Atom Dust: Часы судного дня

Глава 1. В шаге от рая

Часто я спрашиваю себя: Что есть фантазия, как не скрытая под плотной завесой неизвестности реальность? Та, что открывает себя лишь в тот момент, когда мы сталкиваемся с ней лицом к лицу.

09:42 АМ

Глубоко вздохнув, Алан Грейсон попытался отстраниться от качки в вагоне, от запаха чужих тел, от всего того, что мешало сосредоточиться на бегущем перед глазами видеоряде. Три повтора дыхательных методик — неспешный вдох, степенный выдох. Он потянулся к браслету и легким касанием дисплея перевел линзы в широкоформатный режим.

Перед ним волчком кружила загрузка, легкая рябь, послышался похожий на всплеск звук. Экран вмиг погас, и Алан увидел голубое небо так ясно, словно птица в полёте, как будто он сам и парил в лучах начала дня. А пролетая над парком, услышал из-за горизонта голос. Он не узнал его — это Леонард Коэн.

Но какие его годы!

Птица снижается, лавируя в потоке, уходит к озеру, летит к большому дому. И нет уже зрителя и птицы, сознания сплелись в единый ряд.

Теперь весь он — это тот дом и бархатисто-хриплый голос, что, шепча, вызывает чувства — будоражит и холодом проходит вдоль спины:

«Это один из тех домов, что так легко, увидев, позабыть: светлый фасад, темная кровля. У гаража машина, белый забор, и гордо реет звёздно-полосатый флаг. Лужайка перед домом аккуратно прибрана, а вдоль бегущей к крыльцу дорожки цветут розы».

Рассказчик замолкает на мгновенье, а камера спускается с небес и замирает у входной двери.

«Казалось бы, идиллия, мечта, — тяжко вздыхая, шепчет Коэн. — Но, встав поближе, замерев, вы различите царящие там споры, те, что так часто разрушают брак».

Резкая смена кадра переносит Грейсона на кухню, где крупный грузный мужчина за сорок смотрит пустым взглядом в тарелку с остатками размазанного по ней желтка. Он собран и недвижим, и лишь скула предательски трясётся, а рука сжимает пустой стакан. Вдруг что-то в нём меняется, морщины со лба сходят, а на губах играет полуулыбка.

«Ты долго шел к этому, Фрэнк. Очень долго, — растягивая последние слова, повторяет он себе несчётный раз за день, скрещивает приборы на тарелке, сцепляет пальцы на груди и откидывается на спинку стула, что, словно по команде, жалобно скрипит. — Еще немного, и ты дожмешь этого сучонка из министерства, — сжав зубы, он цедит каждый слог в уме. — Контракт будет твой, Фрэнки, ведь ты им сердце этими руками вырвешь, но свое возьмешь, а там…»

Он мечтательно закатывает глаза, жадно облизывает губы, представляя себе лодку из каталога «Фишинг Дайджест», ровную гладь озера Тахо и тот внушительных размеров дом, что приметил еще пару лет назад. Прикрыв глаза, он чуть ли не мурчит от предвкушения и так счастлив, что и не слышит гомона со второго этажа их дома в пригороде Сакраменто.

Но вот в дело вступают барабаны; истошный, срывающийся на крик голос жены возвращает его из мира грёз и нещадно бьёт о реальность, как ту жирную рыбу, которую он в мыслях только что удил.

И теперь в голове у Фрэнка лишь одно: «Ну, твою мать, что опять стряслось?»

— Филипп, немедленно открой дверь! — В ответ детский крик. — Не вынуждай меня открывать ее силой, иначе…

Цепляясь за поручень, как за спасательный круг, Фрэнк медленно поднимается по лестнице. Внутри него всё клокочет, всплывают воспоминания из прошлого: жена ведет себя так же, как когда-то его мать.

— Сегодня, ну почему именно сегодня, твою мать?.. — бормочет он.

Преодолевая последнюю ступень, он видит барабанящую в дверь детской жену, ловит себя на мысли, что с годами она изменилась, и вновь задаётся вопросом: «Ну почему с возрастом черлидерши манерами и телом всё более походят на футболистов — чёртовых парней из защиты?»

Он смотрит на нее и вновь шепчет:

— Что с тобой стало? Добавь кепку да усы, и ты будешь вылитый Энди Рид [1].

