Боже мой, какая прелесть!

– Сардельки с яичницей будешь? – спросила и повернулась.

Мальчик дернул плечом. В доме врага не ем, говорил этот жест. Как Монте-Кристо, как народный мститель.

– Давай договоримся сразу, – спокойно, с интонацией любимого тренера Ирины Игоревны, проговорила я. – Ты ешь. И только после этого мы разговариваем.

Мальчик снова дернул плечом.

Так не пойдет. В бытность свою я закончила институт физкультуры – без отрыва от производства, – пару раз отбывала повинность на практике в спортивном клубе и школе и возраст одиннадцати – двенадцати лет считала самым трудным. Самым вредным, голосистым и строптивым.

Но это чистая биохимия. Возрастная ломка, а не характер. И договориться со строптивцем можно и нужно. Только на своих условиях, иначе на шею сядет.

– Так, слушай сюда, – сказала твердо. – Тебе нужна я, а не наоборот. Так что, будь любезен, иди мой руки и возвращайся за стол. Я жду.

И, повернувшись к плите, незаметно выпустила воздух из легких. Как оказалось, тяжело держать себя в узде, когда хочется расколотить о стену последнюю вазу, запустить настольной лампой в окно и разорвать зубами наволочку.

Мне бы самой поплакать, порыдать, давясь слезами злобы и стыда… Но вот нельзя. Мальчишке тяжелей стократ. Ведь получилось так, что добиваться правды пришел не его отец, старший брат или, по крайней мере, мама – взрослая разумная женщина. А мама мальчика должна быть именно такой. Ребенок ухоженный, несмотря на пыль. Но меня каким-то чудом разыскал этот весьма не глупый одиннадцатилетний ребенок. Разыскал и пришел добиваться ответа с полным чувством собственного права на любой упрек.

Н-да. Ситуация. Для учителя физкультуры в школе для детей с неординарными способностями…

Ел мальчик жадно. Вначале пытался голод скрыть, лениво ковырял яичницу вилкой, изображая, что подчиняется только под давлением. Но когда надкусил первую сардельку, притворяться уже не смог. Стал кусать с такой ненасытностью, что не осталось никаких сомнений: ел ребенок в лучшем случае сегодня утром.

Бедняга.

Представить жутко: один, голодный, на пыльной жаркой улице, вчера какой-то гад убил любимую тетю… Бр-р-р…

Дабы не смущать своего маленького гостя, занялась делом. Переоделась в спортивный костюм, сходила к тумбе за сигаретой, включила вытяжку и, встав пузом к плите, пустилась дымить под короб с вентилятором.

Сама себе я с сигаретой казалась старше.

Хотя курила крайне редко, за компанию и только выпив, занятие это не любила. Но сегодня окружила себя дымом, как завесой, стараясь показать мальчишке – я взрослая, я все могу, а ты ребенок.

Ты ешь сардельки и пей молоко, а я, если захочу, позволю себе виски. Я – взрослая. Кукла Барби с сигаретой, а не с Кеном и крошечной собачкой в розовом автомобиле.

– Чай будешь? – спросила, убирая тарелки со стола. Мальчишка помотал головой, но я включила электрический чайник. – Как тебя зовут?

– Антон, – глядя вниз, на стол, ответил гость.

– Сколько тебе лет? – спросила, смахивая влажной тряпкой крошки со столешницы.

– Одиннадцать. С половиной.

Я удовлетворенно кивнула, поставила на поднос вазочки с печеньем и конфетами «Цитрон», наполнила две большие чашки чаем и предложила:

– Пойдем в гостиную. Сядем и поговорим.

Я чувствовала себя опытной Бабой-ягой, сытно накормившей крошку Ванечку.

Баньку я ему не предлагаю. Но и зажаривать не буду.

Я только поставила на низкий столик поднос, усадила гостя на диван и сама села в кресло напротив.

– Так, Антон, давай рассказывай все по порядку.

Мальчик, сидевший во взрослой позе кучера, вскинул голову:

– А что рассказывать-то? Он ее убил…

– Так. Подожди, – перебила я, – как он ее убил? Где? Когда? Если хочешь, чтобы я тебе помогла, рассказывай все с самого начала. Как звали твою тетю?

