Манго

Глава 9. Троллейбус до Праги

ДО ГИБЕЛИ ДАНИЭЛЯ

Даниэль вернулся на следующий вечер. Трезвый, без друзей, в простом тёмном костюме. Клуб в этот час пах потухшими сигаретами и вчерашним лаймом, а из колонок текла музыка, слишком медленная для зала, из которого все уже ушли. Заказал воду.

Лея поставила стакан.

— Пони сегодня занят?

— Он отказался иметь со мной дело.

— Разумное животное.

Третий вечер он снова пришёл. Четвёртый принёс морковь для пони, хотя пони давно увезли. На пятом попросил кофе после закрытия.

— Здесь клуб, не служба перевоспитания миллиардеров.

— Я хорошо плачу за программу.

— Именно в этом проблема. Вы думаете, что платите за всё.

Она всё-таки сварила. Кофе оказался плохим, чашка с трещиной. Даниэль пил и спрашивал о ней. Лея отвечала коротко.

— Почему работаешь здесь?

— Потому что платят.

— Могу предложить лучше.

— Вот и закончился наш разговор.

Он понял ошибку. На следующей встрече не предложил денег. Принёс список бесплатных юридических клиник.

— Я не просил своих юристов вмешиваться. Только нашёл адреса.

Лея взяла лист. Два центра уже отказали, третий оказался полезным.

Даниэль начал замечать вещи, которые раньше проходили мимо. Как она отдаёт официантке собственные чаевые за разбитый бокал. Как выводит пьяную девушку через служебный вход, чтобы фотографы не сняли. Как после смены ест холодную пиццу стоя, потому что стулья уже подняты.

Однажды посетитель схватил Лею за талию. Она освободилась, охрана не вмешалась — мужчина был важным клиентом. Даниэль ударил его.

— Я сама справилась.

— Знаю.

— Тогда зачем?

— Потому что впервые в жизни хотел сделать что-то не для впечатления.

Его выгнали из собственного любимого клуба. Они стояли под дождём. Лея держала лёд у его разбитой губы.

— Очень дорогой способ познакомиться.

— Ужин дешевле.

— Нет.

— Автобус?

— Что автобус?

— Поеду с тобой до конечной. Без ресторана.

Она обещала подумать. Автобус уже подъехал, и Лея уехала одна; возвращаться в квартиру с тараканами всё равно не хотелось.

Лея не влюбилась. Но перестала видеть в нём только деньги. Для Даниэля это было больше, чем любая победа.

* * *

Даниэль пригласил Лею на ужин к Виктору, предупредив, что там будут только друзья.

«Только друзья» оказались двадцатью шестью людьми, двумя актрисами, министром без портфеля и коллекционером, державшим на поводке белого павлина. Дом стоял над городом; стены были увешаны современным искусством, похожим на последствия драки между краской и деньгами.

Лея пришла в простом чёрном платье. Хозяйка поцеловала воздух у её щеки.

— Мы встречались на помолвке Армана, правда? Как ужасно всё вышло.

— Для него особенно.

— Конечно. Я имела в виду состояние.

За столом говорили о благотворительности, не называя ни одного бедного человека. Мужчины обсуждали власть как дорогой спорт, женщины — молодость как моральное достижение. Лея узнавала этот язык. Раньше сама говорила на нём свободно. Теперь слышала в нём лишь красивую пустоту — потеря научила её единственному, чему не учат в этих домах: отличать цену вещи от её ценности.

— Даниэль сообщил, что вы работаете в клубе, — сказала актриса напротив. — Должно быть, это такой опыт. Настоящая жизнь.

— Да. Особенно когда настоящая жизнь просит лёд, водку и не трогать её за талию.

Виктор рассмеялся слишком громко.

Коллекционер спросил:

— Вы планируете судиться за наследство Армана?

— У меня нет прав.

— Но есть история. Сейчас истории иногда стоят дороже прав.

Он предложил контакты журналиста. Лея поняла: её падение хотели купить как сериал.

Даниэль наблюдал, ожидая, что она попросит его прекратить разговор. Лея не попросила.

— Сколько вы заплатили за павлина? — спросила она.

— Редкая порода. Двадцать тысяч.

