Жизнь под моим именем

06. Две тетради

Наутро серая тетрадь лежала там, где Дэниел её оставил, — раскрытая на кухонном столе. Чашка у раковины была пустой. Ни больничного листа с номером Клэр, ни её самой в квартире не оказалось.

Дэниел сел и написал: «Среда».

Под словом «сон» появились новые строки. Он записал разговор в спальне, больницу, имя Рут. Попробовал восстановить номер телефона. Первые цифры помнил уверенно, последние перепутал. Он несколько раз набрал их в разном порядке на полях и перестал: теперь уже нельзя было отличить то, что действительно видел на листе, от только что придуманных вариантов.

Ему хотелось позвонить Клэр и спросить, доехала ли она вчера домой. Но здесь никакого «вчера» с её машиной и детьми не было. Он умылся, оделся и поехал в офис, где никто не знал, что ему пришлось провести ещё один день в больнице.

Работа помогала ровно до той минуты, пока не оставляла времени подумать. Дэниел разговаривал с заказчиками, сверял количества, искал срок отгрузки. Потом мог минуту смотреть на пустую строку, вспоминая, как Бен показывал фигурку в камеру.

Майкл спросил, выспался ли он.

— Не очень.

— Опять три романа за ночь?

Дэниел улыбнулся и сказал, что пора бы написать хотя бы один наяву. От шутки стало неприятно: Майкл ничего не знал и всё равно попал в самое больное место.

Вечером Дэниел записал рабочий день так же подробно, как больничный. Две доставки, разговор с Томом, кофе, который Ханна пролила на пустую коробку и немедленно объявила это испытанием упаковки. Запись заняла меньше страницы. Он удивился, сколько событий может исчезнуть, если не пытаться их удержать.

Перед сном он положил в ладонь монету. Ничего опасного или сложного: обычная монета, которую можно узнать по тёмному пятну у края. Дэниел закрыл пальцы, лёг на спину и долго чувствовал металл в руке.

Потом его разбудили в палате, чтобы спросить о самочувствии.

Монеты не было.

* * *

Клэр приехала утром с чистой рубашкой. Пока они ждали разговора с врачом, Дэниел рассказал, что опять побывал в квартире. Он говорил уже без попытки сделать рассказ правдоподобнее.

— Там была среда. Я ходил на работу.

Клэр присела на край стула.

— А здесь воскресенье.

— Знаю.

Он показал ей пустую ладонь и рассказал про монету. Она выслушала, потом спросила:

— Ты мог просто разжать руку во сне?

Дэниел помедлил.

— Мог.

— Тогда пока это ничего не объясняет.

Он почувствовал раздражение — короткое, несправедливое. Клэр не отказывалась слушать. Она просто не соглашалась считать его первую проверку ответом.

— Я понимаю, — сказал он.

И через несколько секунд добавил:

— Наверное, надо было положить её в карман.

Клэр вздохнула. Потом неожиданно улыбнулась.

— Ты и там спишь в одежде с карманами?

Дэниел посмотрел на неё и тоже улыбнулся. Это был хороший вопрос.

После оценки его отпустили домой с дальнейшим наблюдением и договорённостью о следующих встречах. Объяснения другой биографии у него по-прежнему не было. Ему повторили, о каких изменениях нужно сообщать сразу; Клэр уточнила, кому звонить, если рассказ о двух жизнях повторится без новых телесных симптомов. Она записывала ответы в телефон, а Дэниел слушал и старался не воспринимать каждую паузу как признание, что никто не знает, что с ним делать.

Дома Бен потребовал проверить занавес. Дэниел проверил. Эмма поздоровалась и показала, куда убрала его очки, чтобы брат не сел на них. Он поблагодарил её, но уже не так торжественно, как благодарил Рут за обед.

Клэр нашла для него чистую синюю тетрадь.

— Здесь можешь записывать. Чтобы не пытаться всё удержать в голове.

Он провёл ладонью по обложке. Цвет был ярче, чем у серой тетради, бумага чуть плотнее.

— Она твоя?

— Теперь твоя. У меня их слишком много.

В первой строке он написал «Воскресенье». Клэр поставила рядом чашку и ушла в кухню.

* * *

Монета нашлась в квартире, в складке простыни. Пятно у края было на месте.