– Лиза, – буркнул мальчик. – Тетя Лиза.

– Где и как произошло убийство? И почему ты обвиняешь в этом Анатолия Андреевича?

– А кого еще?! – вскинулся Антон.

– Ты это видел?

– Нет, – насупился мальчик. – Но я знаю! Это он!

– Откуда ты знаешь? – терпеливо продолжала я. За время, пока Антоша ужинал, я немного охолонула и уже не собиралась рваться в бой, не выяснив причин для объявления военных действий.

Что, если мальчик ошибается? Что, если я пойду на поводу эмоций маленького мальчика и совершу какую-нибудь глупость? Обвинения в убийстве штука серьезная, торопиться с выводами не надо…

– Если ты не видел, то почему уверен, что именно Анатолий Андреевич виновен в гибели твоей тети?

– Она к нему пошла!

– Куда?

Мальчик не ответил и отвел взгляд.

– Куда, Антон, пошла твоя тетя? – мягко повторила я.

– Он ей позвонил, – разглядывая угол, сказал ребенок и снова вскинулся: – Я знаю, это он звонил!

Так, судя по всему и по этому выкрику в особенности, достоверно племянник ничего не знал. Он криком пытался убедить в правоте обвинений не только меня, но, пожалуй, и себя.

По детским лицам правду легко читать.

– Антон, тетя тебе сказала – звонил Анатолий Андреевич Коновалов?

– Нет, – разозленно помотал головой мальчишка и стиснул зубы, глядя на меня исподлобья.

– Ты брал трубку телефона, слышал его голос, видел его?

– Нет! Нет! Нет! – взвинчивая себя, прокричал мальчик. – Но я знаю! Это был он! Тетка с ним разговаривала по телефону… Я понял, я понял – это он!

– Откуда ты понял? Почему? Она называла его по имени?

– Нет, – как-то сдулся мой крикун, но продолжил стоять на своем: – Это был он. У Лизы голос всегда меняется, когда она с ним разговаривает. Только с ним! Я знаю. С ним, и ни с кем другим!

– Хорошо. Допустим, твоей тете позвонил Анатолий Андреевич Коновалов. Что было дальше?

– Она вышла. Сказала мне собираться и велела ждать ее уже в одежде. Мы на электричку торопились.

– Понятно. Тетя вышла из дома и пошла – куда?

– Не знаю, – буркнул мальчик и повесил голову. – Я в окно не смотрел. Она ушла. А я ждал, ждал… Потом во двор спустился, смотрю, а у гаражей народ толпится, – мальчик говорил все тише и тише, – и тетя Лиза лежит… Ее машина сбила… Насмерть.

Возле гаражей во дворе дома? Насмерть? Верится с трудом. Для того чтобы человек погиб, нужна приличная скорость.

– Антон, а как получилось, что тетю сбила машина не на проезжей части, а во дворе? У вас под окнами автотрек?

Мальчик печально покачал головой:

– Нет, какой автотрек. Большой гаражный ко оператив, а к нему дорога. Длинная. С одной стороны гаражные задники, с другой – кусты.

Понятно, разогнаться можно.

– И почему твоя тетя оказалась на этой дороге?

– А вот потому! Он всегда к ней туда приезжает, если мы дома!

– Мы – это кто?

– Я или мамка!

– Ты живешь с тетей и мамой?

– Нет, – буркнул мальчик. – Я живу с мамой в Ярославле, в Москву мы к тетке приезжали.

– Понятно. Ты приехал на каникулы. А где твоя мама? В Ярославле?

– Да не на каникулы я приехал! – с мольбой в голосе, видимо устав от бесконечных вопросов еще в милиции, воскликнул Антон. – Я на сборы приехал! В ЦСКА!

Я подняла брови:

– Ты спортсмен?

Вот почему в мальчике я увидела нечто знакомое. Детей-спортсменов я узнаю сразу.

– Да, хоккеист!

– Ого. И тебя пригласили в ЦСКА? – тоном «надо же, как повезло» высказалась я, пытаясь напомнить ребенку, что в его жизни много чего хорошего.

– В ЦСКА, – фыркнул Антон. – Понимала бы чего… Я праворукий центр из Ярославля. Форвард первого звена. Если б не мамкина операция, только бы они тут меня и видели!