— Последний раз повторяю, Филипп! Сделай музыку тише, открывай дверь и натягивай на себя эту чёртову форму, а то две недели без сетевых сервисов тебе обеспечены, — кричит она и, словно в подтверждение угрозам, топает ногой.

От этой картины у Фрэнка по спине пробегает холодок, он вызывает проекцию календаря на умном браслете и, делая вид, что печатает заметку, подходит к ней с невозмутимым видом.

— Какие-то проблемы, дорогая?

Фрэнк — монолит. Невозмутим, как сфинкс из долины Нила.

— А сам не видишь? — она безуспешно дергает ручку двери несколько раз кряду, убирает выбившуюся прядь со лба, глядя на мужа исподлобья, добавляет: — Не хочет надевать школьную форму, это всё ты его разбаловал.

— Ага, — спокойно соглашается Фрэнк.

А внутри него клокочет, как в жерле вулкана: «Как же ты затрахала меня, тупая ты сука! Сплошные истерики, жалобы, когда-нибудь я сброшу тебя вместе с твоим сраным “Кадиллаком Куп Девиль” прямо в самый глубокий каньон, да хоть в тот же Великий! И, поверь, это будет великий день!»

— Фрэнк! Фрэнк?! — щелкает она пальцами у его носа. — Ты всё еще тут? А то мне показалось, ты куда-то улетел!

— Значит, форму надевать не хочет, ладно, — вздыхает отец семейства и вальяжно стучит в сыновью дверь.

— Эй, чемпион, это твой большой папочка, — ухмыляется Фрэнк и смотрит на жену, что топчет пол, как бык копытом землю, и упирает загорелые руки в бока.

«Да, если так и дальше пойдет, то после рождения второго она тебя во сне прирежет», — мысленно комментирует он стойку жены, предусмотрительно убирает маску вальяжности подальше. В лице становится серьезным, касанием сбрасывает проекцию календаря с браслета прочь и твердой рукой стучит в дверь.

— Что у вас тут стряслось, чемпион? Рассказывай!

— Мама обещала, что я могу надеть джинсы в школу.

— Ну, так в чём проблема?

— Теперь она заставляет одеть форму.

— Ага, — качает головой Фрэнк и говорит: — Минуту, чемпион, сейчас разберемся.

Он поворачивается к жене с вопросом:

— Барби, куколка, это правда?

— Фрэнк, — говорит она и зигзагом проводит пальцами у губ.

— Что? — с недоумением спрашивает он и видит, как она жестом просит его отойти от двери.

Они отходят, он наклоняется, она шепчет:

— Я забыла.

— О чём? — шепчет в ответ Фрэнк.

— О дне этом чёртовом.

— Каком, на хер, дне?

— Ну, об этом, — косит она глазами в сторону, словно даёт тайный знак.

— Скажи уж прямо.

Вулкан внутри уже дымит: вот-вот начнется извержение.

— Праздник, — подмигивает она и, видя недоумение, добавляет: — День Нового Союза, Фрэнк.

— Вот твою мать!

— Именно, твою, — тычет жена ему пальцем в грудь.

Фрэнк морщится от укола ногтем, жерло вулкана засыпает, а он вспоминает тот самый злополучный день…

Он сидел в своем кабинете, второй бокал после обеда. В тот день он отхватил сочный строительный подряд, а по всем каналам шло выступление президента Томаса Дилана. Бессменный лидер нации вещал с трибуны, тряс кулаком и говорил:

«30 сентября 2083 года, пусть все нации Земли запомнят это дату, — это очередной виток в истории величайшей страны, наше наследие и подарок миру. День, когда Америка вернула себе былое величие и взяла под крыло полмира!»

С бородкой и пепельным помпадуром президент более походил на звезду Нового Голливуда из Атлантик-Сити. То был уже десятый повтор президентской речи за день, и Фрэнку казалось, что знает ее наизусть. Тогда он сплюнул в гортензию возле окна и велел цифровой помощнице переключить канал на что-нибудь поинтересней.

Но тупая манда Найс вновь включила новости, где уже ведущий с четвертого канала распинался о важности этого сраного дня:

«Президент Дилан уже говорил об этом в своем обращении, но я подчеркиваю этот факт еще раз. Американская нация должна отныне понимать — День Нового Союза — это великий день, что по своей значимости приравнен к празднованию 4 июля — Дня независимости США».

