Баллада о рыцаре маниакально-депрессивного образа. Рождение психоза

* * *

За что пострадал Радищев? За здравомыслие…

* * *

Среднестатистический человек настолько сильно боится потерять лицо, что всегда носит маску. А истинное лицо тем временем атрофируется за ненадобностью. Самые любопытные экземпляры умеют вылепить маску, поразительно похожую на их некогда истинное лицо. А истинное лицо тем временем атрофируется за ненадобностью.

* * *

– А ты сам тоже среднестатистический человек?

– Вот же ты падлюга такое спрашивать!

* * *

Человек хочет услышать, что дважды два – красиво. Чаще, что дважды два – уродливо. Еще чаще, что дважды два преступно и должно быть запрещено! Редко какой человек хочет услышать, что дважды два – четыре.

* * *

30 марта 2019 г. на Bipolar Fest в лофте Голицын Холл я смотрел на людей, но чувство принадлежности так и не обрел.

* * *

С пометкой «ДСП». Читатель любит, когда ему изображают крайности близкие его сердцу, но когда крайности выходят за пределы его широты взглядов, он возмущается.

* * *

С пометкой «ДСП». Умный читатель – тот, кто интуитивно чувствует, где его хотят подловить, а где стоит вспомнить слова Ницше: «“Это не нравится мне”. – “Почему?” – “Я не дорос до этого”. – “Ответил ли так когда-нибудь хоть один человек?”»

* * *

– Так. А когда же начнется обещанный ментальный эксгибиционизм?

– Ничего я тебе не обещал, чучело! Ты что там удумал? По-твоему, мне следует снять исподнее? Иные бумагомаратели, вон, и обуви-то снять не желают, забираются в грязных башмаках прямиком на постель к своему доверчивому читателю. Полагаю, они опасаются, что запах их ног и вид дырявых носков – вещь непереносимая для такого нежного создания, как современный читатель… А ты хочешь, чтобы я, не прячась за могучими плечами героев, вот так запросто взял и снял с себя последнюю пижаму? Да я и шляпы перед тобой не сниму в таком случае!

Нависло тягостное молчание. Прошло время.

* * *

Ну, так и быть, я расстегну верхнюю пуговку. Все-таки ты мне не чужой человек. Смотри. Иной раз я, писатель, чрезвычайно и до усрачки драматически боюсь твоего мнения, мой добрый друг и подельник!

* * *

Ну что, пришел в возбуждение твой ум? Или твои чувства? Хочешь сказать, что нет? Если так, то ты не стесняйся своей литературной фригидности. Или же ты начитался де Сада и Захер-Мазоха – а еще лучше, Достоевского, – и теперь тебя возбуждает что-нибудь этакое? Одной пуговкой здесь не обойдешься?

Послушай, Санчо, мне уже осточертело перед тобой оправдываться!

* * *

Непременно следует романтизировать мучающие меня спазмы в кишечнике. Это нужно для того, чтобы говорить об этом не только без неловкости, но и с гордостью. В этом смысле я соглашусь с Виктором Франклом: «Занять правильную позицию!»

А вообще, я хочу, чтобы каждый мог почувствовать гордость, говоря о своих «спазмах в кишечнике».

* * *

Знаешь, Санчо, похоже, мы действительно сбились с пути. Ты случайно не помнишь, ради чего я обустроил наш нынешний выезд? Кажется, помимо всего хорошего я собирался поведать тебе историю души человеческой… Впрочем, это не так важно, ты и без этой истории не пропадешь, ведь, как я погляжу, ты не такой уж болван. Иной раз Аристотеля да Платона почитываешь. И даже, что куда показательнее, Фрейда и Адлера умеешь вспомнить, где следует и где не следует, а одно время, мне добрые деревенские дурачки напели, ты и к Симоне Вейль в гости захаживал. Но вот только идет ли тебе это на пользу, Санчо? Как поживает твой жекатэ? Все-таки у тебя нездоровый цвет лица. Должно быть, ты проглотил какую-нибудь протухшую гадость. И знаешь, Санчо, что самое смешное? Самое смешное, Санчо, что чем современнее, тем быстрее портится. И редко бывает иначе.

