- -
- 100%
- +
Пролог
– Я не могу просто уйти. Я хочу знать что случилось.
Я молчал. Потому что ответить было невозможно. Ветер прошелестел в листве, и с ветки упал сухой лепесток жасмина, коснувшись воды. Я смотрел, как он плывёт, и сказал тихо, почти себе:
– Если узнаешь – пожалеешь.
Она сделала шаг – медленный, словно в воду, где каждый взмах руки отдаётся кругами. Её ладонь дрожала, когда коснулась моей груди; касание было едва ощутимым. Сердце, которое я до этого старательно отпускал в пустоту, отозвалось резким ударом, как молот по стеклу.
На миг всё зависло: мир стал тонкой пластинкой, готовой треснуть от первого неверного жеста. В её взгляде читалась просьба – не требование, а молитва, и она звучала так просто, что хотелось ответить.
Она приблизилась ещё. Тепло её дыхания ударило в лицо – жасмин, пыль и то странное, живое ощущение, которого мне так не хватало. Неожиданно для самого себя – я сделал то, чего не планировал. Не потому что разум приказывал, а потому что тело вспыхнуло, старый стальной рефлекс предал хладнокровие: я наклонился и поцеловал её.
Не робко. Страстно – как тот, кто знает вкус запрета и пьёт его до дна. Поцелуй был резким и горячим: губы сжались, дыхание смешалось, мир вокруг зашумел, и всё, чему я когда-то учился – контроль, холод, расчет – растаяло в этом неожиданном жаре. Её ладони впились в мои плечи; она ответила – сначала растерянно, затем всё ближе, и казалось, что никакая стена, никакое прошлое не в силах разлучить нас в этот миг.
Это было мгновение, в котором мир мог бы повернуться иначе. Но прошло оно так быстро, как вспышка молнии. Я оторвался, держа её за запястье, и в тот же миг в голосе моём появилась та хрупкая, неуместная искра, от которой я всегда пытался бежать.
– Нам лучше держаться друг от друга подальше, – прошептал я, губы ещё дрожали от контакта, но в словах звучала сталь. – Для твоей же безопасности.
Её глаза – большие, влажные, растерянные – искали ответ на лице. Я видел в её взгляде вопрос, и в нём – надежду. Надежду, которую мне было больно убивать.
Я отпустил её руку. Она попыталась шагнуть ближе, но я уже отступал. Что-то внутри взбилось, как оживший клинок; старый шрам в виске вдруг заскреб, и воздух вокруг содрогнулся.
Лёгкое движение – почти инстинкт – и ветер в саду изменился. Он не пришёл со стороны; он родился в этом самом месте, из тонкого напряжения между нами. Тени на дорожке разошлись, словно тонкая бумага; листья затрепетали, и на миг цветы задрожали, отдавая аромат в другую тональность. Я почувствовал, как внутри вспыхнула холодная сила – не боевая, не яростная, а древняя и властная: сила, которую я привёз из Храма, или та, что Храм оставил во мне.
Я не хотел этого фокуса; я лишь знал, что должен уйти.
– Пожалуйста, – прошептал я. – Не ищи меня.
Она хотела возразить, что не отпустит, что будет ждать, что мир теперь иной, что прошлое можно переделать. Но вокруг нас воздух стал вязким, будто вода, и слова застряли в её горле.
Амелия шагнула ближе – один короткий шаг, почти мольба. Глаза блестели, дыхание дрожало.
Я поднял руку. Между пальцами задержался свет – золотой, скользкий, как пыль в жарком воздухе. На миг показалось, что сам день сжался, готовясь исчезнуть.
– Прощай, Амелия, – произнёс я.
Глава 1
― Вы звали меня? Ваше высочество, ― произнёс я, склонив голову перед принцем. Чёрный плащ скользнул по каменным плитам, скрывая моё оружие и силуэт.
Зал пустынен и мрачен, впрочем, как всегда. Огромные колонны из чёрного базальта тянулись к потолку, утыканному стальными шипами. За окнами бушевала снежная буря, её вой проникал внутрь, смешиваясь с треском факелов. Каждый вдох в этом холоде превращался в белый пар. На возвышении красовался трон – словно вырезанный из куска ночи. Серебряные инкрустации мерцали в огне факелов, а осколки льда сияли, будто глаза мёртвых.
