. Я сидел в домашнем кабинете Громова и чувствовал, как волосы на затылке медленно шевелятся. Потому что впервые за всё расследование всё действительно встало на места.

Наталья и Андрей? Да, изменяли. Да, ненавидели. Да, врали. Но не убивали.

Егор? Хотел смерти отца. Но в ту ночь реально был в магазине.

Мать? Нашла нож после убийства.

Лядов? Хотел признаться в чужом убийстве просто потому, что тоже ненавидел

Костина. А настоящий убийца всё это время стоял в стороне. Тихий, вежливый. С собакой на поводке.

— Как вы попали в квартиру? — тихо спросил Вольский.

Громов посмотрел в окно. На дождь.

И очень спокойно ответил:

— Он сам меня впустил.

Тишина.

— Почему?

— Потому что для него я был никем. Просто мужик с площадки.

Он усмехнулся.Очень пусто.

— А потом оказалось, что даже “здравствуйте” иногда достаточно, чтобы однажды тебя убили.

В кабинете Громова стояла такая тишина, будто воздух сам боялся шевелиться. Грей лежал возле батареи. Огромный, спокойный. И только иногда поднимал глаза на хозяина. Будто всё понимал. Вольский не двигался. Смотрел на Громова очень внимательно. Как хирург перед сложным разрезом.

— Чем убили?

Павел ответил не сразу.

— Ножом.

— Это мы знаем.

— Тогда зачем спрашивать?

— Хочу понять, как именно вы это сделали.

Громов усмехнулся. Усталой усмешкой человека, который уже давно не видит смысла врать.

— Он даже не испугался.

Я почувствовал холодок.

— В смысле?

— Когда я вошёл… он просто пошёл на кухню. Сказал: “Чай будешь?”

Тишина. Грей тихо ударил хвостом по полу. Павел смотрел куда-то мимо нас. Не в комнату. Куда-то дальше.

— Он вообще не помнил мою дочь.

Вот это ударило сильнее всего. Не угрозы. Не убийство. Не кровь. А то, что Костин даже не запомнил человека, которого сломал. Вольский медленно закурил. Сигарета дрожала у него между пальцами. И я впервые заметил: он злится. По-настоящему.

— Как её звали?

Павел сглотнул. Очень тяжело.

— Аня.

Повисла тишина.

— Сколько ей было?

— Двадцать два.

Вольский медленно кивнул.

Потом вдруг тихо сказал:

— Хайнц просил передать, что Костин был говном.

Я устало прикрыл глаза. Но, честно говоря, спорить не хотелось. История начала складываться страшно чётко. Павел месяцами изучал Костина. Привычки, маршруты, время. Он знал, когда тот гуляет с собакой, когда пьёт, когда остаётся один, когда Наталья уезжает, когда Андрей приезжает. И именно это сломало расследование. Потому что все остальные действительно были рядом.

Измена между Андреем и Натальей реальна. Шантаж, насилие над сыном, ненависть матери… все реально. Но убийство совершил человек, которого никто не замечал. И это было почти гениально. Вольский долго листал материалы.

Потом вдруг спросил:

— А нож?

Павел посмотрел на него спокойно.

— С кухни.

— Перчатки?

— Да.

— Тогда почему мать нашла нож?

Павел впервые за весь разговор улыбнулся.

Очень криво.

— Потому что я хотел, чтобы она его нашла.

У меня внутри всё похолодело.

— Что?..

— Я знал, что она ненавидит его. — тишина. — Я видел это по глазам.

Он говорил тихо. Почти без эмоций. От этого становилось ещё страшнее.

— Она зашла уже после. Увидела кровь, нож. И взяла его. — Павел посмотрел на нас. — А я ушёл.

Вольский закрыл глаза. Медленно выдохнул дым.

— Швархт ферн…

— Перевод? — автоматически спросил я.

— “Какой же ты терпеливый ублюдок”.

Павел кивнул.

— Возможно.

Но самое мерзкое было впереди.

— Почему вы не ушли сразу после убийства? — спросил я.

Павел посмотрел на меня.

И спокойно ответил:

— Потому что ждал.

— Чего?

— Хотел посмотреть, кто придёт первым.