* * *

Хороший писатель заставляет прозреть слепого, и уже зрячего, увидевшего весь ужас существования, он утешает.

* * *

– Ты правда думаешь, что хороший писатель должен кого-то утешать?

– Не должен. Это скорее побочный эффект литературной деятельности хорошего писателя.

* * *

Санчо, в наше безумное время я вынужден еще пояснять, что я подразумеваю под утешением?! Подумать только! Прочь! Прочь отсюда!

* * *

Придя домой, я первым делом сходил в туалет… В задумчивости я долго намыливал левую руку правой. И тут я услышал голос рыцаря: «В современной Оссиании тоже есть литературный мир, и он тоже часть современной Оссиании». А потом голос добавил: «Это ведь тоже по-своему приятно, Санчо, когда рука руку моет… Но это не достойно рыцаря».

* * *

Когда вещи становятся предельно ясными, они попросту перестают существовать. Они превращаются в цифры. Другое дело, когда предельно ясные вещи пытаются разбить тебе лицо, а ты уворачиваешься и убегаешь сломя голову. С больным-то коленом…

* * *

В те дни совсем не хочется спать, не хочется есть. Мне ничего не нужно. Достаточно слышать тишину своих мыслей. Я слышу тишину и чувствую бесконечность своих сил в данном моменте, который, кажется, никогда не закончится… Те дни называют маниакальным эпизодом. Мое счастье лечится медикаментозно. Я спрашиваю себя: «А может быть, прав я и есть способ остаться навсегда в тех днях?» Но всякий раз я падаю вниз, от удивления я замираю… а осознание конечности всего живого и ощущение неповторимости каждого момента приводят меня в ледяное оцепенение.

Я спрашиваю себя еще: «А Сиддхартха Гаутама, живи он в наши дни в этой части света, не был бы и он вылечен от своего просветления медикаментозно?»

* * *

Современная фармакология. И вот я который год скольжу по поверхности, с обидой всматриваюсь в толщи воды, вместо того чтобы изучать глубины. Но без современной фармакологии я, судя по всему, лежал бы сейчас, придавленный этими толщами.

* * *

Лежал бы сейчас на дне озера.

* * *

Что меня удивляет в религиозных мыслителях, так это их стремление к логическому обоснованию доктрины. Зачем? Если утверждаешь без доказательств, что существует фундамент некоего величественного здания, то почему бы не распространить это утверждение на все здание?

* * *

Если оставить в стороне лукавую ухмылку, с которой были записаны предыдущие строки, то не трудно догадаться, зачем тут нужна логика. Когда теоретически доказано, что существует восемьдесят этажей небоскреба, то гораздо легче забыть, что все доказательства, этаж за этажом, опираются на тот самый фундамент, существование которого было принято без доказательств.

* * *

Христианские религиозные мыслители традиционно принимают в качестве аксиомы не только существование Бога, но и то предположение, что он так или иначе есть благо для человека. А если принять только само существование?

* * *

Почему человек достоин блага больше, чем, например, крокодил? Я задаюсь вопросом: «Возможно, все вокруг устроено во благо крокодилам, просто мы пока что не в курсе?»

* * *

Мы едим животных, поскольку так привыкли, поскольку наша мораль этого не запрещает, поскольку животные настолько интеллектуально ниже нас, что просто смешно…

Далее сделаем допущение. Итак, завтра появляются какие-то там инопланетяне, которые едят людей, поскольку так привыкли, поскольку их мораль этого не запрещает, поскольку человек (физиологически тоже животное) настолько интеллектуально ниже их, что ну просто смешно…

* * *

Еще можно сделать допущение, что человечество существует во благо этих каких-то там инопланетян.