На этом троне восседал он – принц Вальдис, второй принц снежной империи Мюрель и первый наследник в очереди. Его мантия из алого бархата, расшитая серебром, резко выделялась на фоне мрака. На пальцах поблёскивали тяжёлые кольца, в руке он держал кубок из чёрного стекла, и казалось, что в его лице плещется сама ночь.
Я остановился у подножия. Вальдис смотрел на меня так, словно заранее наслаждался чужой участью. Уголок его губ дрогнул.
– Ты был хорошим псом, ― произнёс он, и в его голосе сквозила ледяная насмешка. ― Но пришло время прощаться.
– Что? ― я поднял голову, не веря в услышанное.
Вальдис поднялся с трона. Тени дрогнули, когда его лицо осветили факелы. Длинные чёрные волосы скользнули по алым плечам мантии, чёрные, как сама ночь, глаза застыли на мне. В них не было ни искры жалости – только бездонная пустота.
Он сошёл с каменных ступеней и медленно пошёл ко мне. Его шаги гулко отдавались в мрачном зале, будто удары молота по гробовой плите.
Я опустился на колени, чувствуя, как с каждой секундой холод становился тяжелее. Вальдис остановился рядом и наклонился чуть ближе, так что я видел, как пламя факела отражается в его глазах, делая их похожими на два чёрных омута.
– Даже самые верные собаки, ― его голос зашипел, словно ледяной ветер, ― однажды кусают руку хозяина.
Вальдис протянул руку и грубо взял меня за подбородок, заставив поднять голову. Факелы выхватили из мрака мои черты. Чёрные короткие волосы, едва касающиеся висков. Лицо без единого выражения, будто высеченное из камня. Взгляд – холодный и равнодушный, глаза пустые, как замёрзшее озеро, под которым давно нет жизни. Ни дрожи в губах, ни страха, ни мольбы.
Я знал – именно таким он и хотел меня видеть. Оружием, у которого нет души.
Его пальцы сжались сильнее, серебряное кольцо больно впилось в кожу. На губах Вальдиса появилась едва заметная улыбка.
– Вот он… идеальный пёс, ― прошептал он, рассматривая меня, как коллекционер рассматривает трофей. ― И всё же… слишком острые зубы.
Вальдис медлил с движениями, но я успел разглядеть лезвие – знакомое до боли. Он вытащил его из-за моего пояса так легко, будто отнимает игрушку у ребёнка. Это был тот самый легендарный кинжал, которым я убивал тех, кто вставал на пути Мюреля: узкое, холодное лезвие, покрытое тонкой гравировкой в виде голубого кинжала, пронзающего гору – символ нашего дома смерти. Я знал его ход ещё прежде, чем он двинулся.
– Ты можешь быть угрозой для меня в будущем, – произнес он ровно, будто декламирует приговор.
Движение было мгновенным – резкий, продуманный удар. Лезвие вошло в тело с той же безжалостной точностью, с которой я когда-то вонзал его в сердце другого. Жар и лед одновременно – кровь разлилась горячей лентою по моим внутренностям, но на лице по-прежнему не появилось выражения.
– За что? – выдавил я сквозь зубы, будто спрашивал не о месте удара, а о причине, за что именно меня лишают жизни. Слова – крошечные, бессильные. Я слышал собственный голос, и он казался чужим.
Вальдис лишь усмехнулся – коротко, как оскал. Его смех был беззвучен для кого-то ещё, но в моих ушах он звенел как лёд. Он не дал ответа.
Я рухнул на каменный пол. Холод плит пронзил плечо, кровь стекала по руке и капала на базальт, образуя тёмные звёзды на мёртвой поверхности. Снежная буря за окнами усилила свой вой, и казалось, что сама стена вздохнула, приветствуя окончание очередной жизни.
В этой последней ясности, сквозь туман боли, просочились другие чувства. Предательство, столь знакомое мне по жизни, но теперь направленное на того, кто держал поводок. И – вина. Перед матерью. Я видел её лицо на мгновение: усталые глаза, руки, что шили одежду в ночи, чтобы прокормить меня. Я чувствовал, как под тонкой коркой равнодушия где-то глубоко зреет сожаление: я не стал тем, кем она могла бы гордится.
О, ну да, это я. Как я докатился до жизни такой? Что ж, погнали.
▬▬ι═══════ﺤ -═══════ι▬▬
Меня зовут Кай, лучший ассасин Мюрель и верный пес принца.
Я родился в снежной империи Мюрель, под столицей Армалия – ледяном царстве, где зима длится почти круглый год, а солнце появляется на небосводе лишь один месяц. С самого рождения мир учил меня выживанию. Сила была важнее жалости, хитрость – ценнее честности, а смерть – частью жизни, с которой приходилось считаться ежедневно.
