- -
- 100%
- +
* * *
— Ты никуда сегодня не поедешь, — строго чеканит мать.
Фраза накрывает меня, как крышка гроба. Тяжелая, финальная, глухая. Я уже в куртке, телефон вибрирует в кармане, настойчиво, как пульс. Сообщения от друзей сыпятся нон-стопом, все ждут меня. Каникулы, наконец-то можно не вспоминать, кто ты и откуда, я собираюсь оторваться по полной!
— С чего вдруг? — спрашиваю спокойно. Внутри же все сжимается в тугой, злой узел.
Мама стоит у кухонного стола, вытирает уже сухие полотенцем. В воздухе витает запах праздника, который всегда для кого-то другого, но не для меня.
— Петр скоро приедет, — говорит она так, будто эти два слова объясняют и отменяют все на свете.
Ах, Петр… мой драгоценный брат-близнец. Ну тогда это меняет дело? — мысленно иронизирую — Нет!
Из гостиной доносится приглушенный кашель отца. Он, как всегда, не вмешивается, но я четко понимаю его позицию. Она в точности такая же, как и у матери. В вопросах семьи они удивительно совпадают.
— И что? — поворачиваюсь к ним обоим. — Я при чем?
Мама смотрит на меня с укором. Как смотрят на сложного, неудобного ребенка, который опять не вписывается в общепринятую картину. Она не злится, не кричит, просто устала от необходимости объяснять очевидное.
— Ну как что? Мы же одна семья. Вы с братом редко видитесь. Хоть сегодня побудь дома…
И опять земля разъезжается под ногами, а я проваливаюсь в старую, знакомую яму семьи и долга. Хватит, надоело!
— У меня планы, — выдавливаю из себя. — Я уже договорился. Люди ждут.
— Ты всегда «договорился», — раздается из гостиной спокойный голос отца. — Но сейчас важнее другое. Ты должен остаться дома.
— Для кого важнее? — не выдерживаю я. Лед внутри дает трещину, и наружу прорывается жгучая, горькая волна. — Для Петра?
Густая, всеобъемлющая тишина повисает в воздухе. Все прекрасно все понимают.
— Павел, — мама делает шаг ко мне, короткий, неуверенный. — Не начинай, пожалуйста…
Я криво усмехаюсь, но самое странное, что даже не злюсь. Просто пытаюсь понять, почему каждый раз натыкаюсь на эту глухую стену их безоговорочного «он важнее».
— Я не начинаю, а наоборот хочу закончить, — пожимаю плечами, чувствуя, как ворот куртки грубо трется о шею. — Если бы я приехал неожиданно, вы бы тоже отменили все свои планы ради меня? Весь мир бы встал на паузу?
— Ну зачем ты так? — мама качает головой и опускает глаза. Отец снова откашливается, и его взгляд уплывает куда-то в сторону окна, в зимние сумерки.
Их молчание самый громкий ответ. Четкий и окончательный.
— Ясно, — говорю я. Звук собственного голоса доносится до меня будто издалека. Забираю ключи и натягиваю тяжелые ботинки. — Празднуйте. Устройте семейный ужин без меня. Ужин имена Петра Греховцева!
— Павел, стой! — бросает мама мне в спину, когда я уже поворачиваюсь к выходу. — Ты не прав!
А я всегда не прав. Победы брата, его приезды, его жизнь как главное событие, а мое существование лишь антракт между его актами. При том, что мы близнецы и я старший. Я родился первым!
Да пошло оно все… Выхожу на улицу, хлопаю дверью чуть сильнее, чем хотелось. Не со зла, просто руки не слушаются. Морозный воздух резко бьет в лицо и действует отрезвляюще. Снег скрипит под подошвами ботинок предательски громко. Вдыхаю глубже, полной грудью, пытаясь вытеснить из легких нарастающую агрессию. Надо не сорваться, просто выйти со двора, сесть в машину и рвануть к парням, чтобы раствориться в шуме, музыке и общем веселье.
Телефон снова вибрирует в кармане, достаю и пишу друзьям, что выезжаю. Убираю гаджет обратно и делаю пару шагов по тротуару, подняв воротник. Выхожу из калитки и едва не наступаю на девушку.
Она стоит у нашего забора, обхватив себя руками. На ней тонкая, совсем не по погоде, куртка с огромной, выгоревшей на солнце эмблемой «Ледяных Волков». К груди прижат потрепанный блокнот в самодельной обложке из плотной ткани, на которой вышит номер «11». Крупно, криво, с любовью. Игровой номер Петра.
