Развод в 45. Не самое страшное в жизни

6

Сердце сжимается – она не звонила с того самого дня, как я подала на развод. Тогда она встала на сторону Василисы, моей младшей сестры, и с тех пор между нами зияла пропасть. И вот теперь этот звонок.

Я сбрасываю вызов, экран тускнеет, и я пытаюсь сделать вид, что ничего не случилось. Но телефон снова оживает – настойчивый, требовательный. Я не отвечаю. Каждый новый звонок будто молот по вискам.

«Десять месяцев прошло… Василиса должна уже родить. Она носила этого ребёнка, пока я подписывала бумаги о разводе». В груди всё сжимается, дыхание становится тяжёлым. Перед глазами встаёт картина: младшая сестра счастлива, её обнимает мой бывший муж, его ладонь бережно лежит на её животе. А мама рядом, улыбается, поддерживает их, будто другого мира для неё не существует.

А я? Я одна. С пустыми руками, с ноющим телом, с пустотой, от которой невозможно убежать.
Телефон продолжает вибрировать, но я только сжимаю его в ладони сильнее: «Нет. Не возьму. Не хочу слышать их голоса. Не хочу снова быть лишней. Мне противно, что они могут быть счастливы, после того что сделали со мной».

Телефон, наконец, умолкает. Я бросаю его рядом на диван, сжимаю виски пальцами, будто могу выдавить из головы эти навязчивые картинки – Василиса, живот, руки моего бывшего. Но тишина длится недолго: новый звонок. Экран светится – Гусев.

Я выдыхаю резко, злость поднимается с новой силой. После матери у меня нет ни малейшего желания слушать ещё чьи-то наставления. Но я знаю его – не отвяжется, будет звонить, пока не возьму.

– Да, –отрезаю я, даже не здороваясь.

– Лидия Александровна, как вы себя чувствуете? – спокойный, упрямо-спокойный голос.

– Великолепно, – огрызаюсь. – Горы сворачиваю.

– Это значит, что вы дома и отдыхаете, – делает вывод он, будто я школьница под надзором.

Я закатываю глаза, стискиваю зубы. Хотела бы просто сбросить, но понимаю – тогда он поедет сюда.

– Со мной всё в порядке, – произношу ледяным тоном. – Можете не волноваться.

На том конце тишина, и это тянется так долго, что я почти бросаю трубку. Но потом он отвечает спокойно, так, что злость во мне только сильнее вспыхивает:

Телефон в моей руке дрожит от злости; швырнуть его об стену – легче, чем слушать.

– Хорошо. Но я всё равно заеду вечером, – произносит он спокойно, как будто уже решил за меня.

– Зачем? –вырывается у меня. – Я отдыхаю. Я ещё даже с кровати еще не вставала.

Бьюсь глазами по комнате, осматриваюсь: платье не снято, сумка свалена в угол, волосы слиплись –вся я в бессмысленном беспорядке. Правда в том, что я не дошла даже до ванной, не то что до кровати. Но не хочу, чтобы он это знал.

Дыхание садится, и я решаю – врат дальше.

– Я планирую весь день провести в кровати. Вставать только ради доставки. Все указания я четко помню и контролирую свое тело как врач! – говорю я ровно. – И сейчас я планирую продолжить свой сон. Если придёте, вы можете меня только потревожить, разбудить, из-за вас мне придется вставать с кровати.

Пауза на линии – и в ней я ловлю его сомнение, потом привычную сдержанную уверенность:

– Хорошо. Не буду мешать. Позвоню позже.

Он сбрасывает – и во мне взрывается злость: да неужели он весь день собирается мне названивать

Отдохнуть нормально не дают. Все же нахожу в себе силы, подняться и переодеться в просторную, белую хлопчатобумажную ночнушку, приобрела ее специально чтобы ходить в ней после операции и ложусь в кровать и пытаюсь уснуть.

Вновь звонок – мама; ещё один – мама снова; последний раз я терплю и нажимаю кнопку «без звука». Телефон гаснет, тишина. