- -
- 100%
- +
Лика
Неделя тянулась мучительно долго.
Сначала мне казалось, что до среды еще целая вечность. Потом дни вдруг начали слипаться между собой. Школа, уроки, домашка, мамины замечания, сообщения от Киры — все превратилось в какой-то бесконечный фон.
Но каждый вечер я засыпала с одной и той же мыслью:
«Еще пять дней».
«Еще четыре».
«Еще три».
И вот наконец наступила среда.
На удивление, я проснулась с прекрасным настроением, будто предчувствовала грандиозные перемены впереди.
Выпрыгнув из кровати, я побежала собираться в школу. Нырнула в свои привычные толстовку с джинсами, машинально уложила без того идеально прямые волосы и пошла завтракать.
На кухне меня встретил густой запах кофе. Мама еще пила его, не успев уйти на работу.
Когда я увидела ее, щеки обожгло жаром. Я надеялась, что она и сегодня уйдет пораньше.
— Доброе утро, мам — я попыталась улыбнуться как можно беззаботнее.
— Ты уже проснулась? А я собиралась тебя будить через 15 минут, — она одарила меня нежной улыбкой. — Может приготовить для тебя завтрак? А ты пока переоденешься к школе?
— Спасибо, я что-нибудь приготовлю сама. И я уже переоделась — хмыкнула я.
— А-а-а, да? — Мама театрально закатила глаза. — Все время забываю, что в таком виде можно выходить в свет.
— Как дела в школе? — Ее голос стал строже.
— Да как обычно, - я едва не добавила «все бесят», но вовремя прикусила язык.
— А почему ты прогуляла уроки на той неделе?
Я открыла рот, чтобы соврать, но она меня опередила:
— Лика, мне звонили из школы. Тебя не было полдня. Я соврала, что тебе стало дурно, но почему мне пришлось это делать? Краснеть из-за тебя? — Ее возмущение набирало обороты.
— Мне правда стало плохо, и я ушла. — Соврала я, не моргнув глазом. — Наверное, из-за рогаликов школьных. — Добавила для правдоподобности.
— Господи, один холестерин! Лика, прекрати питаться этой дрянью! — мама поморщилась.
— Я буду стараться, — с ухмылкой съязвила я.
Она взглянула на часы, и заторопилась.
— Ох, черт, опаздываю! До вечера! И, Лика, завязывай с этим всем. — Она пригрозила мне пальцем уже на пороге.
Забавно, но именно такую реакцию я и ждала. Удивилась сама себе, как дерзко я с ней говорила. А про рогалик добавила ей назло. Знала же, что она моментом забудет о пропуске занятий. Я улыбалась. Это было впервые — обычно меня это злило до слез.
Покончив с завтраком, я вышла на встречу к Кире. Мы договаривались с ней встретиться перед школой.
Дверь подъезда хлопнула и меня окатило теплым весенним ветром. За эту неделю весна будто окончательно вступила в свои права. Деревья покрылись свежей светло-зеленой листвой, а в воздухе все чаще чувствовался запах нагретой солнцем земли.
Я шла по тропинке и думала лишь о том, что сегодня тот самый день. Вечером я впервые пойду к психологу, и моя жизнь изменится. От этой мысли внутри одновременно становилось страшно и хорошо.
Из размышлений меня вырвало чье-то уверенное прикосновение сзади. Я резко обернулась.
— Фух, Кира! Ты че так пугаешь? Я чуть не обделалась!
— Упс, в следующий раз возьму для тебя сменное нижнее белье, — засмеялась она.
— Ну и шуточки! — я толкнула ее в плечо. — Идем уже.
Мы пошли рядом.
Несколько секунд я молчала, а потом все-таки не выдержала:
— Не верится, что уже сегодня.
— Что сегодня?
— Ну... консультация.
Кира тяжело вздохнула. Я сразу поняла, что зря начала этот разговор.
— Лика.
— Что?
— Ты всю неделю только об этом и говоришь.
— Потому что я волнуюсь.
— А я считаю, что ты слишком много на это надеешься.
Я нахмурилась.
— Почему?
— Потому что это просто разговор.
— Но вдруг поможет?
Кира резко остановилась.