– Подожди, подожди, – проговорила я. – В мои времена приглашение в московские клубы много значило.

– Вспомнила, – усмехнулся центрфорвард. – Когда это было? При царе Горохе? У нас, – с гордостью заявил мальчишка, – лучшая хоккейная школа в стране. Если б не мамкина операция, фиг бы я в вашу Москву приехал.

Спорить с куликом, поющим о своем болоте, я не стала. Спросила сердобольно:

– А что, операция тяжелая?

– Угу, – потупился маленький хоккеист, – в Ярославле таких не делают. Только здесь в кардиоцентре, и то очередь… Мамка пока в Ярославле, дома, вызова дожидается…

Бедный, бедный, бедный. Мальчики, у которых болеют мамы, рано взрослеют и рано начинают чувствовать ответственность за все. О папе Антон даже не упомянул, а я не отважилась спрашивать. И так ясно – мама и Антон, Антон и мама. И называет он ее «мамкой» не с грубостью, а со щемящей душу, немного вызывающей нежностью. Как рано выросший ребенок.

– Пей, Антоша, чай, а то совсем остынет.

Мальчик послушно взял чашку, отхлебнул и, покосившись на окно, где виднелась коноваловская крыша, сказал:

– Он как… тебя заставил?

Похоже, маленький гость проникся ко мне доверием.

– Нет, Антон, не заставлял. Я сама дура.

– Не знала, что он… Что он…

– Да, Антон, о том, что он убийца, конечно, не знала. Могла догадаться, но…

– Вы спите вместе? Ого. Какая недетская прозорливость. Но не тот случай.

– Нет, мы только соседи.

– Тогда почему?! – поставив чашку на стол, спросил Антон. – Почему ты обманула милиционеров?!

Во-первых, могла бы сказать я, он разбил машину, денег на починку которой у меня нет. (Скорее всего, Анатолий Андреевич пытался повторным столкновением скрыть следы первой аварии, когда погибла тетя Лиза.)

А во-вторых, я жадная. Но этого говорить не стоит. Зачем лишать ребенка иллюзий.

– Он пришел ко мне с милицией, я растерялась… Ну и сказала, как он все подстроил… В общем, прости, Антон. Так получилось.

– Но теперь ты пойдешь со мной в милицию?! Расскажешь все, как было!

– Пойду, – ни секунды не сомневаясь, кивнула я. Какие могут быть сомнения, когда рядом, с совсем больными глазами, страдает маленький человек. Честный, открытый, совершенно не испорченный мальчик… Как я когда-то… – Но только не сегодня. Сейчас вечер, рабочий день и у милиционеров закончен. Но завтра, завтра мы пойдем вместе. Обещаю.

– Нет, сегодня! У меня телефон лейтенанта Сережи есть! Он мне про тебя рассказал и что ты дала Коновалову это… алиби, вот! Но если все получится, то он сразу сюда приедет! Он обещал!

«Получится», значит. Ну и хитрец лейтенант этот. Натравил на меня маленького родственника погибшей, использовал в игре детскую карту… Ну и ловкач. А казался таким милым и незаметным…

– Так, получается, это лейтенант тебя направил, – оттягивая момент принятия решения, про бормотала я. – А капитан…

– Стрельцов на пенсию собрался, – перебил меня мальчик. – Ему все глубоко фиолетово. Последний месяц трубит. – И с надеждой заглянул в глаза: – Так я звоню? А? Сергей приедет, он обещал…

Господи, как же мне не хотелось всем этим заниматься!

Давать показания, краснея, оправдывать прежнее вранье, доставать часы из канистры…

Нет, безусловно, я расскажу всю правду. Но…

– Антон, давай оставим все до завтра.

– Но почему?! – Мальчишка подскочил с дивана. – Чего тянуть?!

– Да потому, что Коновалов мне машину чинит! – не хуже центрфорварда заорала я. – Сам разбил, сам чинит! Понимаешь?! У меня денег на ремонт машины нет!

– Эх ты…

Антон стоял надо мной. Маленький, взъерошенный и обиженный снова. Смотрел сверху вниз и презирал.

