Боже мой, какая прелесть!

Глава 2

Весь вечер Анатолий Андреевич был потрясающе галантен. За ужином в ресторане не пытался погладить меня по руке и не предлагал брудершафта с обязательным поцелуем. Он только просил избавить его в обращении от отчества, но оставил дистанцию «вы». За столиком в казино не делал попыток «забыть» свою руку на моем колене, бездумно проигрывал деньги и снабжал меня фишками.

Еще за ужином мы обговорили условия его «компенсации» за побитую машину. И тут он проявил себя джентльменом до подозрительности: намекая, только намекая, что в аварии все же виновата я, он пообещал выплатить мне не только прямой ущерб, но и косвенный (после аварии «рено» сильно упал в цене) – посулил заполнить бензином бак Раиного «ягуара» и прочая, прочая, прочая. Милости сыпались из Анатоля небесным дождем. Он даже предложил свою помощь в улаживании вопроса с кредитом под залог дома…

«Кого же ты убил, Анатолий Андреевич? Неужто президента?!»

Такую щедрость нельзя оправдать попыткой затащить бесхозную соседку в постель. Я в казино продула столько денег, что на эту сумму уже сама могла бы вполне отремонтировать «рено»!

Андреевич привязывал меня к себе (прямыми и косвенными) материальными обязательствами, как козу к деревянному колышку. Мне оставалось только радостно блеять и убирать под верхнюю губу клыки настоящей хищницы.

…Домой мы вернулись только под утро. Анатоль ехал на переднем кресле «Волги» рядом с таксистом, я одиноко и слегка обалдело болталась на заднем сиденье и пыталась подсчитать, в какую сумму обошелся соседу «незабываемый вечер».

На круг получалось круто. Я даже не все фишки успела профукать. Стоит завтра наведаться в то же казино и обменять на шуршики…

У запертых ворот соседского дома стоял пыльный жигуленок с двумя седоками на борту.

«Волга» остановилась у моих ворот, и два мужика сонно таращились в окно, наблюдая, как галантный Анатолий Андреевич помогает мне выбраться из автомобиля, церемонно прикладывается губами к пальцам и желает спокойной ночи.

– Спасибо, Анатолий, – промурлыкала я. – Вечер действительно получился не рядовым. – И хихикнула: – Вот только мобильничек вы мне так и не вернули…

– Разве?! – картинно изумился сосед и похлопал себя по карманам пиджака, тут же «найдя» там пропажу. – Ах, Сашенька, простите… Какая неловкость!

Я погрозила пальчиком и притворилась догадливой дурой:

– Нет-нет, не обманывайте меня. Вы нарочно это сделали! Чтобы подружки не отвлекали меня от вас звонками. – И капризно надула верхнюю губу. – Ну, признайтесь, Анатоль… Признайтесь, признайтесь! Вы – проказник!

– Ох, Сашенька, – симулировал раскаяние соседушка. – Ничего-то от вас не скроешь. Вы меня раскусили!

Боже мой, какая прелесть. Он продолжает считать меня идиоткой.

Его мобильник тоже ни разу не зазвонил. Коновалов выключил оба наших телефона. Только непонятно, почему именно оба.

Из жигуленка скованно и грузно – видно, давно сидели – выбрались два пассажира в помятых брюках и рубашках с короткими рукавами. Анатоль ласково подпихнул меня к воротам – спокойной ночи, Сашенька, – и повернулся к ним.

Я вошла через калитку, спряталась за кирпичную тумбу так, чтобы через зазор под дверью не проглядывали каблуки, и приложила ухо к щели у косяка.

– Коновалов Анатолий Андреевич? – прозвучало из-за ворот.

– Да. Чем обязан?

Я отлепила от щели ухо и приложила туда правый глаз: оба мужика держали перед коноваловским носом краснокнижные удостоверения.

– Ах вот как, – едва расслышала бормотание Анатоля. – Что случилось?

– У нас есть к вам пара вопросов, – сказал мужчина, выглядевший в этой паре старшим.

– Тогда, может быть, пройдем в дом? – предложил Анатолий Андреевич. – Голова раскалывается, сил нет. Хочу принять таблетку поскорее…

Он увел краснокнижных посетителей за ворота, а я задумалась, прижимая спину к холодному камню кирпичной кладки.

Да, все выходит так, как полагалось. Господину из дома напротив понадобилось алиби. И если мои догадки верны, то заваливаться спать совершенно бесполезно. Через какое-то, скорее всего весьма короткое, время меня разбудят и потребуют подтвердить слова Анатоля.