Тишина. Я почувствовал, как по спине проходит холод.

— И кто пришёл?

— Наталья.

Вольский резко поднял голову. Павел кивнул.

— Она приехала минут через двадцать.

— Зачем?

— Не знаю.

— Она видела тело?

— Да.

— И?

Павел долго молчал.

Потом сказал:

— Не удивилась.

Комната будто стала меньше.

— Что значит “не удивилась”?

— Посмотрела на него… и просто села.

Я почувствовал, как внутри всё снова начинает переворачиваться.

— Она знала, что его убьют?

— Нет.

— Тогда почему…

Павел перебил:

— Потому что иногда люди слишком долго ждут чью-то смерть.

Повисла тишина. Очень тяжёлая. Вольский докурил сигарету. Затушил её.

И вдруг тихо сказал:

— А потом пришёл брат.

Я вздрогнул.

Павел медленно кивнул.

— Да.

— И тоже не удивился?

Пауза.

— Нет.

Теперь уже похолодело даже у меня. Потому что внезапно стало ясно: все эти люди действительно хотели смерти Костина. Каждый по-своему. Каждый по своей причине. Просто убил его только один. И именно поэтому расследование превратилось в ад. Потому что мы искали убийцу среди людей, которые морально уже были готовы увидеть труп. Вольский долго молчал.

Потом тихо сказал:

— Артём.

— М?

— Знаешь, что самое страшное?

— Что?

Он посмотрел на фотографию Костина.

И очень спокойно ответил:

— Если бы Громов его не убил… рано или поздно это сделал бы кто-то другой.

Показания Павел давал спокойно. Без истерик, попыток оправдаться, театра. Будто просто устал слишком долго носить всё это внутри. В допросной пахло дешёвым кофе, мокрой одеждой и сигаретами Вольского, которые, кажется, уже въелись даже в стены. Я сидел в углу и смотрел на Громова. На человека, которого мы не замечали почти две недели. И каждый раз от этой мысли становилось не по себе. Следователь задавал вопросы. Павел отвечал. Ровно, чётко. Иногда слишком тихо.

— Орудие убийства?

— Нож с кухни.

— Цель?

— Убить Дмитрия Костина.

— Причина?

Павел долго молчал. Потом поднял взгляд. И впервые за весь вечер в его голосе появилось что-то живое. Боль. Настоящая.

— Потому что он уничтожил мою дочь… а потом забыл, что она вообще существовала.

Тишина. Даже следователь перестал писать.

Павел медленно продолжил:

— Знаете, что самое страшное?

Никто не ответил. Он усмехнулся. Пусто.

— Если бы он хотя бы помнил её имя… возможно, я бы не пришёл тогда к нему домой.

Вольский молча смотрел в стол. И впервые за всё время ничего не сказал. Даже тараканы молчали.

Когда Громова выводили из кабинета, Грей тихо заскулил возле двери. Павел остановился. Посмотрел на собаку. Очень долго. Потом присел. Потрепал за шею.

— Прости, дружище.

Я отвернулся. Почему-то именно это ударило сильнее всего. Не признание, не кровь, не убийство. А огромная овчарка, которая не понимала, почему хозяин уходит. Полицейский аккуратно потянул Павла за плечо. Тот встал и ушёл. Без сопротивления. Без слов. Только дверь за ним тяжело закрылась. И всё. Конец.

В офис мы вернулись уже глубокой ночью. Дождь наконец прекратился. Сызрань за окном выглядела так, будто устала вместе с нами. Я молча рухнул на стул. Сил не осталось вообще. Вольский стоял возле шкафа. Смотрел на доску с фотографиями. Наталья, Андрей, Егор, Нина Андреевна, Лядов, Пимчанок, Лалия. Все эти люди. Все эти версии. Все эти ложные дороги. И в центре — Дмитрий Костин. Человек, которого ненавидело слишком много людей.

Вольский медленно снял фотографии. Одну за другой. Аккуратно сложил в потрёпанную бумажную папку. Ту самую. С затёртыми углами и старой надписью ручкой:

“Костин Д.”