«Да, умеют же они подлизать», — сказал в тот день Фрэнк и, переключив на футбол, нацедил себе еще на два пальца. К трём он уже сильно поднабрался, вызвал такси и по дороге к дому заехал в какой-то левацкий бар, где возле туалета за круглым столом сидела кучка безусых студентов. Они в голос рассуждали о том, что преобразование США в КССГ — это конец всему. Что занимающий уже четвертый с лихом срок президент — это нарушение всех устоев, а День Нового Союза — не что иное, как плевок на всех американцев. И что уравнивание статуса двух дат — это предательство, очередной плевок на лики предков и всё то светлое, что завещали нам отцы-основатели.

Фрэнк заказал двойную порцию «Старины Тома», пытался смотреть первую игру футбольной лиги, но невольно краем уха слушал эти тирады юнцов из молодежной организации «Союз единства», качал головой, играл желваками и, сжав бокал, повторял себе только одно: «Сучата мелкие, были бы вы тут году в семьдесят восьмом, когда генерал Мейлорд Кросби, как нож сквозь масло, прошел победным маршем по Западному побережью. Вот тогда бы вы мне рассказали о плевках и позоре».

В гражданскую войну капитан Фрэнк Катл воевал за Запад. Он не был профессиональным военным, закончил только курсы офицеров и сразу отправился на фронт. Оттрубил с семьдесят пятого по семьдесят восьмой, не отрываясь на госпиталя и прочие тылы, всю войну, как от звонка до звонка. Смог пережить победу Востока, уцелел он и в Третьей мировой — всё благодаря одному важному качеству — он всегда умел брать свое. Но сейчас ему было стыдно за все те годы: он сидел в замшелом баре, слушал пустые речи сопляков и чувствовал, что сожми бокал еще чуть сильнее, как тот треснет, а на стойку польется свежая кровь.

В тот миг он сказал себе: «Угомонись, дружище, тише».

Но один из студентов вздернул к потолку бокал со светлым «Бадди» и отчетливо крикнул на весь зал, что их поколение не допустит диктатуры этой власти, которую по глупости допустили их отцы.

На этом тосте бокал треснул, а Фрэнк унес с собой два уха, глаз и десяток девственно белых зубов. Дело в последующем замяли, владельцем бара оказался ветеран. Фрэнк помнил тот день в мельчайших подробностях, как потом выбросил в окно трофеи, замотал скотчем кулаки, а Барбаре сказал, что не увидел выступ на стройплощадке, споткнулся да упал.

С того момента уже пять лет прошло, но до сих пор он слышал свой тогдашний голос, как рычал: «Ах вы, тщедушные ублюдки! Да где вы, суки, были, когда сровняли Голливуд с землей? Да вы хоть чуяли тот смрад сожжённых тел, что бил мне в нос, когда окончилась резня в Сан-Бернардино?!»

В тот день могучий Фрэнк проснулся и вновь играл людьми в пинг-понг. Да, капитан Катл всегда умел брать свое…

— Ты куда опять улетел, Фрэнк? — говорит жена и вновь тычет ногтем в его грудь.

«Да чтоб тебя, так и проткнуть же можешь», — мысленно вторит Фрэнк, приходя в себя, а вслух говорит:

— Сейчас всё сделаю. Не помнишь, где у нас инструменты?

— Нашел кого спросить! Твои же инструменты, — фыркает Барбара, скрестив руки на груди. — Может, в гараже?

— Логично, — Фрэнк легко стучит в дверь детской и слышит, как сын отшатывается от двери. — Шпионишь за нами, чемпион?

— Я проверял колонки, пап.

— Ну, так можешь не проверять, делай потише. Твоя мама хочет тебе кое-что сказать.

Он видит, как жена разводит руками, жестом показывает ей, мол, надо парня уболтать, а сам мигом в гараж и вот-вот вернется.

— Пап? — спрашивает ребенок, но большой папочка уже на полпути к цели.

— Папа отошел, это мама, — она подбирает слова, пытается звучать как можно мягче.

— Мам, я уже выбрал джинсы.

— Ты у меня молодец, открывай, и обсудим, какие лучше, — хмурясь, предлагает мать.

Она старается сдержать поток возмущения, то и дело смотрит на золотые часы, доставшиеся ей от матери, и спешно перебирает звенья на браслете.