Дэниел положил её на стол и занёс результат в серую тетрадь. Он не мог доказать, что монета не побывала где-то ещё, пока он спал. Зато мог проверить, что утром она оказалась здесь. Так и написал.

Следующие проверки были похожи на попытку договориться с упрямым человеком, который вообще не считает нужным отвечать.

В доме Дэниел сделал ручкой маленькую точку на ногте правого большого пальца. В квартире точки не было. При следующем возвращении к семье она сохранилась, слегка стёртая у края. Он показал её Клэр. Она посмотрела, спросила, записал ли он это, и предложила сначала поесть, потому что суп остывал.

Однажды он заснул, оставив книгу на одеяле. В квартире проснулся под своим старым покрывалом, без книги. Когда вернулся в дом, книга лежала на тумбочке: Клэр убрала её, чтобы он не смял страницы. Она помнила это действие, могла сказать, почему сделала, и не находила в нём ничего загадочного.

Дэниел записал и её ответ.

Телефонный номер он в конце концов выучил. В квартире несколько раз набирал его и слышал, что соединиться не удалось. Клэр никаких пропущенных звонков не видела. Дэниел перестал повторять попытку после того, как понял: он каждый раз ждёт её голоса с такой силой, что обычное сообщение оператора делает весь день хуже.

Он пробовал уточнить адрес дома, найти знакомый поворот, восстановить дорогу по памяти. Часть улиц совпадала. На части он обнаруживал, что помнит лишь окна машины и собственную головную боль. Он пока слишком плохо знал маршрут, чтобы считать несовпадение доказанным. В серой тетради возникла отдельная колонка: «Не уверен».

В неё попадало всё больше.

При этом обычные вещи держались устойчиво. В офисе продолжался заказ, начатый позавчера. Ханна помнила обещание Дэниела проверить для неё один счёт и напомнила о нём с совершенно заслуженным раздражением. Майкл опять пожаловался на полку. В доме засыхал клей на бумажном театре, Клэр меняла чертёж, на левом предплечье под повязкой заживала рана.

Дэниел видел, как меняется её край при перевязке. Сначала кожа тянула почти от любого движения; через несколько дней он уже мог надевать рубашку без помощи. Правый бок болел, если он резко поворачивался, но не каждое дыхание отзывалось в нём. Тело не начинало всё сначала при каждом пробуждении.

Дэниел обнаружил, что ждал именно этого. Скрытого сбоя, который позволит сказать: вот здесь начинается сон. Пока обе жизни только добавляли новые события к прежним.

* * *

На одной из встреч он рассказал врачу о тетрадях. Синюю читали выборочно; о записях в серой он рассказывал по памяти. Задавали вопросы, возвращались к последовательности сна и пробуждений. В другой день Дэниел разговаривал со специалистом дольше, чем рассчитывал, и вышел уставшим, но без ощущения, что его пытались поймать на лжи.

Он отвечал о страхе, о том, что помнит, о том, как переносит неузнавание семьи. Слово «семья» всё ещё приходилось мысленно примерять к конкретным лицам. У него были сведения об этих людях, появились общие дни, но прежних лет не возникало.

Наблюдение продолжалось. Никто не обещал, что одна хорошая ночь вернёт ему всю память, и это злило меньше, чем первые осторожные утешения.

Однажды, вернувшись в квартиру, Дэниел решил не спать.

Он не собирался делать из этого большое испытание. Просто хотел провести ночь, которая останется в одной жизни от начала до конца. Поставил чай, включил негромкую музыку и сел за стол.

До полуночи было легко. Он ответил на письма, посмотрел короткое видео, прочёл несколько страниц чужого романа. Потом начал возвращаться глазами к одному абзацу. Слова не удерживались.

Дэниел встал, прошёлся по квартире и умылся. Сел снова. В какой-то момент ему показалось, что из коридора позвали. Он снял наушник, прислушался и услышал только работающий холодильник.

На экране погасло изображение. Дэниел коснулся мыши.

Следующее, что он заметил, было солнечное пятно на одеяле в спальне за городом.

Он лежал, уставший от собственной борьбы со сном, и не мог вспомнить, в какое мгновение её проиграл.

Клэр принесла воду. Дэниел рассказал ей о ночи, прежде чем она успела спросить.

— Мне кажется, я вообще не отдыхаю, — сказал он.