Скрип калитки заставляет ее резко поднять голову. Светлые, почти белые волосы выбиваются из-под шапки, нос и щеки красные, обветренные. Глаза огромные, голубые, влажные от холода моментально находят меня. В них вспыхивает такое чистое, безудержное обожание, что мне физически становится неловко, будто я подсмотрел что-то слишком интимное.
— Петр! Греховцев! — выдыхает она восторженно, и голос срывается на полуслове, хриплый от волнения и мороза. — Я… я вас ждала, чтобы попросить автограф. Не хотела мешать вашей встрече с семьей…
Она замирает, запинается, ослепленная собственной смелостью. Во взгляде целая вселенная, сузившаяся до одной, неожиданно моей фигуры… На меня никто и никогда так не смотрел.
— Не помните меня? — девушка делает шаг вперед, преодолевая робость. Ее движения порывисты, угловаты, а лицо освещается фонарем. Красивая… — Я Лида, ваша фанатка. Я на всех домашних матчах бываю. И на выездных, когда получается. Ваша последняя шайба в овертайме… это было гениально.
Твою ж мать. Что происходит? Как я в это вляпался?
Я стою, как идиот застигнутый врасплох и не знаю, как реагировать. Мгновенная карма прилетела мне в виде восторженной фанатки моего брата-близнеца в самый неподходящий момент.
— Лида, я… — выдыхаю обескураженно.
Она замирает, затаив дыхание, будто боится спугнуть момент и смотрит на меня, даже скорее сквозь меня, видя того, кого хочет видеть на самом деле. Петра Греховцева, а никак не Павла. Ее взгляд голодный, полный слепой веры, в нем абсолютное принятие, восхищение, любовь. Не ко мне…
— Вы подпишете? — протягивает блокнот. Пальцы дрожат от нетерпения.
Я смотрю на вышитую цифру «11», открываю рот, чтобы сказать правду и исправить недоразумение, но…
Скоро появится еще одна глава, добавляйте в библиотеку, чтобы не потерять
Глава 2. Павел
* * *
Внутри меня будто срабатывает ловушка, отлетая с глухим щелчком по ребрам. Не просто обида или злость, а что-то более темное, извилистое, рожденное годами жизни в тени брата. Озлобленное, искаженное ревностью чудовище шевелится во мне и поднимает голову. Оно видит обожание этой девчонки, яркое, как прожектор и хочет его получить, точнее нагло украсть и примерить. Хоть на минуту… И противостоять этому монстру не получается.
Я выпрямляюсь и разминаю шею. Медленно, почти нехотя, протягиваю руку и забираю у Лиды блокнот и потрепанную гелевую ручку. Наши пальцы соприкасаются на секунду, но я успеваю заметить, что ее холодные.
— Конечно, подпишу, — говорю я ровно, хоть голос и кажется чужим.
Перевожу взгляд от лица девушки на пустой лист бумаги и отчетливо осознаю, что только что перешел опасную черту. Это уже не просто ошибка, а мой осознанный выбор.
Я быстро, почти небрежно вывожу размашистую подпись, подстраиваясь под брата. Почерк у нас с ним когда-то был похож, а сейчас не знаю. Вывожу буквы, стараясь, чтобы автограф выглядела солидно, небрежно-искусно. Получается… вроде похоже. Пишу еще несколько слов для Лиды и кое-что личное.
— Вот, — я возвращаю ей блокнот и многозначительно подмигиваю. — Дома прочитаешь.
Лида принимает его, как святыню и прижимает к груди. Ее глаза восторженно блестят.
— Спасибо! Огромное спасибо! Я… я еще хотела отдать вот это. — Она лихорадочно роется в старом рюкзачке и достает оттуда небольшой сверток, завернутый в дешевую, но тщательно подобранную блестящую бумагу с хоккейными клюшками. — Это… я сама сделала. Для удачи в плей-офф. Вдруг вам понравится…
Протягивает сверток, рука чуть дрожит. Я смотрю на этот маленький кусочек ее веры. Все зашло слишком далеко, надо рассказать правду и разрушить иллюзии, но не могу. Слишком поздно.
— Спасибо, Лида, — повторяю я, забирая подарок. — Это… очень мило.