— И никакой формы, честно?

— Конечно, Филл, открывай и поговорим.

— А куда папа ушел? — и в голосе ребенка звучит сомнение, ведь подобное случалось далеко не в первый раз.

«Она на взводе, Фрэнк. Восьмой месяц уже пошел, чего ты от нее хочешь? Сам посиди дома недельку-другую без дела, да с пузом, как у бегемота, и посмотрим, как запоёшь», — успокаивает он себя, попутно прикидывая, чем отворить дверь, да как не опоздать на встречу.

— Мам-мам?

— Что?

— Куда папа ушел?

— Он готовится к встрече, открывай дверь, я устала, — отбивая ритм по полу и кусая губы, сдержанно отвечает мать.

Тряхнув рукой, смотрит на циферблат, прошло целых две минуты.

А доносящаяся из детской песня, подойдя к концу, вновь включается сначала. Пальцы музыканта плавно перебирают струны: играет вступление, а терпение матери уже готово лопнуть. И стоит в дело войти барабанам, как она заносит кулак, готовая постучать в дверь со всей той силой, что порождает злость.

Фрэнк находится уже в гараже, когда колонки оживают, и отзвук рваных ритмов заполняет дом.

«Вот молодец, успокоила», — думает он, оглядывая завалы из увлечений жены.

— Ну почему именно сегодня? — спрашивает он себя, пробираясь к шкафу с инструментами сквозь нагромождение вещей. — Все эти тряпки, коробки, а швейную машинку надо было еще в начале лета выбросить.

Он освобождает подход к шкафу наполовину, когда слышит звук шагов на лестнице. Тяжело вздыхает, косится на стоящий в другом углу оружейный сейф, вспоминает весь свой комплект и представляет, как достает наследие былых времен — старый русский СКС. Как сует ствол в рот и красит потолок в багряные тона.

— Фрэнк.

— Что?

— Фрэнк!

«Да что тебе от меня надо?!» — хочет взорваться он, но сдержанно говорит:

— Да, дорогая.

— Достал инструменты?

— Еще минуту.

Вулкан в груди готов взорваться.

— Ты можешь побыстрее, мы уже опаздываем.

— Да что ты говоришь?! — с наигранным удивлением говорит он, а в ответ слышит лишь удаляющийся звук шагов.

Рывком отбросив в сторону очередную коробку с пряжей, он открывает дверцу шкафа. Рыщет по полкам, вытряхивает всё прямо на пол и, только хлопнув дверцей, видит на шкафу заветный красный кейс.

В тот же миг, осилив лестницу, мать бежит к детской, в боку колет от нагрузки, она хватает ртом воздух и с силой барабанит кулаком в дверь.

— Филипп Фрэнсис Катл, немедленно открывай дверь!

— Если я открою, будет, как всегда, — испуганно возражает ребенок.

— Мы просто поговорим.

— И ты разрешишь одеть джинсы?

— Надеть, — поправляет она и чуть тише говорит: — Сынок, есть правила, хотим мы того или нет, но ты обязан…

Резкий удар в дверь заставляет мать отпрянуть, колонки выкручиваются на полную, и сквозь гомон ударных и гитарных рифов мать слышит лишь одно:

— Я ненавижу вас, лучше бы меня вы не рожали! — давясь обидой, кричит сын.

Мать хочет ответить, но тот — второй, дерется ножкой. Да так рьяно, что ее скручивает пополам. Жадно хватая воздух, Барбара, опираясь на стену, медленно сползает на пол. Сжимает кулаки до белых пятен на костяшках и плачет, не в силах совладать с собой.

А дом трясет от рвущихся из колонок звуков, натужно хрипит усилитель, стены вибрируют, и всё внутри приходит в резонанс. Звенят бокалы, стёкла, сложенные в посудомоечную машинку приборы. И даже остановившийся у почтового ящика посыльный из «Дон Ку Траффик» слышит, как из-за белой ограды ревет воинственный припев [2] популярной хеви-метал группы «Металлбист»:

Грохот орудий и призывы к атаке. Топот копыт и мертвых тел смрад. Здесь нет места жалости и сомнениям. Это война — без конца и прикрас…

Тем временем в гараже…

— Иди ко мне, малыш, — говорит Фрэнк, убирая под мышку красный кейс, слышит вновь гомон со второго этажа, устало закатывает глаза.