Шагая через две ступеньки, я поднялась в дом, стремительно поменяла платье на пеньюар и, замотав голову банным полотенцем, принялась убирать косметику с лица.

Что может быть правдоподобней, чем показания вдовы с лицом умытой школьницы? Женщина в пеньюаре и с банным тюрбаном на голове может позволить себе любые вольности-нелепости: краснеть и неловко мямлить, сбиваться с ритма и бормотать невпопад. Сквозь кружева и шелк тело проглядывает как неприкрытая правда…

Звонок домофона раздался, когда я уже заматывала надтреснутый ноготь лейкопластырем – если отвалится, зацепившись за одеяло или подушку, больно будет до ужаса! Каждая женщина, хоть раз мастерившая длинные когти, знает это по собственному опыту.

Я посмотрела на экранчик у двери, увидела перед калиткой неловко мнущуюся троицу и пискнула:

– Да?

– Сашенька, это Анатолий Андреевич, – затараторил сосед. – Простите великодушно, но не могли бы вы впустить нас буквально на минуточку!

Ах, ах, какое обхождение в четыре утра. Я нажала на клавишу, отпирающую электронный замок, и натянула на физиономию испуганно-удивленное выражение. Фотосессия для журнала «Огород и дача»; внучка-школьница увидела на бабушкином огороде мерзкую гусеницу. В углу над снимком Саши и огорода пакет какой-то гадости, уничтожающей капустных вредителей. Глазки распахнуты, губки полураскрыты, тонкие пальчики целомудренно присобирают кружева на трепетной груди.

– Здравствуйте, – лепечет бабушкина внучка, и мужики из органов несколько теряют казенный настрой.

– Сашенька, – суетливо напирает Коновалов, – объясните, пожалуйста, господам из милиции…

Оттеснив Анатоля плечом в сторону, мужики раскрывают удостоверения и представляются. Капитан Стрельцов, лейтенант Мухин. Капитан, сурово зыркнув на болтливого подозреваемого, берет беседу в свои умелые руки.

– Э-э-э, Александра Пряхина, если не ошибаюсь? – говорит с изучающим прищуром.

– Нет… то есть да – не ошибаетесь, – смущенно мяукаю я.

– У вас сегодня произошла неприятность, – то ли спросил, то ли констатировал кэп. – Вы столкнулись у ворот с машиной вашего соседа. Вы помните, когда точно произошло ДТП?

– Ну-у-у, – протянула я и беспомощно взглянула на Коновалова.

Тот молитвенно прижал ладони к груди, закатил глаза, и я сосредоточилась.

– Часов около семи… кажется…

– Кажется или точно? – пытливо нахмурился капитан.

– Ну-у-у… сюда, то есть ко мне домой, мы пришли в начале восьмого… Ой, вспомнила! Тост мы подняли двадцать минут восьмого! Правда, Анатолий Андреевич? Значит… столкнулись почти ровно в семь!

Коновалов выдохнул, повеселел и стал поглядывать на милиционеров с некоторой покровительственностью во взоре.

– Вы посмотрели на часы? – вредно упорствовал товарищ Стрельцов.

– Да, – как бы обретая уверенность, кивнула я и показала пальчиком на деревянный гробик.

Капитан сравнил показания облезло-золотого циферблата со своим хронометром и огорченно покосился на подчиненного лейтенанта.

– А почему вы посмотрели на часы? – продолжил все же наседать.

– Господи! Да посмотрела, и все! Там было двадцать минут восьмого.

– Уверены?

– Гарантирую.

– А сколько времени вы провели на улице и в доме, после того как столкнулись?

– Ну-у-у… минут пятнадцать, двадцать. Разговаривали, дома я кофе варила… вот посмотрите, на мойке две грязные чашки стоят… Потом мы… то есть Анатолий Андреевич пил коньяк, потом поехали в ресторан, кушали салат с трюфелями, жульен…

– Достаточно, – сморщился от голодного спазма и моей глупости Стрельцов. – Вы сможете позже подъехать к нам и дать письменные показания?

– Конечно могу. – Я пожала плечами. – А что случилось-то? Зачем…

– Сашенька, – перебил меня Анатолий Андреевич и ласково погладил по плечу, – не надо забивать свою чудесную головку чужими проблемами. Ложитесь спать, мы и так вас побеспокоили. Правда, капитан?