— Поможет? — она издала короткий, раздраженный смешок и закатила глаза так демонстративно, что это было почти физически больно. — Лика, очнись! Что поможет? Болтовня? Нужны действия! Реальные действия! — она рубила воздух ладонью в такт словам. — А не эти... посиделки на диванчике!
Она замолчала так же резко, как и начала. Мы пошли дальше, но теперь между нами повисла тишина, которая давила на виски. Я не решалась ее нарушить. Мы просто шли рядом: я — вялая и растерянная, и она — напряженная, как сжатая пружина. Ее слова эхом отдавались в моей голове. «Нужны действия...» Но какие? Я не могла понять ее логику. Она же сама предложила пойти к психологу! А теперь смотрит на меня как на наивную дурочку.
Эта мысль кольнула обидой, но я тут же ее отогнала. Нет, Кира не может быть неправой. Она просто... переживает. Да, точно. Она боится за меня. Боится, что я сломаюсь прямо там, на сеансе, и станет только хуже. Это не жестокость, это забота. Просто она... не умеет ее по-другому показывать.
Я судорожно вздохнула. Я должна верить. Должна верить, что этот визит к психологу — правильный шаг. Потому что, если я перестану в это верить, у меня ничего не останется.
В школе я старалась держаться от всех подальше. На переменах я пряталась в дальнем углу у окна, вжавшись в подоконник, лишь бы не попадаться на глаза. Мне не хотелось давать Кире лишний повод для беспокойства. На уроках я отвечала только тогда, когда меня спрашивали напрямую, и мой голос звучал глухо, словно из-под земли.
Все мои мысли были о вечере. Живот скручивало тугим, горячим узлом, а ладони потели так сильно, что я украдкой вытирала их о джинсы. Я гипнотизировала взглядом часы на стене — минутная стрелка будто прилипла к циферблату и отказывалась двигаться. Скорее бы шесть... Я войду в тот кабинет — и моя жизнь изменится. Только как? Что я скажу? С чего начать? А все ли нужно говорить? И именно в таком состоянии, на перемене перед последним уроком, мне прямо в лоб прилетела мокрая пожеванная бумажка.
— Так нечестно, Макс! В такую огромную мишень даже слепой бы попал! — Гена с Максом заливались смехом.
Я стиснула зубы и заставила себя не реагировать. Как вдруг я увидела Киру. Она шла по коридору с такой скоростью, что люди расступались перед ней. Она сжала кулаки так крепко, что побелели костяшки. Я поняла: она сейчас натворит дел из-за меня. Я бросилась ей наперерез и схватила за руку.
На секунду мне показалось, что за ее злостью скрывается страх. Будто она боялась не за себя, а за меня.
— Кир, не надо!
Она дернулась было вперед, но остановилась.
— Нельзя позволять им это делать! Надо дать отпор!
— Это ничего не изменит. Станет только хуже.
Кира фыркнула и с силой ударила кулаком по подоконнику рядом. Я вздрогнула.
— Черт... — прошипела она сквозь зубы, не глядя на меня. Ее плечи все еще были напряжены, но она больше не рвалась в бой.
Мне было стыдно. Стыдно за то, что из-за меня она сорвалась. Это было невыносимо.
— Спасибо, — тихо сказала я.
Она лишь дернула плечом, все еще не поворачиваясь. — Идем уже. А то опоздаем.
Прозвенел звонок. Гул в коридоре стих, сменившись шарканьем ног и хлопаньем дверей. На уроке я сидела за партой, уставившись в учебник. Я не читала ни строчки. В голове стучала одна мысль: «Вечером. В шесть часов. Все изменится».
Сердце билось о ребра так громко, что я боялась, его стук услышит весь класс. Ладони снова стали влажными, и я украдкой вытерла их о джинсы. Голос учительницы, что-то объяснявшей у доски, доносился до меня будто сквозь толстый слой ваты.
Прозвенел звонок с последнего урока. Я вздрогнула от резкого звука. Подскочив с места, я быстро кидала вещи в рюкзак, стараясь не встречаться взглядом с Кирой
— Ты идешь? — ее голос был тихим.
— Нет... то есть да... но мне нужно подготовиться дома к вечеру. Иди без меня, — выпалила я на одном дыхании.