* * *

Допускаем мысль дальше. Земля – большое фермерское хозяйство, а тот, кто есть фермер, бережет человеческое стадо и собирает урожай для своих любимцев, каких-то там инопланетных гурманов. Животные ведь тоже не осознают самой смерти. Еще они не осознают, чем им грозит наличие фермера, особенно учитывая тот факт, что фермер кормит и их тоже.

* * *

Несомненным остается тот факт, что фермер старается быть благом для своей семьи. И вот тут возникает вопрос: а может ли стадо быть частью семьи фермера?

* * *

Тот, кто возомнил себя сверхчеловеком, может посчитать, что имеет такое же право… [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [а какой сейчас год?], [Пиздец! Это «а какой сейчас год?» – это просто… Это просто пи… ну… а какой сейчас год?].

Кто-то может заявить, что их превосходство было мнимым. Хорошо, а если бы оно не было мнимым, тогда бы ты согласился с утверждением?

* * *

Впрочем, слаб человек, и не мне требовать невозможного. Я и сам иной раз, знаете ли… двойные стандарты – рыльце в пушку… Ну, простим мы меня, читатель? Или как?

И я раздраженно откину ручку, дописав это предложение…

* * *

Не мне требовать невозможного, я ведь не апологет невроза, как некоторые (потом скажу кто), я апологет психоза, как некоторые (не скажу кто, но сами можете догадаться).

И я снова откину ручку, дописав это предложение…

* * *

– Санчо, иные речевые конструкции, встречающиеся в нашем рассказе, напоминают мне человека в смокинге, оказавшегося вдруг в грязном троллейбусе.

– На такие случаи, сеньор, у меня в котомке всегда найдутся для вас мятые джинсы да кенгуруха.

– Браво, Санчо!

* * *

– Что такое рядовой пассажир, Санчо? Рядовой пассажир, Санчо, есть тот, кто принимает свое частное мнение за истину, в то время как, если копнуть на два вершка вглубь, становится очевидно, что у рядового пассажира нет даже и частного мнения, у него есть лишь мнение машиниста электропоезда. И вот за это мнение рядовой пассажир удавит тебя, Санчо, как гуся. А может быть, даже как утку. Мы же с тобой, Санчо, дабы иметь возможность ну хоть одним глазком… для того мы и путешествуем: я – на Росинанте, ты – на своем Сером.

– Я бы не отказался, чтобы нас подвезли на такси, сеньор.

– Ах ты!..

* * *

– Ты спрашиваешь, Санчо, кто такой современный литератор? Пассажир ли он или же странствующий рыцарь? А может быть, он машинист электропоезда?

– Я не спрашиваю.

– Отвечу тебе, Санчо. Современный литератор видится мне все-таки скорее пассажиром. Нет, он, конечно, пытается время от времени выбить машиниста из кабины и занять его место. Иногда даже с благими намерениями. Вот только довольно быстро выясняется, что управлять поездом он не умеет. И тут вновь появляется таинственный призрак машиниста.

– Сеньор, но это все же удобнее, чем ездить верхом.

– Удобнее, Санчо! В этом и есть вся подлость ситуации. Я уже весь зад себе натер, покачиваясь в седле! Где там твое проклятое такси?

– У нас на такси нет ни единого… а какая у них тут валюта?

* * *

Пассажиры религиозно-философского вагона чаще других приватизируют истину.

Ацтеки тоже были уверены в своем видении мироустройства.

* * *

Итак, я говорю, если Бог есть и он добр, то ты, разумеется, на его стороне. А если Бог есть и он не добр, если он такой, каким его видели ацтеки? Тогда ты на его стороне?

* * *

Он полагает, что это простой вопрос. Ему что, лень напрягать мозги и трепать себе нервы? А если еще глубоко, до костей, прочувствовать гипотетическую ситуацию, когда праведник – вещь неприемлемая в том мире. И притом ты как бы праведник. Что тогда тебе делать?