— Ну, сука, что у них опять не так-то?! — восклицает он и со всей силы бьёт кулаком в шкаф, а перед глазами маячит оповещение: «Входящий вызов».

— Чёрт-те что, — бурчит он себе под нос, сетуя на неподходящую ситуацию. — Найс, что за номер? — обращается он к цифровой помощнице.

— Входящий вызов с неизвестного номера, не удаётся определить, — произносит приятный женский голос. — Желаете ответить или отклонить вызов?

— Как же всё, мать его, не вовремя.

— Не понимаю команды. Желаете ответить или отклонить вызов?

— Отвечу, — мрачно говорит Фрэнк и вновь поминает чью-то мать, наскочив коленом на острый угол коробки с пряжей.

— Привет, Фрэнк, это Билл.

— Билл?

— Билл Пэкстон, подрядчик.

— А, Билл, привет, — с улыбкой отзывается Фрэнк, а сам думает: «Вот только скажи, что ты уже подъехал, и размозжу твою башку этим драным кейсом».

— Фрэнк, ты уже на объекте? — в голосе партнёра чувствуется волнение.

— Практически подъезжаю, — врет Фрэнк, не моргнув глазом. — А ты?

— Чёрт! Нет, я застрял на четыреста пятом под Санта-Моникой.

— Хреново, — сочувствует Фрэнк, а сам выдыхает с облегчением.

— Да, такие вот дела… Перенесем?

Шум помех заглушает слова Билла.

— Что?!

— Я говорю, сможешь ли ты…

— Сожалею, но звонок сорвался, — констатирует Найс.

«Ну и чёрт с ним», — думает Фрэнк, а вслух командует:

— Повторить набор.

— Сожалею, но клиент, которому вы пытаетесь дозвониться, недоступен.

— Ладно, — тяжело вздохнув, Фрэнк поправляет галстук и, четко проговаривая каждый слог, говорит: — Найс, набери мне Джил Пэкстон.

— Сожалею, но клиент, которому вы пытаетесь дозвониться, недоступен.

— Ничего не понимаю, — хмурится Фрэнк. — Да что сегодня за день-то такой?

— Тридцатое сентября, 2088 год, четверг, погода ясная…

— Ты, сука, издеваешься надо мной, что ли?! — всплеснув руками, он заносит чёртов красный кейс над головой, но в последний миг сдерживается.

Его трясет от злости, он уже всерьез смотрит на оружейный шкаф, но штатный ответ приводит его в чувство.

— На такие запросы я вообще не отвечаю, — сдержанно произносит Найс с укором.

— Думай о Тахо, приятель. Просто думай о чёртовом Тахо.

— Проложить маршрут до озера Тахо?

— Иди ты на хер, — устало огрызается он.

Не дожидаясь очередного тупого ответа, Фрэнк смахивает струящийся по лбу пот и отключает функцию цифровой помощницы. Чуть приходит в себя, слышит текст набившей оскомину песни. Дин Босквик надрывно хрипит, красочно распевая историю о срубленных головах, траншеях и газовых атаках мировой войны прошлого века. Сам не помня себя, Фрэнк цитирует ложащийся в ритм отрывок: «Тела лежат, вокруг огонь, а дым клубится тут столбом». В одночасье он понимает, как всё не важно, как ему повезло — с женой, с детьми, с карьерой и этим домом.

Чёрт, да многие о таком достатке только мечтают!

Он бежит к лестнице, перескакивает через две-три ступени за шаг, так, словно ему вновь девятнадцать и он звезда футбольной команды. Видит жену, она вся в слезах, но для него она вновь та задорная девчонка с этими косичками да в короткой юбке.

Увидев его, Барбара прячет лицо в ладонях, чтобы не выдать глаза и разводы от поплывшей туши. Она что-то говорит, но губы плотно сжаты и слов не разобрать.

В ответ он тихо шикает и нежно целует ее в лоб, говорит:

— Не беспокойся, Барби, — и добавляет: — Я тебя люблю.

Подходит к детской со словами: «Давай мириться, чемпион!» и готовится постучать в дверь детской. Но стоит руке коснуться полотна, как музыка вмиг стихает.

— Филл? — неуверенно спрашивает отец.

— Пап, это не я! — испуганно кричит сын.