Кира округлила глаза от растерянности.
— Ладно... Удачи тебе там вечером.
Я вцепилась в лямку рюкзака и вышла из класса, оставив ее одну за партой.
Мне хотелось побыть одной, собраться с мыслями. Я сжала и разжала кулаки, пытаясь унять дрожь. Что я скажу? С чего вообще начинают такой разговор? «Здравствуйте, меня все достают» или может «Добрый день, я жирная и меня все ненавидят», а может «Моя мать хочет зашить мне рот»? От этой мысли к горлу подкатил ком.
Я шла по школьному двору к воротам, когда мой взгляд зацепился за знакомую фигуру. Там, у выхода на парковку для учителей, стоял Ваня. Такой красивый... Его безупречная улыбка могла бы растопить даже самое ледяное сердце. Он был высокий, темноволосый, с пронзительными зелеными глазами и спортивной фигурой... От одного взгляда на него хотелось утонуть в его объятиях. Но там была она — Соня. Ее рука по-хозяйски лежала на его локте. Я понимала: просто так мимо мне пройти не дадут.
Внезапно сзади раздался ровный голос Киры:
— Опять смотришь на этого придурка?
Я вздрогнула от неожиданности.
— Да я не… я не… просто они там стоят...
Кира фыркнула:
— Они не тронут тебя. Идем.
Мы пошли прямо на них. Казалось, от Киры во все стороны разлетались искры ее злости. Соня хотела что-то сказать, открыла рот... но встретившись взглядом с Кирой, передумала и просто отступила в сторону вместе с Ваней. Мы просто прошли мимо. Чего, я была уверена, не случилось бы, будь я одна.
— Спасибо...
— Перестань, Лика! Мы ведь подруги! — тепло улыбнулась она.
— Ладно... Теперь ты в безопасности! Иди домой, а у меня еще есть кое-какие дела.
Мы попрощались у перекрестка.
Я бежала домой с такой скоростью, что ветер свистел в ушах. Меня продолжало трясти от волнения так сильно, что я чуть не споткнулась о бордюр дважды.
Оказавшись дома и закрыв за собой дверь своей комнаты, я немного выдохнула. Надо было собраться с мыслями. Желудок сводило не только от волнения, но и от голода. Я вспомнила про пакет чипсов, который прятала в нижнем ящике стола. Мама бы устроила скандал, если бы нашла его.
Я быстро достала пакет и, даже не садясь, начала запихивать чипсы в рот, почти не чувствуя вкуса. И тут мой взгляд упал на стол. Блокнот. Ручка. На случай, если психолог попросит что-то записать.
Схватив их, я пошла к Елизавете Александровне в офис.
Высокое здание из стекла и бетона нависало надо мной неприступной крепостью. Я вошла внутрь, и длинный коридор с ярким светом пахнул на меня запахом крепкого, свежесваренного кофе. Этот аромат казался здесь неуместным — слишком теплым для этих холодных стен.
Строгий голос охранника заставил вздрогнуть:
— Вам куда?
— Я записана на прием к Елизавете Александровне.
Он даже не поднял глаз от монитора:
— Пройдете прямо по коридору и повернете направо. Там будет лифт. Вам на седьмой этаж, кабинет 709. Ступайте.
Меня окатило новой волной страха. Желание развернуться и бежать без оглядки скрутило внутренности в тугой узел, но отступать было уже поздно.
И вот он — 709 кабинет. Вокруг смертельная тишина. Лишь оглушительный стук моего сердца нарушает ее.
«Ну все, Лика. Хватит трусить», — сказала я сама себе дрожащим голосом и постучала в дверь, перед тем как войти.
Войдите, — раздалось из-за нее глухо.
Я толкнула тяжелую дверь и вошла внутрь. Кабинет был светлым, в кремовых оттенках, таких, что не цепляют глаз, не раздражают его. На всю стену — панорамные окна, но свет приглушали тяжелые шторы. Посреди комнаты стоял массивный стол темного дерева, а в дальнем углу, у окна, я заметила то, на что не обратила внимания сразу: мягкий диван и стеклянный столик. На нем уже стоял чайник, от которого шел легкий пар, и две изящные фарфоровые чашки.