— Давай это тоже запишем для следующего разговора с врачом.

Он отвернулся к окну.

Клэр подождала, потом поставила стакан на тумбочку.

— Я не знаю, как проверить то, что ты рассказываешь. Но я вижу, когда тебе хуже. Пожалуйста, не решай всё один.

Он хотел возразить, что именно один и остаётся в каждом переходе. Потом посмотрел на её лицо. Клэр тоже приходилось просыпаться рядом с человеком, который каждый день приносил отсутствующие у неё воспоминания. Она не могла даже проверить, сколько времени он считает прошедшим с их последнего разговора.

— Больше не буду пробовать таким способом, — сказал Дэниел.

Клэр кивнула и села рядом, не забирая у него тетрадь.

* * *

Он начал различать дни по тому, что делал с людьми.

В квартире была пятница, когда они с Майклом долго выбирали, что заказать на обед, и в итоге взяли то же самое, что всегда. В доме наступил вторник, когда Эмма попросила придержать ткань, а потом пожаловалась, что он держит слишком крепко. Дэниел записал оба эпизода вечером. Сперва для последовательности, потом потому, что не хотел потерять, как Эмма наконец позволила ему помочь.

Через некоторое время он перестал заносить в тетрадь каждую чашку и каждый звонок. Записывал переход, заметные изменения самочувствия, то, что собирался спросить или проверить. Между такими строками оставалось место для обычных вещей.

Клэр однажды спросила, почему он поставил возле её имени галочку.

— Хотел спросить про поездку. Потом спросил.

— А я подумала, ты проверил, что я на месте.

Дэниел посмотрел на страницу и вычеркнул галочку.

— Лучше словами, — сказал он.

Клэр взяла тетрадь, прочла короткую запись и вернула.

— Сам решай, как тебе удобнее. Только иногда я буду отвечать: «Потом». Это не значит, что я что-то скрываю.

— Я понял.

Он не был уверен, что понял до конца. Каждый её несказанный ответ тянул за собой целую жизнь, которой он не помнил. Но теперь хотя бы слышал просьбу, стоящую за словом «потом».

Вечером Бен потребовал, чтобы взрослые перестали обсуждать расписание и посмотрели, как открывается занавес. Эмма сказала, что давно пора: представление длится меньше, чем подготовка к нему.

Дэниел закрыл синюю тетрадь. Бен поставил театр на стол, откашлялся, как видел у кого-то из взрослых, и дёрнул нитку.

На этот раз занавес открылся полностью.

07. Большое окно

В субботу Клэр заняла обеденный стол. Дэниел спустился за кофе и увидел на нём дом без крыши: белые стены, тонкие перегородки, длинный прямоугольник окна. Рядом лежали линейка, нож и несколько скомканных листов, с помощью которых она пыталась объяснить что-то Бену.

— Но сюда же можно войти, — настаивал он.

— Можно. Только тогда за тобой никто не пройдёт.

Бен держал между пальцами бумажного человека. Тот почти касался головой верха стены.

— Он пригнётся.

— Проблема с его коленями.

Клэр показала, как фигурка, сев на нарисованную скамью, перекрывает собой весь проход. Бен подумал и положил человека на бок.

— Пусть пока поспит.

Дэниел рассмеялся. Клэр подняла голову; на секунду её лицо стало таким, каким он видел его во время редких домашних шуток: без готовности к следующему вопросу о памяти.

— Кофе в кофейнике. И осторожно с этой стеной, она ещё не схватилась.

Он налил себе чашку и остался стоять у стола. Под рубашкой больше ничего не мешало предплечью: повязку уже сняли, розовая полоска тянула только при некоторых движениях. Бок всё ещё напоминал о себе, если Дэниел забывался и поворачивался всем корпусом за падающей вещью. Зато сегодня голова не болела. Ему хотелось воспользоваться этим прежде, чем начнут спрашивать о самочувствии.

— Это та библиотека?

Клэр кивнула.

— Мне нужно показать им, почему нельзя просто расставить высокие стеллажи по всей длине. На плане они согласны, а потом снова присылают рисунок с тем же коридором.

— Кому показать?

— Тем, кто будет в ней работать. И тем, кто за неё платит. Иногда это разные разговоры.