Ветер за окном резко сменяется, ветви деревьев хлещут по окну, а по земле пробегает дрожь.

— Пап, это правда не я, — твердит ребенок.

— Не переживай, сын… — успевает сказать он, когда яркая вспышка озаряет дверной проём и окна, а в нос бьёт резкий запах гари.

Фрэнк что есть сил кричит, но голос меркнет под напором громоподобного рёва. Занавеска в детской вспыхивает, стены покрываются черными пятнами, дымят и заходятся огнем. А мальчик кидается к двери.

— Пап! — успевает крикнуть сын, когда волосы вспыхивают, кожа шипит от жара, покрывается коркой.

И сметающая всё на своем пути ударная волна срывает крышу с родового гнезда Катлов.

На секунду картинка замирает — схлопывается, и вокруг всё до каления становится бело. Звёзды играют в глазах ослеплённого ядерным взрывом зрителя, и массивный черный гриб затмевает собой всю ширину кадра.

Мгновение…

Свет уступает место тьме, а зритель испытывает пугающий, почти эсхатологический восторг. Бегут секунды, глаза Алана Грейсона привыкают к мраку, и он видит, как белые буквы отчетливо маячат по центру черного экрана:

«Для продолжения просмотра требуется платная подписка».

Информировал приятный женский голос цифровой помощницы. А браслет на руке завибрировал, оповещая владельца о новом сообщении. Найс уточнила: «Мистер Грейсон, вы подъезжаете к месту назначения».

[1] Эндрю Уолтер Рид — в прошлом известный тренер по американскому футболу, трижды приводил команду «Канзас Сити» к взятию Суперкубка. Член зала славы НФЛ. Иными словами, его достижения так же велики, как и его талия размера четыре икс эль.

[2] Отрывок из песни «No regret». Хеви-метал группа «MetallBeast», основанная в 2082 году. Звучание этих зверей — это не то, что вы хотели бы услышать, попивая лимонад на заднем дворе. Жестко, остро и на все сто асоциально. Состав: Дин Босвик — ведущий вокал, ритм-гитара; Лэнс Дукет — соло-гитара, бэк-вокал; Брайан Марзини — ударные, перкуссия; Керт Де Гаэтоно — бас-гитара.

Глава 2. Навстречу судьбе

10:00 АМ

— Найс, найди кинотеатр в Джерси, где можно посмотреть «В шаге от рая» Скьюзека, — сказал Грейсон и тут же добавил: — И оформи бронь в ближайшем к дому.

— Ищу.

— Бронируй сеанс на девять вечера.

— Бронь оформлена, оплата прошла. Электронный билет и адрес высылаю на почту.

— Спасибо, Найс.

— Пожалуйста, хорошего вам дня, мистер Грейсон.

Нащупав браслет, он отключил полноэкранный режим и вернулся в реальный мир. С непривычки резко подскочил на месте, словно человек, пробудившийся от дурного сна.

И вот он вновь в обшарпанном вагоне, и хоть и утро, вокруг усталые задумчивые лица, и всё совсем не так, как в кино. Поправив галстук, он огляделся. Сидящая рядом пожилая афроамериканка мельком взглянула на него и осуждающе покачала головой, в уме ругая помешанную на гаджетах молодежь. Но промолчала, лишь фыркнула, поправила очки с цепочкою на дужке и вернулась к чтению новостей со старенького планшета.

Вагон качнулся, Грейсон поднялся и по привычке бросил взгляд на информационное табло. Ярко-желтые буквы бежали по экрану:

«23 октября 2087 года. Следующая станция — Всемирный торговый центр. Время прибытия — две минуты…»

«Время поджимает», — мысленно поторопил он себя, протиснулся к дверям и успел чудом ухватиться за поручень, когда поезд резко остановился в тоннеле. Сзади толкнули, кто-то вскрикнул, а он всем весом наступил на ботинок стоящего подле него мужчины. Извинился и, не найдя другого занятия, уткнулся взглядом в окно, разглядывая вереницы проводов, что окутали стены тоннеля.

Прошла минута, люди толкались и возмущались в голос. Легко коснувшись браслета, Грейсон вызвал чат меню и написал приятелю по колледжу:

«Привет, Дик. Смотрел “В шаге от рая”?»

Через секунду пришел ответ:

«Не, пока не видел, стоит того?»