Я схватила его за руку и с силой стиснула ладонь:

– Антон, я обещаю, обещаю. Завтра мы пойдем в милицию. Я все расскажу. Все, как было. Но сегодня… Сегодня Коновалов сказал – через два дня машина будет как новенькая! Давай подождем до завтра! Ничего не изменится!

Мальчик вырвал пальцы из моего кулака, отошел к окну и надулся.

Боже, как все запутано! Я могу избавить его от муки ожидания, могу добиться справедливости… Но и сама понимаю – я права! Один день ничего не решает! Завтра к вечеру мне пригонят «рено», и пусть капитан Стрельцов с лейтенантом Сережей арестовывают соседа на здоровье.

Но не сегодня.

Я не могу остаться без машины. Метро до нашего чертова поселка еще не прорыли и вряд ли когда сподобятся. А до автобусной остановки и маршруток полчаса через поле по солнцепеку шлепать… По пыли, без тени, конец июля – жара несусветная.

В гостиной, нарастая, зазвучала музыка – резкий бой электронных тамтамов. Антон бросился к своему рюкзачку, выдрал из бокового кармана сотовый телефон и крикнул:

– Да, тетя Маша! Слушаю! – И замолчал. На долго.

Я сидела в кресле, смотрела на мальчика и покусывала губы. Казалось, что, слушая телефонного собеседника, Антон даже дышать перестал. Его лицо посерело, и стало заметно, что умылся он плохо: от висков на щеки тянулись полоски-подтеки засохшего пота и пыли, шея под ушами пестрела пятнами…

– Да, тетя Маша, – проговорил он наконец. —

Да, у меня все в порядке. Я на сборах. Не волнуйся… До свидания, я позвоню.

Нажав на кнопочку отбоя, Антон машинально и слепо сунул телефон в карман штанов, сел на диван, примяв ремни рюкзака, и даже не заметил этого.

– У тебя что-то случилось, Антон? – тихо спросила я.

Мальчик помотал головой, и я не поняла – отрицательно или утвердительно. Маленький хоккеист сидел на краешке дивана и незряче смотрел в окно, занавешенное прозрачным тюлем.

– Кто-то заболел? – продолжала допытываться я.

Антон снова едва заметно потряс головой. Его загорелые, не слишком чистые пальцы теребили, отщипывали заусенец возле большого пальца, мальчик впал в оцепенение, он напряженно-напряженно о чем-то думал.

– Ладно, Антон, – вздохнула я, показывая, что сдаюсь. – Звони своему лейтенанту, пусть едет.

Похоже, благородство обернется мне боком, но смотреть и дальше на эти мучения сил нет.

Антон никак не отреагировал на предложение. Даже бровью не дернул. И только пальцы продолжали отрывать кусочек кожи у ногтя.

– Эй! – чуть громче позвала я. – Хватит памятник изображать.

Встала, подошла к Антону и села перед ним на корточки:

– Давай говори, что случилось.

Ребенок молчал. Смотрел мимо меня в окно, и этот взгляд – неживой, сугубо внутренний – начинал пугать.

Антона следует растормошить, поняла внезапно. Выбить из этого состояния.

Я встала прямо и, сказав «у меня есть кое-что для тебя», отправилась в гараж. (Может быть, когда я оставлю его одного, он хотя бы расплачется и перестанет смотреть так жутко?!) Достала из тайника-канистры мешок с часами, принесла их в гостиную и, поставив перед гостем на стеклянный столик, произнесла:

– Вот. Это часы с отпечатками пальцев Конова лова. Он оставил их, когда переводил стрелки на двадцать минут назад и обратно. Я это заметила, так что, когда предъявим часики твоему лейтенанту, никаких сомнений уже не окажется. Сцапают мерзавца. Понял? – Я нагнулась и заглянула мальчику в глаза.

Там не было жизни. И даже мысли не проскальзывали.

– Так, ладно. – Я разогнулась. – Не хочешь сам звонить, позвоню я. – И пошла к тумбочке возле входной двери, где лежал клочок бумаги, исписанный капитаном Стрельцовым. – Мне все равно позвонить велели…

– Нет! – крикнул мне в спину Антон. – Нет, не надо, не звони!

Я резко повернулась.