Она вынула из коробки две белые полоски, поставила поперёк комнаты и поднесла модель к окну. Свет лёг на пол маленького здания, но почти сразу оборвался за перегородками.

— Видишь?

Дэниел присел. В офисе он постоянно смотрел на чужие планы, представляя, где окажутся светильники, но до сих пор не видел, чтобы кто-то так просто и увлечённо двигал солнце по бумажному полу.

— Здесь к середине дня будет темно.

— Вот. А они спрашивают, почему я всё время возвращаюсь к окну.

Она убрала одну перегородку. Бен немедленно разбудил своего великана и уложил его на освещённое место.

— Теперь хорошо.

— Твоему человеку везде хорошо, если можно лежать, — сказала Клэр.

Дэниел провёл пальцем над краем модели, не касаясь его.

— А здесь будут дети?

— Здесь часть детских книг. Читать можно будет и в других местах. Я не хочу загонять всех с детьми в отдельный угол, откуда им потом стыдно выйти.

Она показала низкие полки, место для коляски, стол, у которого можно пересидеть дождь, ничего не покупая. Заговорила быстрее. Дэниел слушал и постепенно начинал видеть не белый картон, а мокрые куртки на спинках стульев, пакет с продуктами под ногами, человека, который зашёл на десять минут и остался на час.

— В мастерской раньше делали мебель, — сказала Клэр. — Там до сих пор на одной стене есть карандашные отметки. Чьи-то размеры. Их хотят закрасить, а мне жалко.

— Можно закрыть прозрачной панелью.

— Можно. Только сперва надо понять, какие стоит сохранить. Там за последние годы успели написать много всякого.

Она улыбнулась и повернула модель к нему другой стороной.

— Я хочу, чтобы здесь оставалось видно, для чего здание придумали раньше. Хотя бы в нескольких местах.

— И как часто тебе придётся туда ездить?

Вопрос выскочил раньше, чем Дэниел успел спросить про вход.

Клэр опустила модель на стол.

— Пока не знаю. На следующей неделе дважды. Потом зависит от работ.

— С ночёвкой?

— Возможно.

Он взял чашку, сделал глоток и обжёг язык. Бен попытался поставить великана на маленькую скамью; бумага согнулась пополам.

— Я спросил, чтобы знать, как всё устроить, — сказал Дэниел.

Клэр несколько секунд молчала.

— Сегодня я показываю тебе библиотеку.

Он поставил чашку.

— Да. Прости.

Она не стала говорить, что ничего страшного. Подцепила ногтем выступившую каплю клея и сняла её со стены.

Дэниел всё-таки спросил про вход. Клэр ответила сначала коротко, потом взяла карандаш и показала на чертеже старую ступеньку, которую собирались убрать. Через минуту она опять говорила с прежней быстротой, а он уже не пытался вычислить по каждому глаголу, сколько дней проведёт без неё.

Из коридора появилась Эмма с тёмным платьем на вешалке.

— Мама, ты не видела маленькие ножницы?

Клэр показала на коробку у своих ног.

— Только не режь ничего этими. Они для бумаги.

— Я знаю.

Эмма забрала коробку, раскрыла и сразу нахмурилась.

— Тут нет.

— Посмотри под катушками.

— Там тоже.

Бен тихо взял своего человека и сдвинулся в сторону.

— Бен.

— Я только голову делал.

Ножницы нашлись под диваном, рядом с шестью бумажными головами. Две были без ушей. Эмма собрала их в ладонь и принесла брату.

— Население твоего театра.

— Это не разные люди. Я выбирал.

Дэниел ещё раз засмеялся и тут же прижал ладонь к боку.

Бен посмотрел на него с тревогой.

— Всё нормально, — сказал Дэниел. — Просто пока осторожнее надо.

Эмма повесила платье на спинку стула. На нём не хватало нескольких пуговиц, а у одного рукава была распущена строчка.

— Для выступления? — спросил он.

— Да.

— Ты его сама делаешь?

— Переделываю. Оно из школьного шкафа. Мне разрешили, если потом можно будет вернуть.

Он представил магазин, где можно за один раз решить все эти сложности, и сказал:

— А может, купить другое? Тебе не придётся столько возиться.

Эмма подняла платье повыше.

— Но мне это нравится.

— Я не про то, что оно плохое.

— Я знаю. Мне нравится переделывать.