Потом достал тонкую верёвочку. Неторопливо перевязал папку крест-накрест. Как будто закрывал не дело, а чью-то жизнь. Я наблюдал молча. Вольский подошёл к шкафу, открыл дверцу. Внутри стояли десятки таких же папок. Пыльных, старых, тяжёлых. Он положил новую сверху. Провёл ладонью по корешку.

И тихо сказал:

— Всё.

Я устало посмотрел на него.

— И что теперь?

Вольский закрыл шкаф. Щёлкнул замок. Потом медленно повернулся ко мне.

— Теперь?

Он достал сигарету. Закурил. И впервые за несколько дней чуть заметно усмехнулся.

— Теперь твоя развалюха снова не заведётся, мы опоздаем на новое дело, а Хайнц опять нажрётся сахаром из кухни.

Из-за батареи тут же донёсся тихий скрежет.

Вольский раздражённо махнул рукой:

— Я не про тебя сейчас, швархт ты усатый.

Я не выдержал и всё-таки засмеялся. Тихо. Устало. Потому что после всего этого безумия смех был единственным способом убедиться, что мы оба ещё окончательно не сошли с ума. За окном медленно светало.

Глава 7

Утро началось так, будто кто-то специально решил издеваться над Вольским. Дождь закончился. Это всегда подозрительно. Потому что нормальная погода в нашем городе обычно означает либо катастрофу, либо новое дело.

Через двадцать минут оказалось, что второе. Марк вошёл в кабинет без приветствия. В мокром пальто, с чашкой кофе. И с выражением лица человека, которому только что сообщили, что в городе закончились сигареты и здравый смысл. Он бросил на стол папку. Не толстую, не потрёпанную. Новую, плотную, с запахом дорогой бумаги.

— Ресторан.

Я даже не удивился.

— Кто умер?

— Критик.

Я поднял взгляд.

— Ресторанный?

— Да.

— Это уже звучит как начало анекдота.

Вольский сел. Долго молчал.

Потом очень спокойно сказал:

— В подвале нашли взломанный сейф.

Я открыл папку. И сразу стало понятно — история будет мерзкой. Ресторан. Не просто ресторан. Местная легенда. Его владелец — повар. Звали его… Вольский перелистнул страницу.

— Ренат.

Просто Ренат. Без фамилии. Я усмехнулся.

— Как будто бренд.

— Он так и позиционируется.

Звезда местного уровня. Фирменный соус, рецепт которого ценят примерно как автомобиль ручной сборки. И тут пошли детали. Рецепт соуса якобы восходит к XIX веку. 1878 год. Оригинальная проба - ампула. Настоящая историческая штука. Коллекционеры гастрономии готовы платить за неё больше, чем за нормальную квартиру.

И вот теперь: пропала рукопись, пропала ампула, а рядом нашли труп. Ресторанный критик. Тот самый человек из внешнего мира, который знал точный состав соуса. И однажды смог вскрыть сейф. Совпадение такое толстое, что даже Вольский бы сказал «ну не может быть». Но не сказал. Потому что уже смотрел в окно и курил.

— Убит чем?

— Разделочной мусаткой.

Я завис.

— Чем?

— Мусаткой.

Я посмотрел на него.

— Это уже звучит не как убийство. Это звучит как сообщение.

Вольский кивнул.

— Рядом разбитая бутылка редкого вина.

— И?

— И никаких следов борьбы.

— Значит, он кого-то знал.

— Или был настолько уверен в своей безопасности, что не ждал удара.

Я начал листать фотографии. Подвал, сейф, аккуратный взлом. Не хаос. Не ломали всё подряд. Кто-то знал, что искать и что брать. На полу рядом с телом валялась разбитая бутылка. Дорогая, редкая. Не просто алкоголь. Почти экспонат.

И тут одна деталь бросилась в глаза. Я ткнул пальцем.

— Смотри.

На фотографии бутылка лежала не просто разбитая. Её разбили после. Как будто…

— Как будто хотели создать сцену.

Вольский медленно посмотрел на меня. Потом впервые за день усмехнулся.

— Молодец.

— Что?

— Не сказал «это точно повар».

Я пожал плечами.

— Пока рано.

Он глубоко затянулся.