За столом сидела мама Киры. Я узнала ее по фотографиям из соцсетей: та же мягкая улыбка, тот же внимательный взгляд. Она не была похожа на строгого доктора, скорее на добрую фею из сказки.
— Здравствуй, Анжелика, — мягко, как пуховая подушка, отозвалась она. Голос обволакивал, убаюкивал тревогу. — Присаживайся на диван.
Она грациозно поднялась и прошла к столику. Я неловко опустилась на край дивана, вжавшись спиной в подушки, будто пытаясь стать невидимой. Елизавета Александровна села рядом, аккуратно расправив складки на брюках.
— Не откажешься выпить со мной чашечку чая?
— Нет... То есть не откажусь. — Ответила я, и предательская дрожь в голосе выдала мою панику.
Она разлила чай по чашкам. Аромат мяты и чего-то сладкого медленно растекался по комнате.
— Мы сегодня просто знакомимся, Лика, — мягко сказала Елизавета Александровна, разливая чай по чашкам. — Никаких правильных ответов от тебя не требуется. Ты можешь говорить все, что думаешь. Даже если тебе кажется, что это глупо.
Я кивнула, обхватив горячую чашку ладонями, которая обжигала мои ледяные руки.
— И еще одно. Все, что ты скажешь здесь, не заставит меня хуже о тебе думать. Ни одна твоя мысль. Договорились?
Я замерла. Именно эти слова немного успокоили.
— Договорились.
— Тогда расскажи мне о себе.
Я сразу напряглась, уставившись в янтарную жидкость тихо промямлила:
— Не знаю... Я обычная.
— Это очень удобный ответ, — слегка улыбнулась она. — А если чуть подробнее?
Я пожала плечами.
— Я толстая.
— Это первое, что приходит тебе в голову, когда ты думаешь о себе?
— Да.
— Еще?
— Неуклюжая.
Она кивнула.
— Еще?
— Странная.
— Еще?
Я растерялась.
— Все.
На секунду мне показалось, что я сказала что-то не то. Но Елизавета Александровна лишь задумчиво кивнула.
— Интересно.
— Что?
Елизавета Александровна чуть склонила голову набок.
— Ты описала свою внешность и недостатки. Но почти ничего не сказала о себе.
Я нахмурилась.
— А это не одно и то же?
— Нет.
Она сделала небольшой глоток чая.
— Что ты любишь?
Я пожала плечами, не отрывая взгляда от чая.
— Не знаю.
— Совсем ничего?
— Ну может…сцена. Я всегда хотела выступать на сцене.
Ответ вырвался сам собой.
— Правда?
Я кивнула.
— Да. Но это неважно.
— Почему?
— Потому что... ну, потому что я не подхожу на те роли, которые мне нравятся. Да и кому я нужна? — голос стал тихим, я говорила почти шепотом. Я крепче сжала чашку, уже не чувствуя пальцев от жара. — Всегда найдется кто-то, кто подходит больше. Кем будут восхищаться. Кто будет красивый и стройный…
Я сделала глоток, чтобы скрыть дрожь в губах, но чай показался горьким.
— На их фоне я просто... пустое место. Даже мама отводит взгляд, когда мы вместе. Я вижу, что ей стыдно.
Я наконец посмотрела на нее, в глазах стояли слезы.
— Иногда мне кажется, что, если я исчезну, никто этого даже не заметит. Всем станет только легче дышать.
Она некоторое время молчала. Психолог сделала глоток чая.
— Знаешь, Лика... Давай сыграем в маленькую игру? Я задам вопрос, он может показаться странным, но тебе просто нужно ответить честно.
Я настороженно кивнула.
— Какое пирожное твое самое любимое?
Вопрос застал меня врасплох. Напряжение в плечах слегка ослабло.
— «Три шоколада», — выпалила я раньше, чем успела подумать.
— Почему именно оно?
— Потому что оно идеальное.
— Чем?
И тут меня прорвало.
— Потому что это не просто шоколад! — я даже подалась вперед, забыв про смущение. —Там три разных вкуса! Горький, молочный и белый. Они не смешиваются в кашу, а лежат слоями... Они совсем разные, но вместе вкуснее, чем по отдельности. И текстура классная. И запах. И вообще...