Она сияет так ярко, что больно смотреть. А еще дрожит от холода, что не мудрено. На улице мороз, а девчонка в тонкой куртке и это злит меня еще больше. Для чего все это? Что за блажь замерзнуть ради двух слов с «кумиром»… Это невыносимо. Во мне, сквозь злость и это гадкое, раздувающееся от власти чувство, пробивается что-то другое. Острый, неприятный укол – жалости. К бесстрашной девушке и ее дурости. К тому, что ее обманывают и я тоже ее обманываю.
— Куда тебе? — спрашиваю резче, чем планировал. — Подвезу.
Лида широко раскрывает глаза, будто я предложил полететь на Луну.
— Ой, нет, нет… Это… мне на окраину, это совсем в другую сторону… Я сама…
— До метро хоть довезу, — говорю я уже почти повелительно, щелкая брелоком от своего спорткара. Он приветливо мигает фарами. — Пойдем.
Хватаю под руку эту чудачку и практически тащу к машине. Открываю пассажирскую дверь и жестом приглашаю забраться в салон. Движение привычное, отточенное, каждая первая с готовностью запрыгивает в мою тачку.
Лида замирает, восторженно рассматривая тачку, проводит ладонью по капоту, словно понимает с чем имеет дело.
— Спасибо… Если не сложно…
Я не отвечаю.
Она осторожно забирается внутрь, будто боится запачкать салон. Закрываю за ней дверь, сажусь за руль и бросаю подарок в подстаканник. Тишина в салоне становится густой, неловкой. В воздухе витает аромат мороза и каких-то полевых цветов. Лида сидит, сжавшись, прижимая к себе рюкзак с моим – нет, его – автографом внутри. Я включаю двигатель, и мощный рокот заполняет пространство.
В кармане снова вибрирует телефон. Туз никак не успокоится. Приходится ответить.
— Да, — говорю я.
— Грех, ты где? Все уже на месте, вискарь стынет! — кричит Туз, и на фоне слышен смех, громкая музыка. Моя тусовка в сборе, не хватает только меня.
— Выехал уже, — говорю ровно, чувствуя, как Лида тихо сидит рядом. — Минут через двадцать буду.
— Давай, ждем тебя.
Сбрасываю звонок и трогаюсь с места, не глядя на девчонку рядом. Включаю первую попавшуюся агрессивную музыку, чтобы заглушить эту невыносимую тишину. Еду быстро, почти на автомате. Лида молчит всю дорогу. Я чувствую ее взгляд, скользящий по профилю, по рукам на руле. Она изучает, запоминает кумира для своего архива. Меня тошнит.
Подъезжаю к освещенному входу в метро. Останавливаюсь на «аварийке».
— Всего хорошего.
— Спасибо вам большое, — говорит Лида тихо, уже открывая дверь. — Правда… неожиданно.
— Не за что, — выдавливаю из себя и тут меня предательски выносит. Я поворачиваю голову и ловлю ее взгляд. Все еще полный того же немого обожания. — Увидимся.
Лида кивает, смущенно улыбается в ответ, выскальзывает из машины и бежит к стеклянным дверям метро.
Я давлю на газ, отъезжаю от тротуара резко, с визгом колес. Чтобы стереть этот образ и влиться в поток фар, в привычную, не требующую вранья ночь.
Краем глаза замечаю все тот же сверток. Черт, так и не посмотрел, что в нем. Наверное, и не должен. Это же не мне, а брату. Хочу открыть окно и вышвырнуть эту дрянь на ходу, но не делаю этого. Рука не поднимается.
Машина мчится в темноте, а я смотрю на дорогу и чувствую, как этот сверток лежит в подстаканнике и словно источает яд. Стискиваю зубы и наживаю на газ.
Клуб «Перекресток» уже маячит впереди разноцветными неонами. Там мои друзья, моя жизнь, где я просто Пашка, а не брат Петра Греховцева.
Я паркуюсь, глушу двигатель. Шум баса бьет даже сквозь стены. Беру телефон, чтобы написать Тузу, что приехал и снова вижу блестящий сверток.
Монстр внутри шевелится снова. Но теперь он не злой, а задумчивый и любопытный.
«Интересно, – шепчет он мне на ухо, пока я сижу в темноте салона, в пятидесяти метрах от спасения. – Интересно, что там внутри? Что эта простая девчонка сделала своими руками для своего бога?»