Широко распахнутыми глазами Антон смотрел на меня секунд пять-шесть, потом скривил лицо, зажмурился и из-под крепко стиснутых ресниц внезапно полились слезы. Обильные и крупные. Они стекали по щекам, капали на грудь, но мальчик не пытался ни скрыть их, ни утереть. Сидел стиснув губы и веки и, задерживая дыхание, беззвучно плакал.

Я подскочила к ребенку, потрясла за плечо и, впихнув силком сквозь сжатые пальцы чашку с остывшим чаем, заставила сделать глоток:

– Пей, Антоша, пей. Надо успокоиться и пере стать реветь.

Глоток за глотком, проталкивая воду через сопротивляющееся горло и захлебываясь, мальчик выпил все до дна. Я перехватила чашку, вернула ее на стол и, сев рядом, обняла за плечи маленького гостя.

– Ну, ну, успокойся. Скажи, что случилось?

– Он… они… – всхлипнул мальчик. – Они к мамке приходили…

– Кто – они, Антоша? Кто? – потряхивая парнишку, я не столько утешала, сколько взбадривала.

– Они… они… Я не знаю! Они пришли, сказали: отдай диск с информацией и письмо! Отдай! А мамка ничего не знала! Ей плохо стало! Ее в больницу увезли! – Мальчик почти кричал, и злая растерянность высушивала слезы. – Я убью их! Я их всех, гадов, убью!

Конечно. Что еще может пообещать плачущий ребенок каким-то далеким виртуальным врагам? Только убить их всех.

Я не нашла ничего лучшего, как только вставить:

– А давай убьем их вместе?

Серьезно так сказала, убедительно.

Антон оторопело посмотрел на меня и хлюпнул носом.

Не исключено, что я нашла единственно правильные слова, заставила его задуматься – ты, Саша, смеешься надо мной или бредишь? – и хоть на время вынырнуть из слез и причитаний.

– Ты кока-колу будешь? – спросила так же серьезно.

– Что? – моргнул пацанчик.

– Я говорю: ты кока-колу будешь? У меня пара баночек в холодильнике завалялась…

– Буду, – растерянно кивнул Антон.

– Ну вот и ладушки, – проговорила я, вставая. —

Сейчас холодной водички выпьешь, совсем успокоишься и расскажешь мне все по порядку.

Маленький взрослый мужичок тянул ледяную воду через толстую соломинку, морщился – от холода ломило зубы и скулы – и выглядел на самом деле взрослым и сосредоточенным.

Я в тот момент говорила:

– Давай, Антон, поступим так. Ты мне расскажешь в деталях, кто и почему приходил к твоей маме. Что требовал отдать. Начнем с того – принадлежала ли эта вещь твоей тете Лизе?

– Да, – кивнул мальчик.

– Тетя Лиза взяла то, прости, что ей не принадлежало?

– Нет-нет, – суматошно замотал вихрами Антон. – Тут другое. Лиза чужих вещей никогда не брала!

– Тогда – что? Это как-то связано с ее гибелью?

Я не знала, что может быть известно одиннадцатилетнему ребенку о гибели родственницы, и тянула правду из него клещами. Подстегивала наводящими вопросами, себе казалась золотником, вычерпывающим из ямы дерьмо и совсем не рассчитывающим найти на дне золотую монетку.

Но оказалось, я зря переживала. Рано повзрослевший мальчик был способен удивить не то что ассенизатора, но даже многоопытного милиционера. Слушая Антона, я начинала понимать, почему лейтенант Сережа отправил мальчика добиваться правды. Мышление у хоккеистика было совершенно не детским. А взгляд и слух острыми, все подмечающими.

Поставив опустевшую банку на стол, Антон начал рассказ:

– У Лизы был друг Вадим. Точнее, не друг, а так… работали вместе. И вот он пропал…

Слово за словом, вопрос за вопросом передо мной вырастала чужая жизнь. Жизнь девушки Лизы, влюбившейся в женатого мужчину Анатолия Андреевича. Они встречались на работе – Елизавета работала главбухом в центральном офисе Коновалова – вечерами, два раза в неделю, он приезжал к ней домой.

Замуж Лиза так и не вышла. Связь длилась восемь лет.

А примерно полтора месяца назад Коновалов уволил любовницу с работы. И на ее место поставил другого бухгалтера, Вадима Суходольского. Парня молодого, амбициозного, но к Елизавете относящегося с пиететом.