Я замолчала так же внезапно, как и начала, и резко откинулась обратно на спинку дивана, смутившись своей внезапной горячности. Щеки горели огнем. Я украдкой взглянула на психолога, боясь увидеть насмешку. Но Елизавета Александровна выглядела довольной.
— А что, если я скажу тебе... что это пирожное просто отвратительное? Как вообще можно сочетать эти три шоколада? Это же химическая атака на рецепторы!
Я даже выпрямилась.
— Ну нет.
— Почему?
Я вспыхнула гневом. Чашка в моих руках предательски звякнула о блюдце.
— Потому что оно вкусное!
— Для тебя?
— Да.
— А если мне не нравится?
— Ну и что? Вы просто не понимаете! Это пирожное невероятно вкусное! Просто вам, видимо, нравится что-то другое! Но вы не можете так говорить о нем! Это ваше личное мнение, и все!
Она кивнула, словно подтверждая, что именно это и есть правильный ответ. Ее взгляд оставался мягким, но внимательным:
— И правда. — Она аккуратно поставила чашку на стол. — То есть получается: — Мое мнение не делает это пирожное плохим?
— Конечно нет.
Она улыбнулась.
— Хорошо.
Я не понимала, к чему она ведет.
— Лика, а почему с собой ты поступаешь иначе?
Я замерла.
— В смысле?
— Когда речь идет о любимом пирожном, ты точно знаешь, что тебе нравится. И спокойно защищаешь свое мнение.
Она слегка наклонилась ко мне.
— Но стоит кому-то сказать, что ты недостаточно красивая, недостаточно стройная или недостаточно хорошая — ты сразу соглашаешься.
Я опустила взгляд.
— Потому что это правда.
— Кто это решил? Твоя мама? Одноклассники?
Я молчала, глядя в пол.
— Лика, мне кажется, ты очень давно смотришь на себя чужими глазами. Настолько давно, что почти перестала слышать собственный голос.
В груди неприятно кольнуло. Потому что я вдруг поняла: возможно, она права.
— А как его услышать?
Вопрос вырвался сам собой.
— Для начала нужно научиться понимать, где заканчиваются другие люди и начинаешься ты.
— А как его услышать?
— Для начала перестать автоматически соглашаться с тем, что говорят другие.
— Но, если они правы?
— Вот видишь? Ты опять спрашиваешь не себя, а их.
Я растерялась.
— Наверное...
Она немного помолчала.
— Ты очень редко задаешь себе вопрос: «А чего хочу я сама?»
Она взяла блокнот и быстро написала несколько слов.
— У меня есть для тебя задание. Маленькое испытание храбрости. Расскажи, есть что то, чего ты боишься сделать, но очень хотелось бы?
Я задумалась.
Странно. На ум сразу пришла розовая помада, купленная несколько месяцев назад. Она до сих пор лежала в ящике стола почти нетронутой.
— Есть одна вещь...накрасить губы..
Елизавета Александровна удивленно подняла брови. Она дописала последнюю строчку, вырвала листок из блокнота и протянула его мне.
— Отлично, тогда пусть будут губы.
Я с недоумением взяла листок. На нем аккуратным почерком было выведено: «Задание №1: Накрасить губы».
Я подняла на нее непонимающий взгляд.
— Просто сделай это. Не для кого-то. Для себя. Чтобы почувствовать границу между тобой и миром.
Слово «граница» зацепило меня.
— Какую границу? — спросила я тихо.
Елизавета Александровна улыбнулась и взяла в руки свою чашку с чаем.
— Представь себе дом. Твой дом — это ты сама. У дома есть стены и крыша. Они защищают от дождя и ветра. Это твои физические границы — твое тело. Никто не имеет права их ломать или входить без спроса.
Она поставила чашку на столик.
— Но у дома есть еще и забор вокруг участка. Это твои эмоциональные границы. — Когда кто-то говорит тебе обидные слова про еду или одежду — даже если этот человек желает тебе добра — он все равно касается территории твоих чувств.
Я слушала ее завороженно, представляя эту картину.
— А когда ты надеваешь свою широкую одежду... Ты пытаешься сделать этот забор невидимым или спрятаться за ним так глубоко, чтобы тебя никто не нашел. Но тогда ты и сама перестаешь видеть свой дом изнутри.