Мои родители… они не знали любви, точнее отец. Я появился на свет в бедной семье, где счастье было редким гостем, а голод и холод – постоянными соседями. Мы жили в крошечной хижине на окраине Армалии, в домишке, где стены трещали от морозов, а сквозняки вырывали тепло даже из-под старых одеял.
Отец был суровым человеком, и я никогда не слышал от него тёплого слова. Днём он работал на каменоломнях, таскал глыбы льда и камня, возвращался с треснутыми руками и усталым, злым взглядом. Но даже заработанного никогда не хватало. Чаще всего деньги исчезали в трактирах. Горькая настойка стала его другом и врагом одновременно. Пару раз в неделю он приходил домой с мутными глазами и тяжёлым дыханием, а слова его становились колкими, как ледяные ножи.
Долги росли, словно снег, что сыплется без конца. Сначала он занимал у соседей, потом у ростовщиков. Монеты, которые он приносил в дом, всегда уходили мимо семьи – в пустые бутылки и чужие руки. Я видел, как его всё глубже затягивает эта яма, но ничего не мог сделать.
Мать… Она была совсем иной. Слабая, измождённая болезнью, но её руки всегда находили силы, чтобы поправить мне волосы или накрыть плечи старым одеялом. Она кашляла ночами, иногда так сильно, что я думал – каждое дыхание станет для неё последним. Глаза её были усталыми, но в них теплилось что-то, чего я больше никогда не встречал – надежда. Она шептала мне слова о добре, о том, что даже в этом мире есть свет. Я не понимал тогда, как это возможно.
Её смерть пришла тихо, как зимняя вьюга, когда мне было пять. Утром я нашёл её неподвижной, с тонкой улыбкой на губах, словно она ушла в мир, где больше нет боли и голода. Для меня же наступила пустота, которую никто не смог заполнить.
Когда мне исполнилось шесть, отец продал меня. Он не колебался. Продавая собственного ребёнка, он даже не обернулся. Я видел лишь холодный блеск его глаз и довольную ухмылку, когда мои крики растворились в ледяном ветре.
Меня забрал принц Вальдис. Его «Проект Теней» был легендой среди детей Мюреля – шёпот, которым пугали даже упрямых мальчишек на улицах Армалии. Считалось, что туда берут лучших, чтобы сделать их сильнее. На самом же деле нас превращали в оружие. В живые клинки.
Меня привели в замок, но не в сияющие залы, где гуляла знать, и не в покои, где горели канделябры. Мой путь закончился в подвале. Там, за тяжёлыми дверями, мы жили – десятки таких же детей. Каменные стены сочились сыростью, от пола тянуло холодом, а из потолка иногда капала вода, кап-кап, будто отсчитывала минуты нашей жалкой жизни. Кормёжка была раз в день – кусок чёрного хлеба, иногда похлёбка, больше похожая на мутную воду.
Наставники… нет, скорее надсмотрщики, приходили каждое утро. Их не интересовали наши имена – только наша выносливость и послушание. Они били нас, если мы вставали медленнее, чем нужно. Они били нас, если мы делали шаг не в ногу. Иногда они били просто так, чтобы напомнить, что мы – никто. Их любимым инструментом были магические клинки. Лезвие касалось кожи и оставляло ожог или глубокую царапину, но не убивало. Каждый такой удар жёг сильнее, чем огонь.
Я помню первый день тренировки. Нас выстроили в ряды в огромном зале из чёрного базальта. Факелы горели, но тепло не ощущалось. Капли с потолка капали на пол, и этот звук был громче, чем наше дыхание. Мы дрожали не от страха, а от холода, но наставники видели в этом только слабость. Они заставляли нас бежать по кругу до тех пор, пока ноги не подгибались, и, если кто-то падал – его поднимали ударами плётки.
Цель была одна: научить нас не бояться боли. Чтобы мы не кричали, когда кость ломается, не дрожали, когда кожа трескается от мороза, не жалели ни себя, ни других. Нас ломали, как диких зверей, пока в глазах не оставалась пустота.
Я быстро понял, что проявление эмоций – слабость. Плач, страх, жалость – всё это убивает быстрее, чем клинок. Я научился глотать боль, подавлять страх, вырабатывать холодное равнодушие. Моё тело стало инструментом, а разум – безразличным.