И спокойно произнёс:

— Запомни этот момент. Потому что сейчас все будут уверены, что убийца — Ренат. А это значит… — Он посмотрел на папку. — …что мы начнём искать человека, который хотел, чтобы все так подумали.

И где-то в кабинете из-под шкафа послышалось очень тихое:

— Швархт…

Я посмотрел на Марка. Он кивнул в сторону пола.

— Хайнц считает, что вино тут лишнее.

Я тяжело вздохнул.

— У них отпуск закончился?

Вольский поправил очки.

— Нет.

— Тогда?

Он очень серьёзно ответил:

— Они были на гастрономическом туре. Потом на усадьбе.

Я посмотрел в потолок.

— Вокруг стиралки?

Вольский задумался.

— Нет. Вокруг холодильника.

И впервые за день я понял: история только началась. Да, справедливо. Я начал сам придумывать лишние сцены и потерял контроль над исходными вводными. Возвращаемся в кабинет. Никаких живых диалогов с покойником, никаких кивков Рената.

Вечер. Кофе остыл. Папка по ресторану лежала между нами, и Марк молча перебирал листы. Я уже видел этот взгляд. Когда он начинает не расследовать, а медленно собирать из чужих глупостей карту.

— Первый подозреваемый, — сказал он без эмоций, — повар.

Я кивнул. Ренат. Человек, построивший вокруг соуса почти культ. А критик был не просто человеком с острым языком. Он был тем, кто знал состав. И, судя по материалам, в последние недели начал намекать знакомым, что никакого старинного рецепта там нет. Что всё это современная реконструкция. Новодел. Легенда вместо истории. И что он собирался написать об этом статью. Мотив? Уничтожить репутацию человека, который сделал себе имя на этой истории. И ещё хуже — потерять не деньги, а статус. Вольский тихо постучал пальцем по странице.

— Репутация иногда дороже жизни.

Я посмотрел дальше. Вторая — Лада. Девушка критика. Не просто знакомая. Отношения на грани. По показаниям — последние месяцы они постоянно ругались. Она хотела уйти, а он давил, использовал отношения как часть своей жизни «на хайпе». И вот в день убийства. Она спускается в подвал и пропадает. Двадцать минут. Возвращается спокойная, без объяснений. Тут даже я задумался. Не потому что двадцать минут - это долго, а потому что двадцать минут в подвале ресторана без причины — это очень неудобное время. Марк перелистнул страницу.

— Если бы я писал детектив по учебнику — уже бы арестовал её.

Я усмехнулся.

— Но мы не по учебнику.

— Нет, — Он достал новую бумагу. — Потому что третий подозреваемый тоже выглядит красиво.

Администратор Тимур. Бывший спортсмен. Человек, который когда-то проиграл убитому огромную сумму на тотализаторе. И критик регулярно напоминал ему об этом. Нет, не угрозами. Хуже. Шутками. При людях. Это уже другой тип давления. Долг. Унижение, постоянное напоминание. Я посмотрел на список.

Повар.

Девушка.

Администратор.

У всех есть мотив, у всех есть неудобные совпадения. И это было подозрительно. Потому что слишком рано, слишком очевидно. Марк молча достал сигарету, закурил, посмотрел в окно.

Потом спокойно сказал:

— Пока что мне нравится не убийца.

— А что?

Он усмехнулся.

— Что критик очень умело умудрился нажить себе трёх людей, которым удобно выглядеть виноватыми.

Я посмотрел на материалы.

— То есть кто-то из них точно убийца?

Вольский пожал плечами.

— Нет. — пауза. — Но если человек так уверенно идёт по жизни, создавая врагов… — Он затянулся. — Иногда достаточно просто умереть не вовремя, чтобы все начали думать, что заслужил.

Я молча кивнул. А потом поймал себя на мысли. Что мы ещё даже не начали смотреть туда, куда критик смотрел сам. На сейф, на ампулу и на тот самый рецепт. Потому что пока слишком много людей хотели смерти. Но пока никто не объяснил главного вопроса: кому было выгодно исчезновение не только человека… но и истории.