* * *

Нам всем нужно успокоиться. Выйти на воздух. Поздно ночью.

* * *

Это розовое свечение в окнах скрашивает пасмурные петербургские вечера. И кажется, что вокруг сплошь публичные дома да притоны. Но я никогда не был в публичном доме.

* * *

Слово «бордель» тоже ласкает слух.

* * *

Кто там схватил брошенную мной ручку? Я очнулся… и… кажется, чувствую себя неловко…

* * *

Я притворился спящим, но я подслушивал их разговор…

– Признаться, что ты трус, – смело. Признаться, что ты глупец, – умно. Признаться, что считаешь себя достойным Нобелевской премии, – глупо.

– Почему глупо, сынок?

– Ну, дядя, за нескромность у нас ругают очень. Могут быть даже насмешки и другие виды вербальной агрессии. Могут притом еще и самой премии не дать. Особенно если потребуешь.

– Правильно, сынок. Когда вырастешь, всегда будь скромным, как Достоевский.

– Но разве он действительно был скромным?

– Ты опять за свое?! Сучий отрок! Противоестественный сын!

* * *

Эвфемизмы – отстой.

* * *

– Санчо, в последний раз тебя предупреждаю: мне осточертело перед тобой оправдываться!

– И что с того, сеньор? Мне тоже много чего осточертело. Например, что вы так часто выставляете себя идиотом. А заодно и меня. Но я не ропщу, а ведь я даже не рыцарь.

– Твоя правда, Санчо. Хорошо ты меня пристыдил.

И тут, пристыженный своим оруженосцем, он впервые в жизни повесил голову.

* * *

Тот, кто считает, что существуют некие обязательные к прочтению книги, прочел не все обязательные к прочтению книги.

Тот, кто считает, что существуют некие обязательные к прочтению книги, плохо считает.

Тот, кто считает, что существуют некие обязательные к прочтению книги, – не замечает своего самолюбования.

* * *

Вагон метро. Он смотрит на плакат «Давайте говорить как петербуржцы». Секундная стрелка на его наручных часах жестока, она не знает пощады… и вот проходят минуты – целые минуты! – ускользающие, но бесконечные… прочувствованные, бурлящие нарастающим напряжением в груди, в животе и особенно в солнечном сплетении… а он все не может отвести взгляд. И вот декорации рушатся, и мы слышим: «Себя не помнящие снобы! Сдурели вы вконец и не на шутку!» – а по потолку бежит гигантский черный паук, которого мы видим исключительно боковым зрением. Но насколько отчетливо!

* * *

Сколько же ночей он не спал?!

* * *

И грянул гром.

И вспышка молнии озарила тьму.

И дрожь пошла по телу.

Он понял все.

О, несчастные идиоты! Слепцы! Антропоморфные крокодилы! В одно и то же время.

* * *

Мы сказали об «обязательных» к прочтению книгах, но недостаточно было сказано. Нет никаких обязательных к прочтению книг, к одному и тому же каждый придет своим путем, а чужим – никогда.

Самое главное в жизни мы вначале просто осознаём, внезапно и целостно, а уже потом появляются необходимые слова и находятся книги.

* * *

Так ли хорошо греют старые сырые дрова?

* * *

Великих писателей создает наивный читатель. Но как приятно иной раз быть наивным читателем!

* * *

Очнулся. С последней записи прошло несколько дней. Несколько дней я пытаюсь изгнать из головы суетливые голоса, среди которых с трудом различаю свой.

Смотрю на солнце на набережной. Дюжина злобных бесов внутри. Смотрю на солнце. Полдень. В глазах стоят слезы. В этот солнечный день я вынужден убеждать себя, что утопиться в Неве – по многим причинам глупо.