— И всё равно он вынужден слушать вас бесплатно.

Стол взорвался смехом. Коллекционер побледнел.

После десерта хозяйка отвела Даниэля в сторону.

— Она очаровательна, но не для серьёзного. Слишком много скандала, слишком мало положения.

Лея услышала.

Даниэль вернулся к столу и поднял бокал.

— Друзья, я должен сообщить: компания Вернер закрывает все счета в банке Виктора. Слишком много положения, слишком мало серьёзного.

Наступила тишина.

Лея взяла его за руку и вывела из дома.

— Ты только что потерял сделку из-за меня.

— Нет. Из-за них.

— Не делай меня причиной своих красивых жестов.

— Тогда зачем ты улыбаешься?

— Потому что жест всё-таки был красивый.

Они спустились по длинной лестнице. Павлин закричал за воротами так, будто тоже хотел уйти. На улице Даниэль снял пиджак и накинул Лее на плечи.

После ухода из дома Виктора они не поехали к Даниэлю. Лея повела его в столовую для ночных водителей. Белые лампы, пластиковые стулья, суп в алюминиевых мисках.

— Компенсация за потерянную сделку, — сказала она.

Даниэль попробовал суп.

— Я начинаю понимать, почему бедные задают вопрос о счастье.

За соседним столом водитель узнал Лею по газетам.

— Вы та невеста, которую выгнали?

Даниэль напрягся, но Лея ответила:

— Та самая.

— Моя дочь бросила учёбу ради жениха. Можно вы с ней поговорите?

Даниэль смотрел иначе.

— Ты превращаешь унижение в работу.

— Всё должно платить аренду.

Он хотел поцеловать, но рядом чавкали водители. Лея сама наклонилась через стол.

— Что, боишься дешёвого супа?

Поцелуй вызвал свист. Даниэль поклонился залу, Лея засмеялась.

На улице он признался: Виктор предложил вернуть сделку, если Даниэль перестанет появляться с ней публично.

— И?

— Я купил его долг.

— Зачем?

— Чтобы он больше никогда не мог приглашать друзей на деньги, которых у него нет.

Ночь пахла остывающим асфальтом и чужими духами, ещё не выветрившимися с площади. В верхнем окне человек в серебряных очках фотографировал их.

* * *

После полуночи асфальт блестел, фонари ломались в лужах, а последний синий троллейбус стоял у остановки с открытыми дверями. Водитель курил и посматривал на часы.

Лея уже подняла ногу на высокую ступеньку, когда Даниэль схватил её не за локоть, а за край мокрого рукава.

— Не садись.

— Ты обещал ехать до конечной.

— Передумал. Я нашёл маршрут короче.

Он показал на объявление, приклеенное к столбу: потерялся рыжий кот, под фотографией кто-то детской рукой дописал: «Возможно, уехал в Прагу».

— Вот, — сказал Даниэль. — Разумное животное уже выбрало направление. Нам осталось догнать.

— У тебя самолёт.

— Слишком просто. В Прагу надо ехать с рогами и искрами.

Троллейбус звякнул и ушёл без них. Лея смотрела ему вслед, сначала сердито, потом с той улыбкой, которую прятала, будто последние деньги. Даниэль усадил её на нагретый за день бордюр. Из бумажного пакета достал две груши, бутылку дешёвого вина и два стаканчика.

— Ты ограбил киоск?

— Заплатил втрое. Продавец решил, что я делаю предложение.

— Груше?

— Она надёжнее многих женщин, которых я знал.

— Тогда пей с ней.

Он вытащил пробку зубами, поморщился и налил вино. Лея сомкнула колени, удерживая подол чёрного платья. Ей было неловко сидеть рядом с мужчиной, чьи фотографии печатали на деловых обложках, и одновременно странно легко. Здесь не было официантов, которые ждали его взгляда; не было подноса между ними; никто не знал её прежнюю фамилию и дату несостоявшейся свадьбы.

Даниэль надкусил грушу. Сок потёк по его пальцам. Лея засмеялась и протянула салфетку.

— Миллиардер, побеждённый фруктом.

— Ничего. Я куплю сад и уволю дерево.