Мы ещё какое-то время сидели молча. Марк листал материалы не спеша. Так, будто уже видел эту схему десятки раз. Я поймал себя на мысли, что меня раздражает одна вещь. Все три подозреваемых выглядели слишком удобно. Слишком понятно. Слишком готово. Как меню бизнес-ланча для полиции.

— Есть ещё что-то про критика? — спросил я.

Марк поднял глаза.

— Есть.

Он протянул мне отдельный лист. Я начал читать. Критик не просто писал обзоры. Он коллекционировал истории. Собирал редкие вина, искал легенды вокруг блюд и очень любил доказывать, что за красивой подачей обычно прячется обычная человеческая жадность. Последние недели он встречался с людьми из гастрономического рынка. Кто-то пытался купить у него молчание. Кто-то наоборот, подталкивал публиковать разоблачение. И вот это уже стало интереснее. Потому что теперь вопрос был не «кто ненавидел критика?» А «кто боялся его статьи настолько, что исчезновение рукописи стало важнее исчезновения человека?» Марк задумчиво постучал сигаретой по пепельнице.

— Сейф.

Я посмотрел.

— Что сейф?

— Его вскрыли не ради денег.

Я вспомнил фото. Ровный взлом. Без паники, без хаоса.

Марк продолжил:

— Забрали только две вещи. Рукопись и ампулу. То есть убийство и кража связаны.

Я кивнул.

— Но почему тогда критика убили именно там?

— Потому что подвал - это место. И это не ответ.

Он перевернул страницу.

— И ещё.

Я напрягся. Марк показал распечатку показаний персонала.

— Все трое подозреваемых знали про сейф.

Я завис.

— Все?

— У всех был доступ. У Рената — очевидно. Лада часто сопровождала критика и бывала в закрытых помещениях. Тимур отвечал за охрану и помещения.

Я медленно откинулся на стуле. Вот это уже было похоже на дело. Не потому что стало проще, а потому что появилось ощущение: мы нашли не людей с мотивом. Мы нашли людей, которые могли знать больше, чем говорили.

Марк молча взял папку. Закрыл.

И вдруг сказал:

— Знаешь, что меня раздражает?

— Что?

— Мы до сих пор обсуждаем соус.

Я посмотрел на него.

— Ну да. Это же дело про соус.

Он покачал головой.

— Нет.

Он затянулся. Посмотрел на фотографию сейфа.

— Это дело про человека, который решил, что имеет право переписать чужую историю.

Я нахмурился.

— Критик?

Марк не ответил сразу.

Потом тихо сказал:

— Или тот, кто украл рукопись.

впервые за вечер я понял одну неприятную вещь. Мы всё ещё считали ампулу целью. Но вдруг она вообще была отвлекающим манёвром. Потому что если кто-то хотел спрятать правду, ему проще всего было украсть не деньги, а доказательство.

И тогда весь ресторан внезапно перестал быть рестораном. А стал местом, где кто-то очень долго варил одну большую ложь. И, кажется, кто-то наконец понял, что вкус у неё изменился.

Марк сидел и какое-то время вообще ничего не говорил. Просто смотрел на материалы. Не на фотографии тела, не на сейф, не на список подозреваемых. На страницу с описанием критика. Я уже научился замечать эту штуку. Если Вольский слишком долго смотрит в одну точку — значит, он нашёл несостыковку. И обычно эта несостыковка потом больно бьёт по всем версиям сразу.

— Что? — спросил я.

Он постучал пальцем по абзацу.

— Коллекционер.

— Ну да.

— Он вскрывал сейф.

Я кивнул.

— Да.

— И знал состав соуса.

— Да.

Он медленно перелистнул страницу назад.

— А теперь вопрос.

Я приготовился.

— Почему человек, который мог просто написать статью и уничтожить репутацию ресторана… полез в подвал?

Я замолчал. Потому что до этого момента это казалось логичным. Но сейчас… Нет. Критик уже имел доступ к информации, знал секрет, угрожал публикацией. Зачем ему ещё и сейф?

Марк продолжил сам:

— Если ты знаешь, что человек обманывает людей, ты не идёшь искать у него деньги. Ты идёшь искать доказательства.

Он закурил.

— А если нашёл… — он затянулся и медленны выпустил дым — …то появляется вопрос. Что именно он нашёл.