* * *

Ночью. Череп, нарисованный восковыми мелками на обоях, вылезал из стены, прогуливался возле кровати. Каждый предмет в комнате жил сам по себе: книги уплывали за шкаф, мой рюкзак превращался в черного недовольного кота, кровать сползала вниз по направлению к окну, шторы плясали и истерично меняли узор. Под кроватью копошился опоссум. Иногда он возникал у моего лица, щекотал мне усами щеки, а затем царапался…

Раньше было интересно понаблюдать, теперь утомительно. Мне бы поспать хоть одну ночь.

* * *

Позавчера ночью вернулись и слуховые галлюцинации. «Вилли, Вилли! Что стало с Вилли?..» Фу, не хочу об этом вспоминать, я не за тем доставал из рюкзака блокнот.

* * *

Я не могу ехать в метро сидя – у меня боли в кишечнике.

Я не могу ехать в метро стоя – у меня темнеет в глазах.

Я покрываюсь потом, и звон в ушах не проходит.

Ни дня без звона в ушах.

Я не могу ехать в метро стоя, но все-таки приходится.

* * *

Когда я только учился распознавать скрытые причины своих поступков, передо мной, по обыкновению, возникало несколько вариантов, и я почти всегда выбирал тот, который выставлял меня в худшем свете. С одной стороны, я получал в наказание чувство вины, но с другой – я получал в награду прекрасный повод для самолюбования: «Ах, как умен, как умен! сумел обличить в себе низость!» С годами это вошло в привычку. Сколько же клеветы я, неотомщенный, принял на свою грудь?!

* * *

Вернемся к нашим гипотетическим рядовым пассажирам. Почему рядовой пассажир отрицает, что общество крайне враждебно настроено к любым проявлениям себя? Почему зачастую он даже не понимает, о чем идет речь?

Рядовой пассажир настолько затравлен такими же рядовыми пассажирами, что принимает примитивные поведенческие паттерны, навязанные ему враждебным обществом, за истинные проявления себя. В этом смысле у рядового пассажира, разумеется, не возникает трудностей с проявлениями такого «себя».

* * *

Отношение к человеку: интерес → страх → ненависть → презрение → равнодушие → равнодушие с примесью сочувствия → сочувствие.

Я беспорядочно скачу между этими станциями. Но важно прочувствовать и понять каждую, иначе рискуешь так и остаться улепетывающим безбилетником.

* * *

Пытаться мыслить, не порывая с обществом, сложнее, чем пытаться мыслить в отшельничестве. Чтобы хорошенько это себе уяснить, следует хотя бы год-полтора не выходить из дома.

Мыслить свободно, оставаясь среди людей и не скрывая своего свободомыслия, – о-о! для этого хорошо бы иметь здоровую психику. Человеку с больной психикой свободомыслие обходится катастрофически дорого. Много ли тебе расскажет слово «тревога»?

* * *

Внутренний экзекутор вытатуировал на моей душе вопрос: «Да кому это все надо?!»

Много ли тебе расскажет слово «стыд»?

* * *

Есть мнение, что в Оссиании люди равнодушны друг к другу. Лично я согласен с этим мнением лишь отчасти. Пока ты соблюдаешь тысячу негласных правил и ритуалов, к тебе действительно равнодушны. Но стоит только выразить непопулярное мнение, что с Королевской горой в 1946-м поступили жестоко, и тут же равнодушие трагически погибает.

У масс равнодушие всегда довольно специфическое.

____ мая 2019 г.

* * *

Казань, ул. Энергетиков, д. 5.

Вот уже два дня я мысленно оправдываюсь перед кое-кем, в действительности не существующим. Любая нестерильная мысль должна быть распакована, объяснена и стенографирована. Не должна быть упущена ни единая деталь. Этот кое-кто требует, чтобы я не исказил и малейшей безделицы.

Бурбон! Бурбон! Я оглушаю его бутылкой бурбона. И вот он положил голову на барную стойку и задремал…

* * *

Фасолевый суп готов, на лестнице им пахнет больше, чем в квартире. Я тут четвертый день, а так ничего и не увидел. Завтра я, может быть, посмотрю Кремль.

* * *

Посмотрел Кремль. От ветра болят уши.

Конец мая 2019 г.

* * *

В поезде «Казань – Санкт-Петербург».

Пьющие люди в старых голливудских фильмах выглядят в некоторой степени романтично. Я думал об этом, глядя на буйных алкоголиков, ехавших со мной в одном вагоне. Тайком я поглядывал на них и пытался и в них разглядеть эту же романтичность.

Не вышло.

Вероятно, люди будущего, для которых эти буйные алкоголики не будут составлять часть их реальности, смогли бы.

Дело в том, что золотой век может существовать только в прошлом.

* * *

«В Оссиании они боятся получать удовольствие от проявлений себя. В Оссиании они боятся об этом даже подумать…» И тут он перехватывает инициативу, он спрашивает: «А ты что, не боишься?» Другой «он» только устало махнул рукой.

* * *

Послушай, моя книга – это мой мир. Пока ты в моем мире, будь добр, веди себя прилично. Надень сменную обувь или хотя бы бахилы. Когда ты покинешь мой мир, тебе, вероятно, захочется позубоскалить. Возможно, тебе даже захочется напасть на мой мир. Но это уже меня не касается.

«Это каким же подонком надо быть, чтобы напасть на мой мир?!» – возмущается парнишка с картины зрительного зала. И он прав. И снова звенят шпоры!

* * *

В детстве отец часто говорил, что я должен благодарить диван в тетиной квартире и тетю, которая вовремя ушла в магазин, за то, что я появился на свет. И тогда я начинал мечтать о путешествиях во времени: мне хотелось вернуться в прошлое и сжечь диван.

* * *

О детстве я пишу неразборчивым почерком, с ошибками. Как тогда, раньше.

* * *

Санчо, хороший писатель всегда природный сюзерен своего читателя, а не наоборот. Но в темный век социальных сетей и иных дьявольских искушений все больше крестьянских отпрысков считают себя вправе учить рыцаря ремеслу благородного воина. Теперь и ты, Санчо, если пожелаешь, можешь гордо восседать на породистом скакуне и в оскорбительной форме утверждать свое мнение. За это, увы, нынче не вешают.

* * *

Полицейский: Не следует слишком часто опираться на «впрочем».

Демон: Следует сколь угодно часто опираться на «впрочем». Иначе как же я смогу сделать «ха-ха!»?

Бармен: Вопрос решен коллегиально, никто не в обиде.

Я: Вот это сейчас неожиданно было.

Также я: А какой именно «я»?

* * *

Данное произведение будет интересно узкому кругу моих читателей. Чужому читателю здесь не рады. Ты ничего не поймешь, останешься недоволен. Я гоню тебя прочь, чужой читатель, я замахиваюсь на тебя метлой! Веником! Помойным ведром! Прочь! Это последнее предупреждение!

* * *

А далее он замолчал. Он уснул, счастливец! И теперь мне расхлебывать эту кашу. Что я теперь стану делать? Сейчас я положу под язык две таблетки феназепама, утром напечатаю последние записи. Я воспользуюсь ноутбуком.

* * *

Метро. Пассажир, заходя в вагон, расталкивал других пассажиров, а меня больно ткнул локтем в спину. Я стал негромко ругаться: «Сволочь! Старый паршивец! Это же просто гад какой-то! Я слаб, еле стою на ногах, а он… негодяй! Вот кто! Как еще такого назвать?!» Люди стали оборачиваться, и я замолчал.

Две остановки спустя. На поверхности.