Я не хочу этого знать. Я должен выйти из машины, пойти внутрь и забыть этот вечер, как забываю десятки других. Но моя рука уже тянется к свертку...
Глава 3. Лидия
* * *
Воздух в метро спертый и густой от запахов мокрой одежды, но для меня он сейчас, словно шампанское. Счастье, как будто не помещается во мне, распирает меня изнутри, и кажется, что вылезает изо всех щелей. Мне хочется танцевать, прыгать на потеху всему вагону, петь, улыбаться незнакомцам. Я сжимаю рюкзак, а в нем моя святыня. Щеки горят, но теперь совсем не от мороза.
Вваливаюсь в нашу съемную двушку на окраине, сбрасываю промокшие ботинки в прихожей так небрежно, как никогда. Из кухни, заваленной учебниками и чашками, выглядывает Светка, моя подруга и соседка по студенческому безденежью. Она держит в руках пачку лапши быстрого приготовления и смотрит на меня с хмурым интересом.
— Ты чего так светишься? Увидела, что ли своего Греховцева? — голос у нее скептический, привыкший к моим бесконечным «а вот Петр…» и «вчера на матче…».
Я не могу сдержать улыбку. Чувствую, как она расплывается по лицу, неподвластная мне.
— Не просто увидела! — выпаливаю, запыхавшись. — Я взяла автограф! Он даже… он что-то написал мне личное в блокноте. А еще… а еще подвез меня до метро. На своей машине! Сам предложил.
Светка закатывает глаза так выразительно, что, кажется, слышен их скрип.
— Хватит заливать! Сколько таких, как ты, к нему подкатывало. Даже не таких, — она оценивающе окидывает меня взглядом, — а в сто тыщ раз круче и ничего. Максимум подмигнул из-за стекла автобуса. А уж автографов за всю карьеру, говорят, он не больше десятка дал. Так что, в сказочки твои я не верю. Примечталось, так и скажи.
Горячая волна обиды и торжества подкатывает к горлу.
— Это не сказочки! Вот! — почти выкрикиваю я, с силой расстегивая рюкзак.
Пальцы, еще не отошедшие от холода, плохо слушаются. Вытаскиваю блокнот, лихорадочно листаю до нужной страницы. И в этот миг, впервые внимательно рассматриваю автограф при ярком свете кухонной лампы. Вижу не только размашистую, немного небрежную подпись «Петр Греховцев», но и под ней, мелко, но четко написанный номер телефона.
Не какой-то общий, не e-mail фанатского клуба, а личный мобильный. Рядом скобочка с точками, как смайлик-подмигивание.
Сердце замирает, а потом рвется в бешеной скачке, пытаясь выпрыгнуть через ребра. В ушах звенит. Все звуки кухни отступают, сливаются в белый шум. Он написал мне свой номер. Петр Греховцев написал мне свой личный телефон...
— Ну? — тянет Светка, пытаясь заглянуть через плечо. — Показывай, что он там такого эпохального нацарапал.
Я с силой захлопываю блокнот и прижимаю его к груди, будто у меня хотят отнять последнее. Лицо вытягивается от ужаса и жадного, животного желания сохранить эту тайну. Поделиться автографом это одно, но поделиться этим номером… Это мое сокровище. Моя добыча, выстраданная, личная. Если Светка узнает, она начнет уговаривать поделиться с ней или отправит в фанатский чат. Нет. Нет-нет-нет.
Смотрю на подругу огромными, испуганными глазами.
— Ничего… нет ничего, — бормочу, и голос звучит хрипло, неестественно. — Пустая страница.
— Что и требовалось доказать, — хмыкает Светка, поворачиваясь к кипящему чайнику. — Иди переодевайся, мечтона. Лапшу будешь?
— Не-а, — выдавливаю я, пячусь, как краб и выскальзываю из кухни в свою комнату.
Захлопываю дверь и прислоняюсь к ней спиной, словно отрезаю себя от всего мира. Комната маленькая, почти всю ее занимает узкая кровать. Над ней, как иконостас, висят постеры: Петр в мощном броске, Петр с поднятой над головой клюшкой, общая фотография «Ледяных Волков». На полке аккуратно лежат билетики с матчей и дешевая фигурка хоккеиста.
Медленно сползаю по двери на пол, не выпуская блокнот из рук. Открываю его снова, ту самую страницу. Подношу так близко к глазам, что вижу структуру бумаги, в которую впились чернила. Провожу кончиком пальца по цифрам. Они кажутся теплыми.