Она сказала это без обиды, как объясняла Бену правила, которых тот ещё не успел нарушить. Потом приложила к воротнику узкую светлую полоску ткани.

— Смотри. Если здесь будет такая линия, лицо видно лучше. И можно убрать вот эту штуку, она всё время выворачивается.

— Воротник?

— Нет. Вот это. Внутри.

Она вывернула край, показала ему мягкую прокладку и снова разгладила платье. Он потянулся за вешалкой и подождал, пока Эмма закончит.

— Тебе что-нибудь придержать?

Эмма оценила его руки.

— Потом. Сначала нужны две одинаковые пуговицы. Эти я уже везде искала.

— У меня есть, — сказал Бен.

Он принёс пластиковый кружок от сломанной игрушки и монету. Эмма приняла только кружок — для головы другого персонажа, объяснила она. Бен разрешил, но попросил вернуть, если передумает.

* * *

В магазин они пошли втроём: Дэниел, Эмма и Бен. Клэр осталась за моделью. У двери она задержала Дэниела, пока дети спорили, кто возьмёт складной зонт.

— Если устанешь, сразу возвращайтесь. Там можно сесть в пекарне напротив.

— Хорошо.

— Я не прошу тебя доказывать, что уже всё можешь.

— Я просто иду за пуговицами.

Клэр чуть улыбнулась.

— Тогда возьми образец. Он на тумбочке.

Дэниел уже открыл дверь и вернулся за маленьким конвертом. Эмма наблюдала за ним с выражением человека, который заранее знал, что самое важное забудут.

До магазина оказалось минут пятнадцать пешком. Он не пытался узнавать дорогу: Эмма шла впереди и сворачивала без колебаний. Бен переступал через трещины, периодически терял счёт и начинал заново. Дэниел спросил, кого Эмма играет.

— Женщину, у которой все сняли комнаты и никто вовремя не платит.

— Главная роль.

— Не очень. Зато она всё время сердится.

— Удобно.

Эмма посмотрела на него, проверяя, смеётся ли он над ней. Потом сказала одну из реплик таким усталым взрослым голосом, что Дэниел на секунду увидел перед собой женщину с ключами от целого дома:

— Если к четвергу у вас снова не окажется денег, вам придётся рассказать свою удивительную историю кому-нибудь ещё.

— Отлично.

— Мисс Уолш говорит, я слишком быстро говорю конец.

— Попробуй сначала посмотреть на него.

— На кого?

— На того, кто тебе должен. Пусть он думает, что ты ещё не закончила.

Эмма повторила. На этот раз остановилась после «денег», нахмурилась и произнесла остаток медленно.

— Так она как будто его убить собирается, — заметил Бен.

— Поэтому тебе не дают роль должника, — сказала Эмма.

Они засмеялись, и она ещё несколько раз пробовала реплику по дороге. Дэниел слушал. Он обнаружил, что может слышать разницу, но объяснить её способен гораздо хуже. Когда он предложил растянуть одно слово, Эмма попробовала и покачала головой.

— Так на нашу учительницу похоже.

— Может, это полезно.

— Она будет в зале.

В магазине им выдвинули плоский ящик с отделениями. Дэниел никогда не думал, что тёмно-синие пуговицы способны так сильно различаться. Одни уходили в серый, другие блестели почти чёрным; продавщица положила рядом образец и сказала, что точно таких у них не будет.

Эмма пересчитала пуговицы на платье по памяти. Оказалось, можно заменить все четыре на одинаковые, если взять чуть меньшие. Продавщица дала ей кусочек ткани и позволила проверить, проходят ли они в петлю.

Бен тем временем нашёл коробку деревянных катушек.

— Это можно для театра?

— Если тебе нужна нитка, — сказал Дэниел.

— Нитка не нужна. Это колесо.

Продавщица достала из-под прилавка две пустые катушки и протянула ему. Бен посмотрел на Дэниела, словно они оказались перед неожиданным выгодным предложением, которое взрослый обязан оценить.

— Скажи спасибо.

— Спасибо. А их потом возвращать?

— Нет, оставь себе.

Он спрятал катушки в карман и сразу придержал рукой, чтобы не потерять.

На обратном пути дождь пошёл так быстро, что зонт успели раскрыть уже после того, как у Эммы потемнели плечи куртки. Бен хотел держать его сам. Над головой Дэниела оказался металлический кончик, над Эммой — край стекающей воды.