Я надел солнцезащитные очки и четыре минуты преследовал негодяя по Среднему проспекту. Он трусливо озирался, идя по противоположной стороне, а я не сводил с него глаз в солнцезащитных очках. Но затем мне пришлось зайти в кафе, чтобы справить малую нужду, а когда я оттуда вышел, след негодяя уже простыл. Если бы не это, то я, возможно, показал бы ему, что не стоит связываться с человеком, у которого намечается гневливая мания.

Ах! В своих мечтах я пнул его ногой под зад.

* * *

– А если у него тоже гневливая мания намечалась?

– Да пошел ты к дьяволу с такими вопросами! Я мечтательный человек.

* * *

Как тебе понравится слово «грезы»?

* * *

Хорошо, когда можно запланированно избавиться от себя на вечер. Таблетки кладешь под язык, говоришь себе: «Я устал от тебя, от твоей маниакальной клоунады. Мне больше не о чем с тобой говорить. Прощай! Увидимся утром. Руку можешь не пожимать».

* * *

Сегодня в оссианской литературе мы видим литературных умников и литературных тупиц. А куда пропали безумцы? В каких норах сегодня прячутся эти блаженные? Не одному же мне освещать зимнюю ночь костром своей ядовитой внутренней жизни!

* * *

Тридцать минут назад я хотел заползти под кровать в надежде спастись от тревоги, теперь же я чувствую себя неуязвимым, необычайно могущественным… В зеркале я увидел некоего Мортидо… знаешь, у него кое-что на уме… Это ужасно. Я говорю «ужасно», но чувствую себя превосходно. И это ужасно.

* * *

Июнь. За окном 29 градусов.

Пять ночей без сна.

Атаракс не помогает уснуть, придется вернуться к феназепаму. Плохо.

И на этот раз будет лекарственная зависимость.

В аптеке я стою в очереди, чтобы купить транквилизатор и новый антидепрессант.

Человек передо мной кашляет.

Фармацевт долго разглядывает рецепты. Тоже кашляет.

Вечером я с заложенным носом. Две таблетки феназепама не помогают уснуть.

Утром кашель и диарея.

Что я вообще такое?

* * *

Я прочитал это стихотворение знакомой, и она рассмеялась. Читатель, неужели это и правда смешно?

* * *

Итак, в этом тексте нет четвертой стены. Как бы нам разрушить и третью?

* * *

Вскрытием приемов… Но действовать следует аккуратно, потому как, если у произведения имеется крыша, она может обрушиться прямиком на голову автору.

* * *

О второй стене я вообще молчу.

* * *

В надежде на сон. Прошлой ночью я принял три таблетки феназепама. Не помогло.

Я снова наблюдал танец теней в плотном воздухе комнаты. Чуть отпустишь удерживающую меня на плаву мысль, любую мысль – и слышишь каждое слово, всплывающее, словно оживший утопленник, из этого юнгианского моря…

«Оставьте меня в покое, вы меня слышите?!»

Три – уже мало.

* * *

Утро.

Невероятное недосыпание. Ненависть.

Надвигающийся психоз.

Нейролептик неотвратим.

«Неотвратим?» – послышался голос.

* * *

Ночь.

Что я могу сказать?

Три таблетки феназепама.

Этого не хватит, чтобы уснуть.

Еще одну кладу под язык.

Уже кое-что.

Неделю не спал. Или уже больше недели.

Какой сейчас день? Месяц? Год? Вспоминаю не сразу.

А вот и долгожданный сон. Это же он? Правда?!

* * *

Много ли надо для счастья. Сделать запись в блокнот и уснуть.

* * *

День за днем, с утра до ночи меня словно током прошибает, я вдруг чувствую, ощущаю своим телом странность и как бы ошибочность существования человеческого сознания… Когда угаснет последняя мысль последнего из нас, сколько бы времени на это ни потребовалось, мир, вероятно, перестанет существовать. Возможно, только на некоторое время. И это так болезненно, так болезненно, читатель… Ну почувствуй же наконец! Иначе зачем ты вообще здесь?!