- -
- 100%
- +
Она прожила с Арманом почти четыре года. Газеты называли их самой красивой парой побережья; на благотворительном балу он надел ей кольцо перед двумя сотнями гостей, а утром их лица появились под заголовком «Свадьба года». Дату назначили на четырнадцатое июня. Платье уже висело в отдельной комнате, белое, как обещание, которое никто не догадался проверить у нотариуса, и утренний свет, падая сквозь жалюзи, расчерчивал его золотыми полосами, будто заранее размечал раздел имущества.
Когда-то мать просила Лею не бросать университет ради замужества.
— Любовь прекрасна, девочка. Но научись хотя бы одному делу, которое прокормит тебя, если прекрасное однажды заболеет, предаст или умрёт.
Лея обиделась. Арман смеялся, целовал её в висок и говорил, что ей никогда не придётся думать о счетах. Он выбирал дома, машины, поваров и страны; Лея выбирала цвет салфеток и благотворительные вечера. Она жила как Барби в доме без задней стены, не замечая, что вся её жизнь держится на одной чужой ладони.
За пять дней до свадьбы Арман погиб. Его машина сорвалась с горной дороги после встречи с партнёром Габриэлем Сорном. На следующий день следователи сообщили, что через компании Армана выводили деньги и перевозили запрещённые препараты. Счета заморозили, дома опечатали, драгоценности внесли в опись.
Брака ещё не было. Завещания на имя Леи — тоже. Родственники Армана приехали раньше похорон. Будущая свекровь сняла с вешалки свадебное платье и велела горничной упаковать его вместе с фамильным кружевом.
— Ты никто по документам, — сказала она. — Гостья, которая задержалась.
Приставы пришли во вторник утром. Один был вежливым, второй смотрел на часы.
— У вас два часа собрать личные вещи.
— Через пять дней я должна была здесь выйти замуж.
— Сейчас это объект описи.
Они наклеивали номера на картины, мебель, рояль, даже на коробки с нераспечатанными приглашениями. Каждая вещь переставала быть жизнью и становилась строкой в протоколе.
Вечером Лея сидела на тротуаре напротив закрытых ворот. Рядом стояли два чемодана, коробка фотографий и свадебные туфли, почему-то оставленные родственниками. Телефон разрывался: адвокаты требовали аванс, знакомые выражали соболезнования и ни один не предлагал комнату.
Она сняла квартиру в доме, где обои отходили от стен влажными языками, трубы кашляли ржавчиной, а тараканы выходили на кухню так уверенно, будто договор аренды подписали они. В первую ночь Лея не сумела зажечь старую плиту. Сидела на полу, ела сухой хлеб и слышала голос матери: «Научись хотя бы одному делу».
Она не умела почти ничего, что ценилось без красивого платья. Не окончила университет, не составляла резюме, не знала, сколько стоит электричество, путала стиральный порошок со средством для посуды. На первом собеседовании спросила, кто будет вести её календарь, и увидела, как женщина напротив прячет улыбку.
В «Астрею» её взяли официанткой из-за французского, осанки и умения разговаривать с богатыми гостями. В первую неделю она разбила девять бокалов, перепутала столы, обожгла руку супом и отдала все чаевые за испорченное платье посетительницы. Потом научилась носить три тарелки, считать сдачу, улыбаться хамам и не плакать в туалете.
Она не мечтала о спасителе. Мечтала заплатить адвокату и вернуть хотя бы фотографии.
В ночь, когда Даниэль привёл в клуб пони, на её счёте оставалось сорок семь единиц, хозяин квартиры поднял аренду, а адвокат сообщил: дело Армана может длиться годы.
Когда за последним чемоданом захлопнулась дверь — глухо, тяжело, будто сейф, а не жилой дом, — Лея ещё минуту стояла на холодных ступенях, ожидая, что дом опомнится. Что в окне появится Арман — сердитый, красивый, живой — и скажет всем этим людям с папками, что произошла ошибка. Но за стеклом двигались чужие силуэты. Женщина в сером костюме уже снимала со стены их фотографию, рассматривая раму, а не лица.
В чемодане лежали три вечерних платья, туфли для свадебного танца и серебряная расчёска. Ни одной вещи, способной накормить её к следующей пятнице. На банковской карте осталось столько, сколько прежде стоил обед. Телефон звонил до вечера: журналисты хотели слёз, родственники — ключи, кредиторы — подпись. Никто не спросил, где она будет спать.
Квартиру нашла Роза, бывшая горничная Армана. Пятый этаж без лифта, окно во двор-колодец, матрас с пружиной, которая упиралась в ребро. На кухне таракан прошёл по краю раковины с достоинством хозяина. Лея бросила в него свадебной туфлей и промахнулась.
— Назову тебя Арманом, — сказала она. — Ты тоже оставил меня без объяснений.
Ночью она позвонила матери. Палец долго висел над зелёным кружком. Мать ответила сразу, будто все эти годы сидела рядом с телефоном.
— Мам, ты была права.
— Это худшие слова, которые мать может услышать от плачущей дочери. Где ты?
Лея назвала адрес и впервые не стала делать голос красивым. Мать приехала утром с супом, старым ноутбуком и конвертом денег. Не спросила про драгоценности, не напомнила университет. Только вымыла чашки и приклеила отошедшие обои скотчем.
— Я ничего не умею, — сказала Лея.
— Умеешь начинать с нуля. Просто ещё не пробовала.
Эта фраза обидела сильнее жалости и потому спасла. Через два дня Лея составила первое резюме. В графе «навыки» написала: английский, французский, организация приёмов, работа с благотворительными фондами. Потом стёрла «сопровождение супруга» и написала «переговоры». Только тогда увидела, что четыре года красивой жизни были не пустотой: она запоминала лица, умела успокаивать разгневанных людей, различала ложь по паузе перед улыбкой. Просто всё это прежде называли женской прелестью, чтобы не платить ей зарплату.
В клуб её взяли не за красоту. Управляющий дал поднос и велел пройти между столиками. Она разбила два бокала, облила шампанским депутата и до конца смены стояла в подсобке, вытирая ладони о фартук, потому что они дрожали. Но не ушла.
Дом отняли за один день. Стыд уходил месяцами. Достоинство возвращалось по мелочи: первая чаевая, самостоятельно оплаченный свет, суп, который не пригорел, и утро, когда она увидела таракана и не заплакала.
В автобусе Лея впервые за день улыбнулась. Не Даниэлю — тому, что сумела закончить ещё один день сама.
* * *
За два дня до даты, напечатанной золотом на приглашениях, семья Армана устроила благотворительный вечер в том самом отеле, где должна была состояться свадьба.
Лея узнала об этом из журнала в парикмахерской. На обложке будущая свекровь стояла между белыми колоннами и говорила о мужестве семьи после трагедии. За её спиной Лея увидела арку из цветов, которую выбирала сама.
— Они не отменили праздник, — сказала она.
Парикмахерша сделала вид, что не услышала.
Вечером Лея надела единственное платье, которое приставы не внесли в опись, и приехала в отель. У входа охранник узнал её, но посмотрел на список.
— Вашего имени нет.
— Здесь должна была быть моя свадьба.
— Сегодня другое мероприятие.
Через стеклянные двери она видела гостей. Столы стояли на прежних местах, оркестр играл музыку, выбранную для первого танца. Даже торт был похож — только вместо фигур жениха и невесты наверху красовался герб фонда.
Мать Армана вышла сама.
— Зачем ты пришла?
— Забрать фотографии моей матери. Они остались в кабинете.
— Всё в доме относится к наследственной массе.
— Моя мать никогда не встречала Армана.
— Тогда тем более эти фотографии не имеют отношения к тебе как к члену семьи.
Лея услышала нелепость фразы и поняла: богатство не делает людей логичнее, оно лишь нанимает охрану для их нелогичности.
Гости начали выходить посмотреть. В первом ряду стояли женщины, которые ещё неделю назад обсуждали с Леей цвет лент. Теперь одна поправляла серьгу, другая шептала мужу, третья подняла телефон.
Лея могла устроить сцену. Вместо этого сняла кольцо Армана.
— Передайте семье. По документам оно, вероятно, тоже никогда не было моим.
Она положила его на серебряный поднос официанта. Бриллиант звякнул рядом с пустыми бокалами.
— И оставьте себе цветы. Они красивые. Было бы жаль, если бы хоть что-нибудь здесь пропало зря.
Лея развернулась. Каблук сломался на первой ступени. Смех за спиной был тихим, но она услышала.
До остановки шла босиком, неся туфли в руке. Дождь начинался крупными тёплыми каплями. У киоска купила пирожок на последние монеты и обнаружила, что не знает, как пополнить автобусную карту.
Пожилая женщина помогла и спросила:
— Первый раз одна?
Лея кивнула.
— Ничего. Все когда-нибудь первый раз.
Автобус пришёл переполненный. Лея стояла, прижатая к чужим пальто, и смотрела, как отель уходит назад за мокрым стеклом, рассыпаясь на дрожащие огни. Завтра журналы напишут о её падении. Но именно в эту ночь, без фамилии мужчины, она сама нашла дорогу домой — будто в кармане плаща завёлся собственный ключ, впервые не одолженный и не подаренный.
* * *
Кухня в съёмной квартире была размером с прежнюю гардеробную Леи. На полке стояли одна кастрюля, чашка без ручки и банка соли, отсыревшей в камень.
Лея решила сварить суп. Купила картофель, лук, морковь и курицу, ориентируясь на картинки в телефоне. Дома обнаружила, что курица целая и смотрит на неё кожей так укоризненно, будто тоже знала о брошенном университете.
Она позвонила матери — по старому номеру, который давно не отвечал. Услышала механический голос и всё равно сказала:
— Ты была права. Довольна?
Таракан прошёл по столу. Лея ударила его свадебным каталогом.
Суп получился серым. Картофель разварился, лук остался твёрдым, соль выпала вся сразу. Лея попробовала и заплакала — не от вкуса, а от того, что даже еда требовала навыка, которого у неё не было.
В дверь постучала соседка, госпожа Марта, бывшая швея с руками в узлах вен.
— У вас пахнет пожаром и отчаянием.
Она вошла без приглашения, попробовала суп и перекрестилась.
— Бог простит. Желудок — нет.
Марта вылила половину, добавила воду, травы и кусок старого сыра. Села напротив.
— Богатая была?
— Почему вы решили?
— Бедные женщины режут лук сердито. Ты режешь испуганно.
Лея рассказала о доме, Армане, свадьбе и приставе, смотревшем на часы.
— Значит, всё потеряла.
— Всё.
— Руки остались?
Лея посмотрела на ладони.
— Остались.
— Голова?
— Иногда.
— Уже капитал.
Они ели спасённый суп из одной кастрюли, и пар от него оседал каплями на холодном окне, точно кухня наконец вспотела от чужого тепла. Суп всё равно был плохим, но тёплым, и этого тепла хватило на весь вечер. Марта показала, как зажигать плиту, не опаляя брови, где покупать продукты дешевле и как заклеить окно газетой.
— Запомни, — сказала Марта. — Когда умеешь сама сварить себе суп, чужими обещаниями тебя уже труднее накормить.
Через неделю Лея принесла Марте новый суп. Слишком густой, но съедобный. Они поставили две чашки, однако пили из одной: у второй снова отломилась ручка.
Глава 7. Мастерская чужих лиц
Каллиграф отправил их к женщине по имени Роза, которая шила костюмы для театров и новые лица для беглецов. Мастерская занимала чердак старого дома. С потолка свисали платья, мундиры, парики, маски. Без людей одежда выглядела собранием душ, временно покинувших тела. Пыль плавала в узких лучах, падавших сквозь слуховое окно, и пахло здесь не тканью, а чужими жизнями — пудрой, воском и чуть горьковатым клеем масок.
Роза была маленькой, быстрой и разговаривала булавками во рту.
— На аукционе вас узнают, — сказала она Адриану. — Вы слишком долго носите одно лицо.
Она посадила его перед зеркалом, добавила седину, изменила линию бровей, приклеила тонкие морщины. Через час он выглядел лет на пятьдесят.
Лея не могла отвести глаз.
— Что?
— Так ты мог бы стареть.
Адриан посмотрел на отражение. Коснулся морщины возле губ.
— Неплохо.
— Тебе идёт время.
Роза выбрала для Леи серебристый парик и платье с высоким воротом. Чтобы подогнать корсет, велела раздеться за ширмой. Адриан стоял с другой стороны.
— Не подглядывай.
— Здесь двадцать зеркал. Я физически не могу выполнить.
Лея увидела его взгляд в отражении. Медленно сняла блузку, не отворачиваясь. Роза затягивала шнуровку, ругалась на современные фигуры.
— Женщины раньше умели дышать меньше.
— Они раньше и жили меньше, — ответила Лея.
Платье подняло грудь, подчеркнуло талию, превратило её в незнакомку из другой эпохи. Адриан подошёл, застегнул жемчужину у горла.
— Кто я? — спросила она.
— Женщина, из-за которой мужчины начинают войны и потом обвиняют географию.
Роза фыркнула.
— Мужчины начинают войны из-за собственной глупости. Женщины просто красиво стоят рядом.
Внизу хлопнула дверь. В мастерскую вошли люди фонда. Роза погасила свет и открыла шкаф.
— Внутрь.
Лея и Адриан спрятались среди мехов. Пространство было тесным, корсет мешал дышать. Он стоял за спиной, ладонь на талии, губы у виска.
Наёмники обыскивали комнату. Один открыл соседний шкаф. Лея почувствовала, как Адриан достал нож.
Его дыхание касалось кожи. Страх и платье сделали тело чувствительным. Она откинулась чуть назад. Он сильнее сжал талию — предупреждение.
Дверца открылась. Роза бросила в комнату манекен, одетый в пальто Адриана. Мужчины погнались к лестнице. Она захлопнула шкаф снова.
— Теперь можете выходить, — сказала через минуту.
Они не двигались.
— Или оставайтесь. Шкаф почасовой.
Лея рассмеялась. Адриан поцеловал шею над воротом — коротко, горячо. Потом вышел первым.
Роза дала им чемодан с масками.
— Лицо можно изменить за час, — сказала она. — Только помните: люди узнают нас не по лицам. По тому, как мы смотрим на тех, кого любим.
Доктор Сава менял лица в помещении над кукольным театром. На стенах висели гипсовые маски клиентов — молодые версии старых политиков, новые подбородки беглых банкиров, улыбки женщин, которым надоело узнавать себя.
— Адриан Рейн, — сказал Сава. — Или теперь другое имя?
— Мне нужны две маски и доступ к архиву.
— Архив не продаётся.
— Всё продаётся, — сказала Лея. — Вопрос цены.
Она услышала собственную фразу из клуба и поняла, как легко язык Даниэля поселился в ней.
Сава снял мерки с её лица. Тёплый силикон лёг на кожу, оставляя отверстия у носа. Лея не могла говорить и видела только Адриана через узкие щели. Он стоял рядом, положив пальцы на её запястье. Пульс успокаивался под его прикосновением.
Когда маску сняли, Сава показал результат: лицо женщины старше на двадцать лет.
— Так вы будете выглядеть, если доживёте честно.
Лея коснулась морщин копии — гипс был прохладным и сухим под пальцами, совсем не похожим на живую кожу, которую он обещал предсказать.
— Красиво.
Сава удивился.
— Большинство просит убрать годы.
— Большинство ещё не видело, как их крадут.
Пока доктор работал над Адрианом, Лея проникла в архив. Нашла слепок лица Даниэля и десятки вариантов его будущей личности. В одном он был учителем, в другом владельцем мастерской, в третьем мужем женщины, похожей на Лею только цветом волос.
На обороте стояла подпись Восса: «Рекомендуется версия с пониженной амбициозностью. Супруга после коррекции памяти».
Сава появился в дверях с оружием.
— Вы не понимаете. Я даю людям шанс начать заново.
— Без их согласия.
— Согласие переоценено теми, кто не знает, сколько платят за забвение.
Адриан, ещё с половиной силиконовой маски, ударил его манекеном. Они связали Саву лентами для париков и забрали слепок.
На улице Лея надела искусственно состаренное лицо. Адриан посмотрел долго.
— Что?
— Надеюсь дожить до дня, когда ты станешь такой.
— Ты уже дожил.
— Но не рядом.
Она не ответила. Маска скрыла румянец лучше молодости. Есть слова, которые красивее звучат в чужом лице, потому что настоящее было бы слишком честным для того, кто ещё не решил, имеет ли право на будущее рядом.
Слепок Даниэля имел микрочип. Маттиас прочитал: параметры будущего лица, дозировка препарата и дата «перевода личности».
Операцию планировали провести на медицинском поезде после острова. Значит, Даниэля ещё не перевезли или готовили повторную коррекцию.
Лея хотела сразу искать поезд. Адриан остановил:
— Без списка маршрутов будем гоняться за призраком.
— Ты уже заставил меня ждать достаточно.
— И поэтому не хочу потерять последнюю возможность спешкой.
Они поссорились. Лея ушла из мастерской одна и увидела на улице человека с лицом Армана. Те же скулы, походка, шрам у подбородка.