Она тоже откусила. Груша оказалась песочной, сладкой, почти тёплой. Вино было терпким. На секунду Лея закрыла глаза, и город перестал быть местом её падения. Машины шли перед ними блестящей рекой, за крышами домов угадывалась вода, а в воде фонари высвечивали серебристые спины рыб.

— Арман погиб за пять дней до нашей свадьбы, — сказала она.

Даниэль перестал улыбаться.

Она рассказала не всё. Только платье в пустой комнате, приставов и мать, которая просила окончить университет. Слова выходили неровно, как пассажиры из переполненного автобуса. Даниэль не перебивал. Даже не коснулся её, пока Лея сама не положила голову ему на плечо.

За прошедшие месяцы Лея разучилась ждать хорошего. Она считала часы до свадьбы так долго и так напрасно, что привычка осталась при ней даже без повода: теперь она ждала машинально — автобуса, зарплаты, письма от адвоката — и заранее готовилась услышать очередное «нет» вместо обещанного. Она давно перестала верить, что ожидание способно закончиться чем-то, кроме разочарования, и не собиралась делать исключение для мужчины, который мог купить весь квартал, но не смог удержать в руках даже собственную помолвку с приличиями.

— Ты ведь сейчас скажешь, что всё исправишь?

— Нет.

— Почему?

— Потому что не знаю как. И потому что ты встанешь и уйдёшь, если я снова попробую купить для тебя счастливый конец.

Следующий троллейбус подошёл через сорок минут. Двери открылись. Люди вышли связками усталых теней.

— Едем? — спросил Даниэль.

Лея покачала головой.

— Я хочу здесь.

— На бордюре?

Она посмотрела прямо на него.

— С тобой.

Он поцеловал её не сразу. Сначала убрал мокрую прядь со щеки и замер, оставляя ей целую секунду для отказа. Лея сама сократила расстояние. Его губы были терпкими от вина и сладкими от груши; её слеза смешалась с дождём на его ладони. Троллейбус звякнул и ушёл. Они остались на пустой остановке.

— А как же Прага? — прошептала Лея.

— Подождёт. Я, вообще-то, неплохо умею заставлять важные вещи ждать — спросите мой совет директоров.

Лея фыркнула сквозь непросохшие слёзы — впервые за многие недели смех не потребовал от неё быть сильнее, чем она была.

— Всё моё сейчас рядом, — повторил он уже тише, без шутки, и впервые не спрятал взгляд ни за деньгами, ни за смехом.

На другой стороне улицы мужчина в сером плаще поднял телефон и сделал снимок. Лея не заметила вспышки. Даниэль увидел, но решил, что это журналист. Через одиннадцать лет фотография окажется в архиве клиники с пометкой: «Вернер. Устойчивая эмоциональная привязанность. Женщина может быть использована как стимул».

Глава 10. Ночной поезд без билетов

До Монте-Розы не было безопасной дороги. Они забрались в товарный вагон поезда, перевозившего цветы. Всю ночь ехали среди белых лилий и красных роз, которые дрожали в ящиках от каждого поворота.

— Романтично, — сказала Лея. — Если не считать отсутствия кресел и преступления.

— Лучшие свидания обычно содержат оба недостатка.

Они устроились на мешках с землёй. Через щели в стене мелькали станции, фонари резали темноту золотыми полосами. Адриан достал хлеб, сыр и маленькую бутылку вина.

— Ты всё это украл?

— Хлеб купил.

— Остальное?

— Не будем портить редкий нравственный успех подробностями.

Лея ела, запивая из горлышка. Вино было терпким, сыр пах травой и полднем на солнце. Поезд качал, цветы наполняли вагон густым ароматом, почти одурманивающим — так пахнет украденное время, которое ещё не решило, обернётся ли оно счастьем или сожалением.

— Расскажи о первой женщине, которую любил, — сказала она.

Адриан долго молчал.

— Элен играла на пианино. Когда сердилась, путала левую руку. Погибла из-за моей работы.

— Ты до сих пор её любишь?

— Мёртвых любят иначе. Они перестают сопротивляться нашим воспоминаниям и становятся такими, какими нам удобно.

— Значит, это уже не любовь к человеку.

— Возможно. Но боль настоящая.