К десяти годам я уже умел таять в тени так, будто меня там и не было. Тело привыкло к тьме – шаг стал бесшумным, дыхание ровным, глаза научились выхватывать движение в полумраке. Я крался по коридорам подвалов и кухонь, пробирался по стальным решёткам и запасным ходам, видел то, что было скрыто от большинства: как слуги поспешно меняют свечи, как охранники щурятся от ветра у ворот, где снег беспощадно залепляет лицо, как в зале иногда появляется фигура в мантии. Я считал каждое движение, записывал в голове ритм шагов, форму плеч, наклон головы – всё это становилось картой, по которой можно было пройти не раз и не два.
К двенадцати я уже тренировал руку на крысах и птицах – мелких существах, где каждая миллисекунда решала, выдержит ли живая ткань удар. Я учился считать паузу между вдохом и движением, учился видеть не лицо, а линию наступления боли. Но даже в этой холодной механике я хранил одну странную, почти детскую привязанность: воспоминание о том дне, когда впервые увидел Вальдиса.
Это было издалека – через узкую щель в одной из служебных комнат, когда сонные факелы лишь мерцали, и снег за окнами сиял как дробленое стекло. Он прошёл по коридору дворца, высокий, в красной мантии, и на мгновение весь мир вокруг затих. Я увидел не просто принца; я увидел власть – ту самую, к которой всё моё обучение обязывало стремиться. В его походке было спокойствие, в взгляде – ледяной расчёт, и в той же секунде я понял, что хочу быть тем, кто может стоять рядом. Как орудие, которому он позволит говорить.
Это желание было нелогичным. Я был ребёнком, закалённым и уже слишком умелым для своего возраста; я знал, что говорящий с принцем – редкость, что к нему не подходят. И тем не менее – впервые в жизни мне захотелось не лишь выжить или убить, а заслужить общения. Я мечтал о слове одобрения, о крошечной искре признания, которую можно было бы спрятать глубоко под слоем камня в груди. Именно та редкая, почти бессмысленная мечта – суметь поговорить с Вальдисом лицом к лицу – стала первым странным мотивом в том механическом сердце, которое учили лишь убивать.
Эта мечта не согревала, но придавала цель. Она дала мне осознанность: если я буду точнее, тише, если стану полезнее, может быть, однажды не придётся стоять в тени – может быть, я подойду ближе. Я тренировался не только ради выживания; я тренировался ради того, чтобы перестать быть просто инструментом и, возможно, однажды произнести слово в присутствии власти. Время показало, чем обернётся эта надежда, но тогда она была моей единственной слабостью – тихой, едва заметной трещиной в ледяной броне.
В четырнадцать лет наставники дали мне первое задание, которое уничтожило всё, что осталось от детской сути – тихо убить собственного отца. Слова прозвучали ровно, безо всякой эмоции, как инструктаж к чистке оружия. Я не раздумывал. Ночь была моим покрывалом; я вернулся в дом, где родился, скользнул по скрипучим доскам, прошёл мимо того угла, где когда-то спала мать, и увидел его – загнанного, уставшего, с мутными глазами от выпивки и долгов.
Он и не понял, что это я, пока не было уже поздно. Я действовал тихо, как всегда: шаг за шагом, дыхание ровное, кинжал в руке – продолжение мысли. Под покровом тьмы я приблизился, провёл лезвием по горлу – быстро, бесшумно. Кровь не была зрелищем; для меня это был расчёт и завершение задачи. Отец упал, и в мире снова воцарилась тёмная привычная тишь.
Я стоял над ним и не чувствовал триумфа. Было лишь холодное, пустое удовлетворение точностью – та же удовлетворённость, что и при тысячах других удачных ударов. В ту ночь я похоронил не только его: похоронил частичку того, кем ещё можно было быть.
Когда наставники, наконец, признали мой талант, это было не торжество – это было тихое, смиренное признание, как признание смерти. Они смотрели на меня иначе: уже не как на ребёнка, не как на объект для испытаний, а как на инструмент, прошедший закалку. Один из старших наставников, шрам на щеке которого казался картой старых битв, чуть кивнул мне в коридоре – знак, которого мне хватило. Я знал: теперь моё имя попало в список тех, о ком говорят всерьёз.
Меня вызвали во дворец. Не в подвал, не в тренировочный зал, а в ту часть, где ходят господа. По коридорам я шёл так же тихо, как и всегда, но внутри что-то дернулось – не от страха, нет; от простой, почти детской надежды: наконец-то сказать слово властителю. Я помнил ту щель в служебной комнате, когда впервые увидел Вальдиса. Теперь путь был короче, и цель – ближе.