Стрельцов хмуро оглядел мою разоренную ломбардами гостиную, задержался взглядом на тумбе, где возле бутылок стояла фотография Димы с траурной ленточкой в углу, и отвечать на вопрос «зачем» не стал. Не удивлюсь, если провожая милиционеров до моих ворот, господин Коновалов проинформировал товарищей о том, что Сашенька несчастная вдовушка и незачем доставлять бедняжке лишнее беспокойство. Капитан достал из кожаной папки листок бумаги, нацарапал на нем координаты и телефон места, куда мне стоит явиться, дабы отмазать соседа от каких-то обвинений, и, уже сделав шаг за порог, остановился:

– А кто виноват в аварии, Александра?

Я отвела плутоватые глазки, зашуршала шелками на груди.

– Ну? – повысил голос милиционер. – Кто?

Я подошла ближе и, якобы пряча лицо от Анатоля, шепнула: Я.

– Вы? – каверзно уточнил ментяра.

– Да, – потупилась я. – Я же задом пятилась… Только вы… только Анатолий Андреевич взял вину на себя… Ремонт обещал оплатить…

– Он обещал?

– Да, – горестно вздохнув, я повесила голову. – Он позвонил своим ремонтникам, и те увезли машины.

– А когда позвонил? – зацепился капитан и сделал шаг обратно в дом.

– Ну-у-у, – затянула я, – это уже после того, как мы попили кофе…

– Звонил по вашему телефону или по своему?

– Свой сотовый достал, – с полным усердием проинформировала я, глянув из-под ресниц на Коновалова, поняла, что попала в точку.

Никуда, выходя на крыльцо, сосед не звонил. Только вид делал, что набрал номер и разговаривал с Денисом. А на самом деле звонок прошел за двадцать минут до этого, в момент, когда Коновалов приседал под хвостом побитого «рено» и сообщал о повреждениях.

Ну и фрукт! Как все рассчитал! Даже звонок слесарю теперь составляет ему алиби! Он на моих глазах «разговаривал» с Денисом, распечатка телефонных звонков подтвердит «точное» время. Я дам показания и подпишусь под этим фактом.

Здорово. Теперь хороший адвокат Анатоля от любых обвинений отмажет. Каждое лыко в строку.

Вот только… Подготавливая себе алиби, ошибся разочек Анатолий Андреевич. Недооценил мыслительные способности длинноволосой блондинки из дома напротив.

Как только за гостями закрылись все двери, я подошла к тумбе, склонилась над коробом старинных часов и долго-долго всматривалась в деревянные бока.

На них совершенно четко отпечатались крупные следы подушечек мужских пальцев. Мои, вытянутые и неполные, легко отличались от отпечатков соседа. Я не могу брать предметы, прикасаясь к ним всеми подушечками, мешают длинные ногти, а это значит – на деревянных боках часов остались «вензеля» господина соседа. Диминых отпечатков там не могло сохраниться, я натирала гробик мебельным воском буквально неделю назад…

Беспечен был Анатолий Андреевич. Самонадеян.

А ведь, казалось бы, чего проще? Придал стрелкам нормальное положение и оботри часы полой пиджака! Уничтожь следочки. Но нет. Анатолий Андреевич пребывал в полнейшей уверенности, что находится в гостях у простофили с куриными мозгами. Подобные мне девушки живут как птички, минуток не считая.

А я привыкла контролировать свое поле.

Я сходила на кухню за новым полиэтиленовым пакетом, аккуратно запаковала в него часы и недолго прикидывая прошла в гараж, где в одной из старых канистр Дима оборудовал скромный тайник.

Часы легко уместились в полую железяку.

Полюбовавшись зрелищем запыленного уголка с сокровищем, обещающим дивиденды, поднялась в гостиную и наградила себя глотком коньяка. Потом подумала, плеснула в бокал еще немного – выпить для снятия стресса бывает нелишним – и села возле окна размышлять над сложившейся ситуацией.

…Как оказалось чуть позже, лучше б не размышляла, а сразу отправилась спать. Мысли вращались сплошь пугливые и совсем не радостно-жадные.

Куда ты, Саша, влезла?! Куда?!

Остановись, пока не поздно! Одумайся.

Но остановиться никогда не поздно. По меньшей мере сначала надо хотя бы выяснить, куда конкретно влезла – или влипла, – и уж тогда решать, стоит оно того или нет.