Лея подумала о Даниэле. Она тоже делала его идеальным после смерти: забывала ссоры, холодные ужины, голос, которым он говорил «потом». Смерть отредактировала их брак лучше любого романиста.

Поезд резко затормозил. Дверь вагона открылась. Контролёр посветил фонарём. Адриан и Лея нырнули между ящиками. Места не хватало; она оказалась на нём, колено между бёдер, губы у шеи.

Контролёр медленно шёл вдоль цветов. Свет проникал сквозь листья. Адриан держал Лею за талию, чтобы не двинулась. Но поезд качнуло, их тела прижались теснее.

Она почувствовала его желание. Он — её изменившееся дыхание.

Фонарь остановился в сантиметре от лица. Лея замерла. Контролёр сорвал розу, понюхал и вышел. Дверь закрылась.

Они не разжали объятий.

— Опасность миновала, — прошептал Адриан.

— Знаю.

— Тогда почему ты не встаёшь?

— Поезд качает.

— Сейчас стоит.

Лея поцеловала его. Среди цветов поцелуй казался слишком красивым, поэтому быстро стал жадным и несовершенным. Шип розы царапнул плечо, земля пачкала платье, ящик давил в спину. Адриан остановился, когда её рука потянулась к ремню.

— Не здесь.

— Боишься цветов?

— Боюсь, что ты утром пожалеешь и возненавидишь лилии.

На следующей остановке, опасаясь новой проверки, они перебрались в соседний вагон с мешками кофе. Адриан закрыл дверь, и мир стал тёмным, тёплым, пахнущим горечью — только стук колёс да чужое дыхание в темноте, густое, как нерастворившийся кофе на дне жестяной кружки.

Лея сидела на мешке, прижимая ладонь к его ране. Колёса отбивали ритм. Где-то позади охрана проверяла вагоны.

— Если спросят, мы супруги, — сказал Адриан.

— Почему не брат с сестрой?

— Ты смотришь на меня не по-родственному.

— Самоуверенность не стареет?

— Единственный стабильный орган.

Дверь соседнего вагона открылась. Фонарь прошёл по щелям. Адриан лёг рядом, накрыл Лею своим телом и кофейным брезентом. Их лица оказались в ладони друг от друга.

Охранник вошёл. Лея слышала его шаги, чувствовала вес Адриана, тепло дыхания у губ. Рука мужчины лежала на её бедре, неподвижно, но тело отвечало на близость вопреки страху.

Фонарь остановился над ними. Адриан поцеловал Лею. Не страстно — убедительно, как супруг, которого застали в неподходящем месте. Она ответила слишком настоящим движением, забыв на секунду об игре.

Охранник выругался и ушёл.

Дверь закрылась. Адриан не отстранился сразу.

— Он ушёл, — сказала Лея.

— Знаю.

— Тогда почему…

Поезд качнуло, и вопрос исчез в новом поцелуе. Теперь без свидетелей. Кофейная пыль оседала на волосах, мешки прогибались, колёса несли их через ночь. Лея почувствовала, как его осторожность уступает голоду, и сама потянула ближе.

Они остановились до конца — рана, опасность, имя Даниэля между ними. Но остаток пути лежали рядом, переплетя пальцы.

На рассвете Адриан сварил кофе в жестяной кружке над горелкой. Напиток был ужасен.

— Я думала, человек за девяносто лет научится.

— Некоторые ошибки делают жизнь узнаваемой.

Они пили из одной кружки. За окном проходили поля, и Лея впервые испугалась не того, что Адриан лжёт, а того, что однажды он скажет всю правду и исчезнет.

В соседнем вагоне ехали сезонные рабочие. Они поделились хлебом и не спросили документы. Старик играл на губной гармошке, девочка рисовала пассажиров.

Она нарисовала Адриана с седыми волосами.

— Почему старым? — спросила Лея.

— У него глаза дедушки.

Адриан спрятал рисунок в карман. Детское наблюдение увидело правду, которую технологии маскировали десятилетиями.

На станции вошла полиция. Рабочие закрыли беглецов мешками кофе. Старик сказал офицеру, что в вагоне только люди, которых никто не считает.

После проверки Лея спросила:

— Почему помогли?