— Что мне с этим делать?
Мысль бьется, как мотылек о стекло. Написать? Позвонить? Вот так сразу? А что, если это ошибка? А что, если он пожалел и просто не мог отказать навязчивой фанатке? А что, если это номер его агента? Меня охватывает паника.
Вспоминается его голос в машине. Не такой, как в интервью по телевизору. Более тихий, хриплый, бархатный.
—Увидимся, — сказал он уверенно. Это же был намек? Приглашение?
Вскакиваю, подхожу к постерам. Смотрю на замершее лицо кумира — дерзкое, самоуверенное, с привычной полуулыбкой. А сегодня он был другим. Задумчивым, в его глазах, когда он смотрел на меня перед отъездом, была какая-то странная глубина, почти грусть. Или мне показалось?
— Дома прочитаешь, — сказал он про надпись. Специально, чтобы я увидела его номер не сразу. Пит ждет?
Беру телефон. Дрожащими пальцами открываю новый чат. Ввожу цифры, одну за другой, сверяясь с блокнотом. Курсор мигает в строке для текста, дразня и пугая.
Закрываю глаза, представляю не постное лицо с плаката, а то, сегодняшнее, более человечное, с тенью усталости у глаз. Вдыхаю полной грудью и набираю первое, что приходит в голову. Простое и честное.
Лида: Привет еще раз, это Лида. Девушка с блокнотом у забора. Спасибо за автограф. Я до сих пор не верю, что это случилось наяву.
Смотрю на сообщение. Сердце то колотится, то замирает, то снова колотится еще сильнее. Один миг сомнения, и палец нажимает «отправить».
Сообщение улетает в синюю бездну. Теперь я связана с Греховцевым этой тончайшей цифровой нитью. Опускаюсь на кровать, прижимаю телефон к груди рядом с блокнотом. Смотрю в потолок и жду. Каждая секунда растягивается в вечность. А в соседней комнате Светка ест лапшу, даже не подозревая, что ее соседка-мечтательница только что запустила в небо сигнальную ракету, способную изменить всю ее жизнь.
Глава 4. Павел
* * *
Сверток легкий, почти невесомый лежит у меня в руке. Самому смешно, обычная мелочь, дешевая бумага, скотч, который уже начал отходить по краям. Такими обычно заворачивают всякую ерунду. Но стоит задержать взгляд и появляется ощущение, будто внутри что-то очень ценное.
Из клуба вываливается громкая и явно не трезвая компания, со смехом и криками, которые режут морозный воздух. Там мой мир. Музыка, алкоголь, тусовка. Там все просто и понятно.
Петр сейчас дома у родителей за накрытым столом с родителями. Идеальный сын, с достижениями и вниманием, которое достается ему по умолчанию.
А я здесь. И в руке у меня то, что предназначалось ему. И совесть совсем не мучает. Собственно, с чего вдруг?
Давлю на центральный замок. Машина глухо щелкает, теперь точно никто не помешает. Салон наполняется предвкушением и моим взволнованным от любопытства дыханием.
Срываю скотч. Бумага поддается легко, будто торопится раскрыться для меня. На ладонь падает браслет. Плетеный. Грубые вощеные нити — серебряная, алая, синяя. Цвета «Ледяных Волков». Деревянные бусины, а в центре вырезанная вручную волчья лапа. Видны штрихи резца, имитирующие шерсть, тонкие, тщательно проработанные когти. Неровная и от этого более ценная.
Хендмейд однозначно, такой эксклюзив не купишь в магазине. Кто-то делал это долго, терпеливо, с любовью и восхищением. Я медленно выдыхаю и криво усмехаюсь. Ну, конечно, для Петра.
Монстр внутри лениво тянется.
«Повезло братцу. Даже талисманы ему делают.»
Я переворачиваю браслет в пальцах. Дерево, холодное снаружи, быстро становится теплым, почти живым от тепла моей кожи. Глупо. Наивно до зубной боли. Чисто, как снег за окном. Это все меня раздражает до бешенства. До того самого зуда под кожей, который хочется сорвать когтями.
Лида не купила сувенир. Она сделала подарок своими руками. Вложила время, веру, свои дурацкие мечты. И все это — не мне.
Мысль должна бы уколоть, проснуться совесть, если она еще есть где-то там, придавленная годами соперничества. Но вместо укола внутри поднимается нечто другое. Злое. Колючее, как стекловата. И сладкое, как запретный плод.