В игре, где шестисотый «мерседес» идет разменной монетой, ставки бывают смертельно крупные.

Глава 3

Проснулась я так поздно, что, когда взглянула на часы, не поверила глазам. Табло электронного будильника показывало половину пятого.

Кажется, вечер. В спальне, выходящей окнами на юго-запад, – жара. Утром, ложась почивать, я не включила кондиционер (я теперь жадная и берегу электроэнергию), а решила обойтись открытым в утреннюю прохладу окном. Теперь голова трещала так, словно вчера я позволила себе не два глотка арманьяка на сон грядущий, а засосала стакан самогона.

Гадкое состояние. И привкус во рту соответствующий воспоминанию о самогоне. На подушке осталось влажное пятно в форме затылка.

…Примерно через десять минут кондиционер охладил дом до приятной температуры, чуть позже таблетка дешевого, но действенного цитрамона сняла с висков пульсирующие взрывы. Физическое состояние улучшилось, моральное осталось гадким. Просто даже мерзопакостным.

К любому роду деятельности у человека должна быть либо склонность, либо наработанная привычка. Я врожденного пристрастия к подлости не имела – к сожалению? – и раньше шантажом не подрабатывала.

Вчера, на адреналине, все казалось едва ли не невинной шалостью. Сегодня, когда умозрительные наметки готовились перейти в фазу решительных действий, наступило жалкое похмелье. Стыд и страх терзали в равных долях. А с чего я, собственно, должна начать этот самый шантаж?!

Сбегать в милицию, разузнать, в чем обвиняют Коновалова, и выяснить цену вопроса? Или сразу явиться к нему с предложением – делиться надо, батенька? Пригрозить – снесу часики с отпечатками куда следует…

Явиться? Да жутко представить! И гадко, кстати, тоже.

Но что же делать? Карусель завертелась, ложные показания я уже дала…

Может быть, написать Коновалову письмо в стиле «я знаю, что вы делали прошлым летом»? Подкинуть листок в почтовый ящик, назначить рандеву между мной и обувной коробкой с валютой?..

А если на рандеву явятся не баксы, а дяди с ножами и пистолетами? У меня в делах подобного рода опыта нет. Обманут и пристукнут, как малолетку.

Тогда что делать?! Зачем я все это замыслила?!

Так. Написать письмо с изложением вчерашних событий, оставить его в надежном месте у проверенного человека и явиться к Коновалову – если со мной что-то случится, письмо уйдет под копирку в прокуратуру и к капитану Стрельцову?

Если подумать хорошо, то в принципе – можно.

Если подумать еще лучше, демарш обернется фарсом. Я себя знаю. Едва я приближусь к Коновалову, страх стиснет горло, и все угрозы я пропищу так, что насмешу потенциальную жертву шантажа до коликов в желудке. Сашка – шантажистка. Сашка – угрожает. Пищит, ерепенится и пытается выглядеть страшно.

Тем более что мышиного писка я стесняюсь и моментально начинаю путаться… А времени досчитать до ста Анатолий Андреевич мне не даст. Считать придется после каждой, смешно сказать, угрожающей фразы. Так что поможет это вряд ли.

Напиться, что ли, перед визитом? Напиться, стать храброй до безрассудства и стоять на своем: часы и показания в обмен на пол-лимона?

Ага. Придумала. Пристукнут уже как пьяную малолетку. Пить не умею, храбрость проявляю, только если обижают, к человеку с ножом у горла никогда не приставала…

Н-да. Ситуация.

Но надо, Саша, надо. Не сумеешь совладать со страхом и совестью, упустишь шанс, потом пожалеешь. Второго случая легко заработать может не представиться.

И кстати, о шансе. Вчера мне обещали «ягуар». И почему-то мне казалось, что стоит только прокатиться на автомобиле с диким звериным именем, почувствовать храбрость ревущего скоростного мотора, как наглость вернется сама собой. Я снова стану бесшабашной и бездумной, напористой и сильной, как эта стильная, приемистая, грозная и изящная машина, чье имя – мощный зверь в пятнистой шкуре.

Уговаривай себя, Саша, уговаривай! Подбирай эпитеты, сравнения, стань зверем! Дикой, осторожной кошкой с чуткими ноздрями и крепкими лапами…

Я вышла на балкон второго этажа, глянула на улицу и аж присела от восторга: перед воротами, прячась в тени забора, стоял «ягуар». Лоснился черными боками, сонно жмурил потухшие фары и ждал приказа: в путь!