— Богатые бегут с чемоданами, — ответил он. — Вы бежите с раненым человеком и без билета. Значит, либо влюблены, либо революционеры. И то и другое заслуживает хлеба.

Девочка подарила рисунок. Адриан смотрел на своё старое лицо и не отвернулся. В поезде, где никто не знал формулы, он получил самый честный портрет.

Он помог подняться. На рассвете поезд приблизился к Монте-Розе. Лея смотрела на спящего Адриана и держала в пальцах сломанный лепесток.

* * *

Поезд высадил их у закрытой станции. До Монте-Розы оставалось тридцать километров, дорогу размыло. На скале виднелся монастырь.

Монахини приняли их за супругов после аварии. Дали сухую одежду, суп и комнату паломников с двумя узкими кроватями.

— Здесь нельзя лгать, — сказала старая сестра Агнес.

— Тогда нам лучше молчать, — ответил Адриан.

За ужином сестра спросила, давно ли они женаты.

— Семь месяцев, — сказала Лея.

Именно столько Даниэля считали погибшим. Слова обожгли.

— Счастливы?

Лея посмотрела на Адриана.

— Иногда.

— Достаточно честно для брака.

Ночью шторм ударил в стены с такой яростью, что уснуть было невозможно: ветер выл в каменных желобах, дождь хлестал ставни, будто море решило подняться на скалу и забрать назад всех, кого когда-то отпустило. Лея не спала. Из часовни доносилось пение — слабое, дрожащее, но упрямое, как огонёк свечи против целого океана тьмы. Она нашла Адриана там: он сидел на последней скамье, лицо в тени.

— Ты веришь? — спросила она.

— После девяноста лет трудно не начать подозревать, что кто-то наблюдает и обладает странным чувством юмора.

— Молишься об Элен?

— Прошу не встречать пока.

Лея села рядом.

— Я молилась, чтобы Даниэль оказался жив. Потом перестала, потому что устала не получать ответ.

Сестра Агнес зажгла свечу возле алтаря.

— Молитва не договор, — сказала она. — Иногда это просто способ услышать, чего вы действительно хотите.

Когда ушла, Лея прошептала:

— Я хочу, чтобы он был жив. И хочу тебя. Эти желания не помещаются рядом.

— Помещаются. Просто причиняют боль.

Адриан взял её руку. Они не целовались в часовне. Близость возникла в том, что он не обещал разрешить противоречие.

Утром шторм отрезал дорогу. Монахини попросили помочь: Лея месила хлеб, по локоть в муке, Адриан чинил крышу и едва не упал, доказывая, что бессмертие не распространяется на черепицу.

— Ты говорил, не умеешь.

— Я обучаюсь под угрозой божественного неодобрения.

После работы они ели горячий хлеб у стены над морем. Ветер развевал платок Леи. Сестра Агнес принесла старую книгу посетителей. В ней была запись Даниэля годичной давности: он останавливался здесь по пути на встречу с Воссом.

«Если соглашение состоится, вернусь с Леей. Она любит места, где море громче телефона».

Лея провела пальцами по почерку.

Он собирался вернуться. Не успел сказать.

Адриан отошёл, оставляя её одну с живым следом мужа. Через час дорога открылась. Лея унесла копию страницы и хлеб, который сестра завернула в ткань.

— За что молилась? — спросил Адриан у ворот.

— Чтобы верно выбрать, кого потерять первым. Ты не ответишь то же самое?

Договорить не успели. Сестра Агнес нагнала их у самых ворот — не ради прощания. Она смотрела на Адриана слишком внимательно.

— Я видела вас раньше.

— Маловероятно.

— В 1968 году. Вы привезли сюда женщину после пожара.

Лея замерла.

Адриан не стал отрицать.

В архиве монастыря сохранилась фотография: он стоял у тех же ворот, молодой и мокрый, рядом с женщиной, лицо которой было забинтовано. На обороте имя — Мира Кельн, первая выжившая после неполного извлечения.

— Где она? — спросила Лея.

Сестра Агнес показала на кладбище.

Мира прожила ещё тридцать лет, но каждую ночь теряла один день памяти. Перед смертью оставила дневник. В нём описывались перевозки фонда и фамилия Кальдера.