Тронный зал снова встретил меня ледяным дыханием. Вальдис сидел высоко, как прежде, его алый бархат горел на фоне мрака, а глаза, чёрные как омут, следили за каждым моим шагом. Я остановился у подножия, опустил голову, но в глубине груди было странное ощущение – не покорность, а ожидание разговора.
Он заговорил первым, как будто читая подпись на моём лице.
– Ты вырос, – сказал он ровно. – Идеальное оружие, – добавил он почти без интонации, и в его словах не было тепла.
Я поднял глаза и впервые говорил с ним не в своих мыслях, а лицом к лицу. Слова шли короткими ударами, как и полагалось мне:
– Ваше высочество… – голос ровный, без дрожи. – Я хотел бы служить вам… лично.
Его губы чуть дрогнули – не потому, что он был тронут, а потому что идея меня радовала или, скорее, интриговала. Он наклонился вперед, и когда промолвил, каждый звук казался приговором и наградой сразу.
– Я видел, как ты скрываешься, – его взгляд пробежал по моему лицу, словно считывая швы. – Такой талант и хладнокровие нельзя оставлять без внимания.
Он встал. Слуги отступили, факелы зашевелились от прошедшего воздуха. Он вынул из-под мантии небольшой знак – тонкую пластину из закалённого металла, на которой был выгравирован наш символ: голубой кинжал, пронзающий гору. Это был не просто знак почёта – это был знак власти.
– Отныне ты – Командир Теней, – произнёс он. – Будешь моими глазами и руками в темноте.
Слова ложились на меня тяжёлым металлом. В тот момент я испытал не восторг, а странную пустоту – как будто получил желаемое, но цена его стала ясна ещё до получения. Я добился права говорить с принцем; я стоял перед ним и слышал признание моей полезности. Быть ближе к власти означало быть дальше от человечности.
Вальдис прикрепил знак к моей груди так легко, словно делал это сотни раз. Холод металла впился в плоть, и я почувствовал, как вокруг меня образуется новая тень – не та, в которой я прятался раньше, а тень ответственности и ожиданий.
– Помни, – добавил он тихо, – преданность пса ценится выше жалости.
Я кивнул. Слова его сливались с шорохом факелов и с постоянным воем бури за стенами. Я получил то, о чём тайно мечтал: разговор, признание, место рядом с троном. Но вместе с этим пришло и понимание: я стал тем, кому доверят убрать лишних – и тем, от кого рано или поздно захотят избавиться.
Всё, чему я научился, всё, что я сделал, всё это превратило меня в машину для убийств. Эмоции? Я их выкинул. Жалость? Я её уничтожил. Человечность? Я её спрятал так глубоко, что сам иногда забывал, что она когда-то существовала.
Моё последнее задание для Вальдиса было… особенно тяжёлым.
Её звали Ламисия – эльфийка из соседней страны, дочь влиятельного дома. Серебристо-фиолетовые волосы мягко ложились на плечи, а глаза, прозрачные, как утренний лёд, отражали свет, которого здесь почти не было. Она была словно свет среди вечного льда Мюреля, мягкая, утончённая, живая – и именно эта красота делала её пленение особенно жестоким.
Вальдис похитил её и держал в дворце. Каждый день он требовал выйти за него замуж, пытаясь сломить её волю. Но Ламисия была горда и решительна. Её сопротивление лишь раззадорило принца, а для меня это было… просто очередной целью.
Я получил приказ: вернуть её под контроль или убить. Она пыталась бежать. Скользила по длинным ледяным коридорам дворца, исчезая и появляясь вновь, оставляя за собой шёпот надежды и страха. Я шёл за ней тихо, словно тень, предугадывая каждый её шаг.
Наконец я догнал её в одном из залов, где холодный свет луны пробивался сквозь высокое окно, обрамлённое инеем. Пол был усеян осколками льда, её тень дрожала на стене. Ламисия подняла глаза – полные ужаса, но всё ещё полные решимости.
– Пожалуйста… – её голос дрожал, как трепетная свеча на ветру, – отпустите меня…
Я не ответил. Мой кинжал уже был в руке. Наблюдая за каждым её движением, я выбрал момент. Она прыгнула, надеясь скрыться в тени, но я был быстрее. Лезвие вошло в грудную клетку.