Как была в пеньюаре и тапочках, на одном дыхании я слетела во двор, вышла за ворота и встала у машины, Автомобиль не только выглядел, но и пах как будто по-особенному. Каким-то необычным ягуарским воском. Его бока сверкали не как капоты обычных машин, его фары казались хрустальными, кожа салона выглядела дивно мягкой и упругой… Машина завораживала. Совершенством линий, скрытой мощью, запахом, сверканием, обещанием скорости и послушания…

Невдалеке тихонько звякнуло железо.

Я вздрогнула, скосила глаза в сторону и увидела соседского Павлика, ремонтирующего велосипед возле своего забора. Мальчишка сидел на корточках и на «ягуар» не обращал ни малейшего внимания. (В конюшне его папы жуют сено два мерина – «бентли» и мамин БМВ.) А вот второй мальчик, что стоял рядом с велосипедом, на меня таращился откровенно. Был он худощавый, темноволосый и явно не из нашего поселка. За спиной мальчишки болтался рюкзачок, надетая козырьком назад бейсболка слегка запылилась, и отчего-то выглядел мальчик странником, остановившимся в тени чужого забора поболтать с аборигеном.

Меня пацаненок разглядывал так, словно на улицу я вышла не в пеньюаре, а с голой грудью и в юбочке из пальмовых листьев.

Независимо вскинув подбородок, я повернулась к мальчикам спиной и увидела, что из щели для почтового ящика торчит длинная роза, желтая с красным кантом по кончикам лепестков.

И эта роза была сигналом.

Я вытянула ее из прорези в калитке, вернулась во двор и, открыв почтовый ящик, нисколько не удивилась, обнаружив в нем тяжелый конверт, где сквозь бумагу прощупывались ключи на брелке автомобильной сигнализации. Там же лежала доверенность на управление «ягуаром», документы и записка с вложенной в нее сотней долларов.

«Милая Сашенька, – значилось в послании, – простите, что не смог выполнить свое обещание и заправить бак машины. Я просто не успел. Проспал. Оставляю вам деньги, надеюсь, на бензин хватит. Всего хорошего, всегда ваш друг, Анатолий Коновалов».

Обмахиваясь розой, я дважды прочитала письмо.

Не успел, значит. Подсунул розу со своего огорода и дал взятку – сто баксов и «ягуар» во временное пользование.

Не знаю почему, но одинокий портрет американца Франклина меня разозлил. Причем злость эту я старательно культивировала, удабривала и окучивала. Растила то есть. Подпитывала изнутри и умоляла не завянуть.

Не успел, значит. Сунул в конверт портрет мужика с бабской прической и думал – рот заткнул. Сотней и ремонтом им же разбитой машины…

Ну уж нет! Дешево не отделаешься!

Стиснув в кулаке Франклина, я потопала к крыльцу, продолжая яровизацию зерен благородной злости и окультуривая их до праведного негодования.

Получалось хорошо. Еще немного, злость даст всходы, заколосится, и к вечеру я соберу урожай. Прокачусь на машине под порывами ветра – часиков в девять, когда спадет жара и трасса освободится от транспорта для черепах, – надышусь им вволю и, став дерзкой, явлюсь к соседу за жирным куском.

Мне в спину пропела мелодия дверного звонка, я круто развернулась и, почему-то ожидая увидеть на улице Коновалова, резко распахнула калитку.

За дверью стоял мальчик. В пыльной бейсболке, с рюкзачком за спиной.

Все еще накрученная яровизированной злостью, спросила довольно грубо:

– Тебе чего?

Мальчик смотрел в упор. Как будто был мне не по грудь, а вровень.

– Поговорить, – сказал он тихо, но с напором. Я вскинула голову:

– О чем?

– Ты, что ли, Саша Пряхина?

– Ну я.

– Поговорить можем?

– О чем?

– Не здесь, – сказал мальчик и посмотрел че рез мое плечо во двор.

Я пропустила ребенка – лет одиннадцать– двенадцать – мимо себя и выглянула на улицу, в принципе ожидая увидеть компанию попрошаек возрастом постарше.

Но на улице никого не было. Только детский велосипед со снятой цепью лежал на траве.

Мальчик прошел во двор, сел на деревянные ступени крыльца и, сгорбившись, взглянул исподлобья.

– Ты Саша Пряхина? – повторил с каким-то странным напряжением в голосе.