Она побежала следом. Мужчина оказался актёром, которому Сава сделал лицо для будущей подмены памяти Леи. Его наняли сниматься в домашних сценах.
— Мне сказали, это фильм, — оправдывался он.
В телефоне были адреса съёмочного дома и расписание. Там они нашли декорацию прежней жизни Леи — спальню Армана, восстановленную по фотографиям вплоть до трещины на прикроватной лампе. Пахло свежей краской и клеем; духи создатели декорации выбрали не те. Рядом готовили новую биографию Леи и нового Даниэля.
Среди реквизита лежал билет на остров. Лея сунула его в карман. На кровати, аккуратно застеленной чужими руками, лежала фотография Армана.
На аукцион они поехали в разных машинах. Лея всё время видела впереди задние огни Адриана и всё равно проверяла их на каждом повороте — так, наверное, проверяют не дорогу, а собственное сердце: не отстало ли, не свернуло ли не туда.
Глава 8. Соль на его коже
До Монте-Розы оставалось десять километров, когда все дороги закрыли. Роза отправила их на поле воздухоплавателей: утром оттуда стартовали рекламные шары винного дома.
Адриан подкупил пилота, но тот исчез, увидев полицию. Пришлось взлетать самим.
— Ты умеешь управлять? — спросила Лея, когда корзина оторвалась от земли.
— Читал инструкцию в 1937 году.
— Тогда ещё не было этих горелок!
— Принцип огня не изменился.
Шар поднимался над виноградниками; воздух наверху был холоднее и суше, пах остывающим дымом горелки. Дороги стали нитями, дома — игрушками. Внизу полицейские машины остановились у поля.
— Боишься высоты? — спросил он, заметив, как крепко она держится за край.
— Боюсь людей, которые называют корзину с огнём транспортом.
— Справедливо.
Ветер понёс их к горам. Адриан регулировал пламя, Лея держала карту. Корзина качалась, платье раздувало.
— Если умрём, — сказала она, — я буду очень зла.
— Это успокаивает. Значит, после смерти мы не останемся вместе надолго.
Они перелетели хребет, но впереди появилась гроза. Шар начало втягивать в облако. Дождь ударил по оболочке, волосы Леи разлетелись.
Адриан сбросил мешки с песком. Последний застрял. Лея полезла на край корзины и перерезала верёвку. Порыв качнул, она сорвалась. Адриан поймал за пояс, прижал к себе.
— Никогда больше.
— Ты сам постоянно прыгаешь с крыш.
— У меня опыт плохих решений.
— Теперь и у меня.
Облако осталось позади. Они плыли в золотом утре. Под ними тянулись поля, пахло мокрой тканью и газом горелки. Лея села на дно корзины. Адриан опустился рядом. Пространства едва хватало, колени переплелись.
— Красиво, — сказала она.
— Ты или вид?
— Не льсти. Тебе ещё сажать.
Внизу, там, где дорога огибала виноградник, показалась машина Восса. Стрелок высунулся из окна раньше, чем Лея успела её узнать. Пуля пробила ткань шара с сухим хлопком.
Адриан сбросил остаток балласта. Корзина рванула вверх. Лея упала на него, его руки обхватили её талию.
— Отпусти.
— Мы на высоте тысячи метров.
— Не руки. Взгляд.
— Это сложнее.
Она поцеловала его первой. Горелка обожгла губы жаром, ветер тут же остудил их. Адриан поднял Лею на край корзины; она ударилась коленом о крепление и выругалась ему в рот. Они отстранились только после второго хлопка ткани над головой.
Шар терял высоту быстрее, чем следовало. Приземлились разгорячёнными и растрёпанными прямо посреди праздника виноделов, сбив стол с пирогами.
Толпа зааплодировала, решив, что это часть представления.
— Следующий раз выбираю транспорт я, — сказала Лея, вынимая виноградный лист из волос.
— Троллейбус?
Она посмотрела на него резко. Адриан не мог знать это слово — только если не прочитал где-то её досье до последней строчки. Радость полёта получила первую тень.
Он поклонился толпе. Полиция искала их на дорогах, а беглецы прошли через праздник как любовники, прилетевшие с неба, — и один из них знал о втором больше, чем имел право.
* * *
Автобус привёз их к пустому пляжу.