Её дыхание сжалось в один короткий, хриплый вздох, и мир замер. Ни крика, ни слёз – только тихая тишина. Моя рука оставалась спокойной, лицо без эмоций. Работа была выполнена.
Когда я вернулся к Вальдису с её телом, он лишь кивнул, оценивая созданный им инструмент. Но в его взгляде сквозила тревога: я становился слишком умелым, слишком независимым.
Стоя над телом Ламисии, я впервые ощутил что-то странное: не жалость и не горе, а пустоту, холоднее любого мороза Мюреля. Я был создан для убийств, инструментом, и эта работа окончательно сделала меня самым опасным ассасином страны – холодным, безжалостным, лишённым даже тени человечности.
Теперь, вернемся к настоящему времени.
▬▬ι═══════ﺤ -═══════ι▬▬
Холод плит пронизывал тело, словно ледяные стрелы, пробегая по спине и плечам. Кровь растекалась по чёрному базальту, оставляя тёмные, почти незаметные пятна на фоне серого инея. Каждое движение отдавалось болью, но боль была не главной – она лишь подчёркивала пустоту, что росла внутри.
Я смотрел на этот пол, холодный и неприветливый, и в нём отражались все мои годы: детство, проданное отцом, смерть матери, бесконечные тренировки, первые убийства, десятки человеческих жизней, что я забрал без единого сожаления. Всё это казалось бессмысленным, как капли дождя, скатывающиеся с ледяной крыши и исчезающие в снегу.
Моя жизнь была цепью заданий, холодной машиной убийств, и даже победы не согревали душу. Я сжал кулаки, чувствуя, как холод ползёт внутрь, смешиваясь с отчаянием. Никчемная жизнь. Каждое мгновение, каждый вздох, каждая капля крови – всё было ради чужих амбиций, ради чужой власти, а не ради меня.
Я наконец понял, что был создан, чтобы убивать, но никогда не жил. Никогда не был человеком.
Перед глазами появилось странное окно. Светилось оно как магический экран, но ни один заклинатель Мюреля не мог бы сотворить подобного. Прямоугольник из прозрачного голубоватого света всплыл перед лицом, слова внутри горели мягким, но не естественным сиянием:
[СИСТЕМА ПЕРЕРОЖДЕНИЯ АКТИВИРОВАНА]
[Бог Хаоса дарует вам второй шанс.]
[Принять / Отклонить]
Я моргнул несколько раз, пытаясь понять: это галлюцинация умирающего? Лезвие всё ещё жгло, тело горело ледяной болью, но глаза цеплялись за сияющее окно, словно за единственную реальность. В голове рождалась мысль, которая звучала почти шепотом: «Второй шанс… для меня?»
Тихо произнёс, еле слышно:
– Принять.
Мир вокруг потускнел. Каменные плиты, треск факелов, вой снежной бури, хохот безумного принца – всё растаяло в белом световом потоке.
Глава 2
Что за шум?.. Голоса звучали глухо, будто я лежал под толстым слоем снега. Я различал только интонации, слова утекали, цеплялись друг за друга и снова тонули в тишине.
Неужели даже умирающему не дают покоя?.. Хоть бы потише.
– Госпожа, он так похож на вас, ― раздался мягкий, дрожащий от умиления женский голос.
– Ты права, Мель. Такой чудный малыш принесёт радость нашей семье, ― ответила другая, более спокойная, но наполненная теплом и гордостью.
Семье?.. Малыш?.. Что за нелепица?
Я попытался вдохнуть глубже, и лёгкие будто обожгло свежим воздухом. Не холодным, как в зале смерти, а тёплым, пахнущим чем-то сладким, пряным. Мир вокруг был не серым, не тёмным – в нём звенела жизнь.
Я открыл глаза. Свет ударил резко, непривычно, словно нож, и только спустя мгновение различил очертания. Два лица нависали надо мной. Женщины. Улыбающиеся. Их глаза сияли, губы шептали что-то нежное. Я хотел оттолкнуть их, подняться, заговорить… но тело не слушалось. Вместо этого мои руки беспомощно дёрнулись вверх. Я увидел собственную ладонь. Крошечную. Розовую. Нелепую.
Внутри всё сжалось. Это… не моё тело.
Женщина, та, что смотрела на меня с мягкой улыбкой, осторожно подняла на руки и прижала к груди. Её белоснежные волосы щекотали щёку, пахли жасмином и молоком. Я слышал её сердце – ровное, уверенное, живое. Оно билось рядом с моим крохотным, слабым сердцем.