– Я, я, – кивнула, рассматривая странного посетителя.

Из прорехи в заднике бейсболки торчал вихор темно-каштанового цвета, россыпь таких же коричневых веснушек на носу, одежда пыльная, но, как, приглядевшись, поняла я, не из дешевых. Довольно приличный спортивный костюм, в котором мальчику явно было жарко, кроссовки «Найк» – не с китайского рынка, это точно, – и рюкзачок весьма и весьма…

Мальчик разглядывал меня внимательными серыми глазами, и взгляд его был не по-детски тяжелым. Усталым, мудрым и давящим.

– Тебе чего? – запахивая на груди пеньюар, спросила я.

– Это ты, что ли, алиби Коновалову дала? – хрипловато спросил мальчик.

Вопрос прозвучал неожиданно. Как будто мальчик бросил булыжник в мое окно, и оно рассыпалось с противным, дребезжащим, царапающим внутренности звуком.

– Ну-у-у… я, – проглотив застрявший в горле ком из битого стекла, поправила атласный поясок.

Неуютно мне становилось с этим мальчиком. Мы сразу и, скорее всего, с моей подачи перешли на «ты». Хотя по большому счету, когда всякие сопляки начинают тыкать с первой минуты, обычно по является ощущение, что мне хамят.

Но в этом мальчике чувствовалось право. В нем не было смущения перед полуголой взрослой женщиной, и вообще он был какой-то странно узнаваемый. Непонятно чем, непонятно как, но – узнаваемый.

– А тебе что за дело, мальчик?

– Это мою тетку он убил, – грубовато, маскируя слепую детскую ярость со слезами градом и мокрым от соплей носовым платком, ответил он.

А я почувствовала, как подкосились ноги. И зудом по всей коже пробежал мороз.

Вот и приехали, что называется.

Убил.

Тетю этого мальчика.

А чего ты, собственно, ожидала?! Что Коновалов курицу в соседней деревне насмерть сшиб?! Или украл мобильник на вокзале?

Ты знала, Саша. Он – убил. Догадывалась. Но вчера подтвердила его алиби.

– Как это убил? – все еще надеясь на чудо, про бормотала я и боком, боком, касаясь перил, взошла на крыльцо.

Но не села. А осталась стоять, нависая над мальчиком.

– Машиной задавил, – тихо выговорил мой маленький гость и склонил голову.

– Машиной? – тупо повторила я.

– Да! – вскинулся ребенок. – Машиной! Своим «мерседесом»! А ты ему алиби дала!

Я сползла по перилам крыльца, села неловко полубоком и, прижимая к груди колкую розу, уставилась на мальчика.

Вот оно как, оказывается, бывает… Когда чужое горе не в баксы переводишь, а видишь воочию…

Тяжко это бывает. Невыносимо тяжко, неподъемно.

А мальчик продолжал кричать:

– Он много заплатил, да?! Машину тебе подарил?! Да?! Пашка мне сказал – его машина, гада этого! Тебе под дверь поставил! С розой! – и всхлипнул.

– Тише, тише, – запричитала я. – Успокойся, пойдем в дом…

– Да пошла ты, – дернул плечом мальчик, когда я попыталась до него дотронуться. – Ты… ты… знаешь, кто ты?!

– Я знаю, знаю, – приговаривала я и уже начинала думать о том, что решат соседи, услышав крики с моего двора. – Пойдем в дом… Ты умоешься, чаю выпьешь и все мне расскажешь…

– Да никуда я с тобой не пойду! Только в милицию!

– Ну, знаешь ли, – окрысилась я, – сиди здесь сколько влезет! А я пойду в дом.

Я встала, едва не потеряв левый шлепанец, поднялась по крыльцу и, пройдя в гостиную, оставила входную дверь открытой. Я знала, что мальчик никуда не уйдет – он приехал ко мне, за мной, – и пошла к плите, готовить то ли завтрак, то ли ужин. Ребенка надо накормить, а мне заняться делом. Иначе сяду в кресло и застыну в безнадежном ступоре.

Но ребенку нужна помощь. Не мне здоровой, сытой дуре! А ему, маленькому и уставшему. Я должна стать стойкой и мудрой, как бы ни было на душе муторно и гадко. Должна стать взрослой и выдержанной. Я должна выяснить обстоятельства этого странного происшествия на трезвую голову.

…Когда в кастрюльке уже забулькала вода, я услышала за спиной шаги.