Я открыл материалы. Сейф, рукопись XIX века, ампула, фотографии. И вдруг понял. Мы слишком быстро приняли версию полиции. Будто критик хотел украсть. Но что если он хотел… забрать обратно?

Я посмотрел на Марка. Он кивнул.

— Вот теперь уже интересно.

Он достал ещё один лист. Экспертное заключение по сейфу. Следы вскрытия. И одна строка, которую никто не подчеркнул:

«Замок открыт ключом с повреждением механизма. Следы совпадают с попыткой восстановления доступа после ранее проведённого вскрытия.».

Я перечитал. Потом ещё раз.

— Подожди…

Марк усмехнулся.

— Да.

Я медленно поднял голову.

— Его вскрыли раньше.

— Именно.

— То есть…

Он пожал плечами.

— Кто-то уже раньше залезал в сейф. И критик об этом знал.

Пауза. Тяжёлая. Очень неприятная. Потому что это меняло всё. Теперь Лада с её двадцатью минутами в подвале выглядела не так. Тимур с долгами — не так. Даже Ренат с соусом — уже не так. Потому что появлялся новый вопрос. Кто раньше вскрывал сейф? И почему об этом никто не говорил? Марк медленно встал, подошёл к шкафу, открыл, достал чистую папку, положил на стол. Потом посмотрел на меня.

— Знаешь, что самое мерзкое?

Я уже не спрашивал.

Он сам ответил:

— Когда человек хранит легенду в сейфе, он начинает думать, что легенда принадлежит ему. А если кто-то приходит и показывает, что всё это обычная подделка, то у людей внезапно появляется очень сильное желание закрыть сейф навсегда.

Я посмотрел на папку. Потом на список подозреваемых. И впервые за всё дело подумал: мы сейчас вообще не ищем убийцу. Мы ищем человека, который очень давно понял одну вещь. Что соус — это не рецепт. Это власть. И кто-то был готов ради неё пойти дальше, чем просто испортить кому-то репутацию.

В соседней комнате что-то упало. Марк даже не повернул голову.

Спокойно сказал:

— Если это Лейберихт опять вскрыл шкаф. Я вычту из его зарплаты.

Я тяжело вздохнул. История только начала разваливаться на части. И это почему-то уже начинало нравиться. Я какое-то время смотрел на шкаф. Потом посмотрел на Марка. Потом снова на шкаф. История с сейфом начала разворачиваться куда-то в неприятную сторону — туда, где слишком много людей хотели не денег, а контроля над чужой правдой.

И тут до меня дошло кое-что другое. Я повернулся к Вольскому.

— Слушай.

Он не поднял головы.

— М?

— Ты сейчас сказал, что вычтешь из зарплаты Лейберихта.

Марк продолжал писать что-то в блокноте.

— Да.

Я выдержал паузу.

— А какую зарплату вообще получают тараканы?

Он замер. Медленно поднял взгляд. Очень медленно. Сигарета зависла у него между пальцами. Несколько секунд он молчал.

Потом совершенно спокойно ответил:

— Натурой.

Я моргнул.

— В смысле?

Он серьёзно кивнул.

— У них контракт почасовой.

— И что входит?

Марк задумался.

Потом начал перечислять пальцами:

— Крошки.

Я молча смотрел.

— Право первыми узнавать новости.

— Это работа?

— Информационный отдел.

Я потёр переносицу.

— То есть Хайнц реально получает зарплату крошками?

— Хайнц получает ещё компенсацию за командировки.

Я застыл.

— Командировки?

— Кругосветка.

Я не выдержал.

— Вокруг стиралки?

Марк очень серьёзно посмотрел на меня.

— Не надо обесценивать. — пауза. — Они посетили три континента.

Я медленно откинулся на стуле. И в этот момент где-то из-под шкафа донёсся тихий шорох. Марк повернул голову.

Абсолютно деловым тоном сказал в пустоту:

— Нет, отпуск закончился. Возвращайтесь к делу.

Пауза.

Потом ещё тише:

— И не рассказывайте мне опять про усадьбу.

Я посмотрел на него.

— Ты сейчас…

— Нет.

Он сделал новую затяжку.