Почему ему? Почему даже когда его нет рядом все все равно про него?
Я сжимаю браслет в кулаке со всей силы. Деревянная лапа впивается в ладонь, оставляя четкий, болезненный отпечаток. Больно и правильно, это мое реальное ощущение, я не хочу его терять.
«А если подумать… — монстр снижает голос до интимного, вкрадчивого шепота. — Это же не клятва верности. Не обручальное кольцо. Просто браслет. Она отдала. Ты взял. Разве это воровство? Это… находка.»
Я разжимаю пальцы. Боль медленно отступает, оставляя на коже красный след. Браслет цел. Он лежит на моей ладони, как неоспоримый факт.
Смотрю на него еще секунду, потом перевожу взгляд на яркую, кричащую неоном вывеску «Перекрестка». Там, за стенами, ждут Павла Греховцева — того, кто умеет только брать и кому все сходит с рук. А здесь, в темной машине, сидит другая версия меня.
Телефон вибрирует на панели.
Туз: «Паш, ты где, млять?»
Я набираю ответ, не задумываясь.
Павел: «Уже здесь. Иду».
Я медленно, почти ритуально, надеваю браслет на запястье. Нитки обвиваются вокруг, деревянная лапа ложится точно на кость. Он сидит плотно, как влитой. Дерево быстро перенимает тепло тела. Теперь оно часть меня. Талисман и напоминание о моем поступке, а еще знак моей новой, украденной силы.
Опасно? Безусловно. Именно поэтому я его не сниму.
Музыка в «Перекрестке» лупит по перепонкам. Бас отдается где-то под ребрами. Я уже выпил пару бокалов, но не дошел до искомой стадии. Внутри слишком шумно.
Свет режет глаза. В каждом всплеске мне чудится восторженный взгляд Лиды. Чистый, доверчивый, направленный на меня, но с большим «но»…
Развалившись на кожаном диване, пытаюсь поймать дзен. Туз орет что-то про новую тачку, Тихомир с ним спорит. Их девчонки смеются и переговариваются, и не спеша тянут из трубочек коктейли. Моя стая, моя территория, моя тусовка. Здесь нет места брату, но сегодня я ощущаю, что и мне места как будто бы нет.
— Грех, ты че завис? — Янис толкает меня плечом. — Случилось что?
— Ничего, — отмахиваюсь. — Просто думаю.
— О-о, — тянет Рафаэль, прищуриваясь. — Опасный симптом. Ты обычно думаешь только о том, как всех нас сделать.
Я усмехаюсь. Если бы он знал.
Телефон снова вибрирует.
Незнакомый номер. Почти смахиваю, но взгляд цепляется за превью.
«…это Лида.»
Шум клуба, смех друзей, грохот музыки — все это отдаляется, превращается в приглушённый фон. Остается только светящийся экран в моей руке и теплое дерево волчьей лапы на запястье, будто пульсирующее в такт сердцу. Интересное ощущение.
Залпом допиваю вискарь и открываю сообщение.
Лидия: «Привет еще раз, это Лида. Девушка с блокнотом у забора. Спасибо за автограф. Я до сих пор не верю, что это случилось наяву.»
Я перечитываю и усмехаюсь. Значит, решилась написать. Как все просто и прозаично, даже как-то обидно что ли.
«А видишь?» — довольно мурлычет монстр. — «Она выбрала тебя. Пусть и по ошибке.»
Где-то на дне шевелится что-то неприятное похожее на совесть. Но я легко это придавливаю до характерного хруста. Ошибка? А кто сказал, что я обязан ее исправлять? Девушка сама мне написала.
Туз орет:
— Грех, пойдем на танцпол.
— Идите, — отмахиваюсь. — Догоню.
Они уходят, растворяясь в толпе. Я остаюсь один с телефоном в руках и ворованным браслетом на запястье.
Курсор мигает в строке ответа. Я мог бы не отвечать. Мог бы стереть номер, выключить телефон и раствориться в привычном хаосе. Оборвать эту нить, пока она не натянулась.
Но зачем? В чем смысл?
Петр даже не узнает. У него своя жизнь, звездная и далекая. Он не заметит исчезновения одной фанатки из тысяч. Ему просто плевать.
Она тоже ничего не потеряет. Если только иллюзию. Но они созданы, чтобы рано или поздно разбиваться.