И вот однажды вечером, было это дней десять назад, Вадим пришел к бывшей начальнице домой. Принес какой-то диск и сказал: «Крутит что-то уважаемый Анатолий Андреевич. Переживаю я, как бы он меня крайним не сделал. Возьмите, Елизавета, диск и, если со мной что-либо случится, отнесите в милицию».

– А откуда ты все это знаешь? – перебила я в этом месте Антона.

– У нас стены тонкие. А тетка рассказывала все это мамке по телефону. Ну я и… услышал… Тетя Лиза еще потом, когда Вадик пропал, мамке снова звонила и говорила: значит, любит, мерзавец, если меня подставлять не захотел, заранее уволил. Вот.

Бог мой, и чего только не услышат детские уши?!

Мы думаем, они еще малыши, говорим иносказательно, намеками, а детки ловят на лету каждую букву. И нюансы с любовными переживаниями, и намеки на финансовые махинации. Послушать Антошу – так все предельно ясно: шеф закрутил роман с бухгалтершей, потом, перед тем как проворачивать какую-то аферу, уволил ее, чтобы не подставлять когда-то близкого человека.

Кое-что я додумала сама, кое-что поняла из намеков Антона, но ситуация в целом выглядела очень некрасиво. Пропавший бухгалтер Вадик не зря учуял запах жареного и принес Лизе диск с рабочей информацией. Буквально через день он перестал отвечать на телефонные звонки. Как в воду канул.

И Лиза – обиженная брошенная любовница – не придумала ничего лучшего, как встретиться с неверным возлюбленным и высказать ему все в глаза. Можно сказать, плюнуть в них. И только после этого идти куда-то с дискетой.

Глупо, правда? Дразнить тигра украденным куском мяса…

Но кто нас женщин поймет.

Может быть, Лиза надеялась выторговать примирение. Может быть, хотела воочию и вдоволь насладиться унижением оставившего ее мужчины.

Я не знаю, какой она была – импульсивной и темпераментной или скрытной и мстительной. Антон воспринимал ее глазами ребенка: снизу вверх.

А в этом ракурсе мы все красивые и добрые, большие и могучие, всезнающие и мудрые.

И что там произошло между двумя бывшими любовниками, теперь знает только Анатолий Андреевич. Возможно, Лиза пригрозила отправить куда-то информацию и намекнула, что сопроводительное письмо и дубликат диска хранятся у надежного человека.

Но, судя по всему, надавила она на бывшего любовника слишком жестко.

И тот рискнул. Он много лет встречался с Елизаветой, скорее всего, знал всех ее надежных людей и отважился на убийство.

А может быть, случай удобный подвернулся – пустынная прямая дорога и ни одного свидетеля поблизости – или Лиза повела себя так, что выдала некие свои намерения…

Не знаю. По словам Антона, достоверно выходило только одно: на свидание с Коноваловым Лиза отправилась с сумкой. И эту сумку позже не нашли возле ее тела.

И получается так, что мой сосед сбил женщину и успел забрать сумку с собой. Может быть, Лиза показала ему диск? А он решил, что, говоря о дубликате и каком-то письме, она блефует?

Но как бы там ни было, в историю Антона я теперь верила абсолютно. Об этом говорили и все последующие поступки Анатолия Андреевича, и визит к маме мальчика каких-то «гадов». Из чего следовало, что дубликат диска и письмо продолжают искать. Поверил Коновалов угрозам бывшей любовницы, не поверил, но береженого, как говорится, и Бог бережет.

– Еще они сказали, чтобы мамка в милицию не совалась, – зябко поводя плечами, продолжал Антон, – вернула диск, отдала письмо и сидела тихо.

– А этот диск у твоей мамы есть?

– Откуда, – отмахнулся Антон. – Тетка ей звонила только чтобы про… про то, что гад ее из жалости уволил, рассказать! Сказала: любит, наверное…

Наивная. Наивная, обиженная и все еще влюбленная дурочка. Как и все мы, когда влюбляемся.

– И что ты собираешься делать? – тихо, с жалостью спросила я мальчика. – Может быть, все же… в милицию пойдем, а?