— Давай повыше, — сказал Дэниел.

Бен поднял зонт, перекрыв себе обзор.

— Я теперь ничего не вижу.

Они остановились под навесом пекарни. Дэниел почувствовал, как устали ноги и затянуло правый бок. Ему не хотелось превращать простую прогулку в ещё одно возвращение с больным отцом.

— Можно зайти? — спросила Эмма. — Всё равно дождь.

Он был благодарен ей за это «всё равно» и не стал выяснять, специально ли она его добавила.

Внутри пахло горячим тестом. Они сели у запотевшего окна. Бен выложил на стол катушки и попробовал соединить их соломинкой. Эмма выбрала булочку, посмотрела на брата и попросила разрезать его такую же пополам.

— Я целую могу, — возмутился он.

— Половина всё равно упадёт.

В этот момент одна катушка скатилась под стол. Дэниел нагнулся, забыл про бок и замер. Эмма быстро достала её сама.

— Я бы тоже достал, — сказал Бен.

— Знаю, — ответила она.

Дэниел выпрямился и несколько секунд сидел неподвижно. Боль отпустила.

— Дома мне можно полчаса полежать, — сказал он. — А потом помогу с тем, что вы собирались делать.

Эмма кивнула. Бен спросил, полежать — это до обеда или после. Оказалось, его заботило расписание работы над колёсами.

Они допили чай, дождались, когда дождь станет мельче, и вышли. Обратно зонт нёс Дэниел. Бен держался за его свободную руку, и каждые несколько шагов в кармане ребёнка негромко стукались деревянные катушки.

* * *

Клэр отодвинула модель, чтобы можно было обедать, но одна стена осталась у перечницы. Бен поставил рядом катушки. Стена превратилась в остановку для ещё не существующей машины.

— Пожалуйста, сначала поешь, — сказала Клэр.

— Я ем.

— Ложка за последний час не двигалась.

— Мы только сели.

— Значит, час будет очень длинный.

Дэниел сидел у края стола, вытянув ноги. Пока дети мыли руки, он успел сказать Клэр, что прогулка оказалась длиннее, чем ему хотелось бы. Она не спросила, зачем он тогда пошёл. Убрала с дивана рулоны бумаги и положила у подлокотника подушку.

После обеда он лёг и слушал, как в соседней комнате Клэр переставляет посуду. Эмма напевала одну и ту же строчку, прекращала на трудном месте и начинала снова. Бен шуршал пакетом.

Дэниел не закрыл глаза. Он попробовал вспомнить, чем собирался заняться в квартире в ближайший выходной, и перед ним возник пакет с покупками, который надо разобрать, ванна, которую надо отмыть, недописанный абзац. Он знал весь порядок действий. Здесь, за полуприкрытой дверью, его присутствие уже входило в чужие планы, хотя он по-прежнему не мог угадать, на какой полке стоит чистая тарелка.

Бен показался в дверях.

— Ты отдыхаешь?

— Да.

— Уже долго?

— Ещё нет.

— Я могу тихо.

Он продемонстрировал, как можно пройти, не наступая полной стопой. Пакет в его руке громко затрещал.

— Лучше принеси сюда то, что хотел показать.

Бен ушёл и вернулся с коробкой. Из неё торчали картонная ось и соломинка, слишком короткая для обеих катушек. Пока Дэниел лежал, сын уже успел понять проблему и теперь требовал помочь найти что-нибудь длиннее.

— Для чего колёса?

— Чтобы дом ехал.

— Вместе со всеми?

— Конечно.

Бен объяснил, что в истории папа всё время не мог добраться домой, поэтому дом поедет к нему сам. У Дэниела нашлось несколько возражений: размер дома, улицы, трубы. Он не произнёс ни одного. Вместо этого спросил, кто будет им управлять.

— Пока никто, — сказал Бен. — Сначала надо, чтобы колёса держались.

Они нашли деревянную палочку в ящике с поделками. Дэниел придерживал коробку, Бен продевал ось. С первого раза та ушла слишком высоко, и дом волочил по столу нижний край. Бен хотел оторвать дно, но Дэниел предложил сначала опустить отверстия. На второй попытке конструкция поехала, слегка прихрамывая.