Они вошли в море в одежде, чтобы смыть рыбью чешую и пыль погони. Вода была тёплой, луна лежала на ней серебряной дорогой.
Лея нырнула. Под водой исчезли голоса, смерть мужа, ложь Адриана. Остался только собственный пульс. Когда она вынырнула, Адриан был рядом.
— Ты всегда следуешь за мной?
— Когда ты идёшь туда, где можно утонуть.
— А если я хочу?
Он обхватил её талию и прижал к себе.
— Тогда придётся сначала утопить меня.
Мокрая ткань между телами ничего не скрывала. Лея почувствовала его желание и собственный ответ — быстрый, горячий, почти сердитый. Она положила ладони ему на плечи.
— Я замужем.
— Знаю.
— Возможно, мой муж жив.
— Знаю.
— Тогда почему ты не отпускаешь?
— Потому что ты не просишь.
Лея оттолкнула его и вышла на берег. Колени дрожали. Адриан остался в воде, давая ей расстояние.
Позже он развёл костёр из плавника, пахнущего смолой и солью. Они сушили одежду, сидя по разные стороны огня в найденных полотенцах, и пламя красило их лица то золотом, то тенью. Каждая искра казалась продолжением того, что не случилось.
— Ты опаснее людей с оружием, — сказала Лея.
— Они хотя бы честно хотят убить.
— А ты чего хочешь?
Он смотрел на неё через пламя.
— Чтобы ты однажды подошла сама. И потом не смогла обвинить меня, что я украл ещё одну часть твоей жизни.
Этой ночью он не прикоснулся к ней.
Огонь гас, но расстояние между ними становилось горячее.
Лея растирала волосы полотенцем. Адриан сидел напротив, локтями на коленях. Вода стекала по груди и задерживалась в старых шрамах. Она смотрела дольше, чем собиралась.
— Этот от пули?
— От осколка.
— Война?
— Одна из них.
— Ты говоришь как старик.
— Иногда чувствую себя старше, чем выгляжу.
Она пересела ближе и коснулась круглого следа над сердцем. Кожа под пальцами напряглась.
— А этот?
— Цена доверия врачам.
Адриан накрыл её ладонь своей, но не убрал. Лея почувствовала удар сердца прямо в пальцы. Оно было живым, сильным — и почему-то испуганным.
— Ты боишься меня?
— Себя рядом с тобой.
— Красивые слова.
— Красивые слова — любимая одежда лжи. Поэтому я стараюсь говорить неприятное.
— Скажи.
— Ты хочешь меня не потому, что знаешь. Потому что не знаешь. Тайна похожа на глубокую воду: люди называют её прекрасной, пока не начинают тонуть.
Лея убрала ладонь.
— А ты хочешь меня почему?
— Потому что знаю достаточно, чтобы бежать. И всё равно остаюсь.
В ту ночь она впервые поняла: этот мужчина не обещает ей безопасного счастья. Он сам был дверью, открытой туда, где сладость и погибель пахли одинаково.
Утром Адриан исчез. На столе лежала записка: «Не выходи. Вернусь к полудню». Ни объяснения, ни подписи — как будто приказ становился менее раздражающим без имени автора.
К часу Лея разбила чашку. К двум решила, что он её бросил. В три услышала выстрелы со стороны порта.
Она нарушила приказ с удовольствием человека, которому наконец дали виновного. На набережной толпились люди. Полицейский катер горел у волнореза, дым размазывал солнце. Лея увидела Адриана в воде — далеко от берега, рядом с перевёрнутой лодкой. На поверхности показалась рука, потом исчезла.
Он нырнул.
Время растянулось. Пять секунд. Десять. Двадцать. Лея уже снимала туфли, когда Адриан вынырнул, держа мальчика. Доплыл до лестницы, передал ребёнка рыбакам и только тогда позволил себе повиснуть на камне.
Лея спустилась к нему.
— Ты ранен.
На боку темнела кровь.
— Царапина.
— У всех мужчин есть это идиотское слово?
В комнате она заставила его снять рубашку. Пуля прошла по касательной, но рана была глубокой. Адриан пытался обработать её одной рукой. Лея забрала бинт.
— Сядь.
— Ты дрожишь.
— От желания ударить тебя.
Она промыла рану. Солёная вода высохла на его коже маленькими кристаллами. Под пальцами двигались мышцы, тёплые и живые. На спине обнаружились новые шрамы: тонкие, ровные, похожие на следы хирургических инструментов.