Она наклонилась чуть ближе ко мне, понижая голос до доверительного шепота.
— Губы — это парадная дверь твоего дома. Маленькая деталь фасада. Накрасив их яркой помадой даже для себя самой, ты как будто говоришь миру: «Вот она я». Ты обозначаешь свое присутствие. Ты ставишь табличку: «Частная территория».
Я сжала листок в кулаке еще сильнее, чувствуя, как вспотели ладони.
— То есть... это способ сказать «стоп»?
— Именно так. Это способ сказать: «Мои чувства важны». «Мое мнение имеет значение». «Это мое тело». Это первый шаг к тому, чтобы научиться говорить «нет» тому, что тебе неприятно.
Я посмотрела на яркую помаду в своей голове так, словно видела ее впервые в жизни — не как предмет косметики для красоты по чужим стандартам, а как инструмент защиты.
Это было страшно до дрожи в коленках. Но впервые за долгое время — еще и чуточку интересно.
— Что ж, Лика, думаю, на сегодня мы закончили. Я буду ждать тебя после каникул, — сказала Елизавета Александровна, протягивая мне свою визитную карточку. — Но чтобы наша работа продолжилась, нам нужно будет поговорить с твоей мамой. Ты должна обсудить это с ней.
Сердце заколотилось так громко, что его стук отдавался в ушах. Руки немного тряслись. «Встречи не будет. Мама ни за что не отпустит. Она не поймет, как обычно. А у меня никогда не хватит духу ей возразить... Или хватит?» — раздалось внутри.
— Елизавета Александровна… скажите, а можно мне прийти без разрешения мамы?.. — с робкой надеждой спросила я, ненавидя себя за эту слабость.
Психолог мягко покачала головой.
— О, Лика... Мы были в одной команде против этой беды, а не друг против друга. Без мамы не обойтись. К тому же, я не имею права работать с несовершеннолетними без согласия родителей. Таков закон.
Надежда разбилась вдребезги. Боль от этого разочарования была почти физической. Вот и закончилась терапия, не успев начаться.
— Если ты боишься поговорить с мамой, я могу сделать это сама, — предложила она. — Давай так и поступим?
— Нет-нет! — я внутренне содрогнулась. Сама мысль о том, что мама узнает о визите к психологу от чужого человека, пугала до ужаса. — Не надо... я попробую сама...
— Хорошо. Но если не получится — мой номер у тебя есть. Я обязательно помогу, — тепло улыбнулась она.
— Спасибо. И за сегодняшний прием тоже. Мне кажется, вы мне уже помогли кое-что понять.
— Я рада. Буду ждать тебя в апреле.
— До свидания, Елизавета Александровна.
— До встречи, Лика.
Выйдя из кабинета, я прислонилась спиной к холодной стене коридора. Меня трясло. Это было странное чувство — быть одновременно разбитой и полной какой-то отчаянной решимости. Словно внутри зажгли крошечный, но очень горячий уголек.
Я поняла не все. Но впервые кто-то спросил меня, чего хочу я сама. И впервые мне показалось, что ответ существует.
Но этот жар тут же гасила ледяная волна реальности. Я не вернусь. У меня никогда не хватит смелости сказать маме правду. Мысль о том, чтобы позволить психологу позвонить самой, пугала до тошноты.
Я оттолкнулась от стены и медленно побрела к лестнице. Каждый шаг давался с трудом. По дороге взгляд зацепился за табличку с указателем на туалет. Не знаю зачем, но ноги сами свернули туда.
Внутри было тихо. Только ровно гудела вентиляция да мерцал холодный свет под потолком. Я подошла к зеркалу и замерла. Из отражения на меня смотрела все та же Лика. Те же прямые волосы. Те же широкие плечи. Та же толстовка. Я машинально поморщилась.
«Толстая».
Слово возникло в голове раньше, чем я успела подумать о чем-либо еще. Я вспомнила Елизавету Александровну.
«Ты очень давно смотришь на себя чужими глазами».
Неужели правда? Я еще раз посмотрела на свое отражение. Ладно. Если не толстая, тогда какая? Я нахмурилась.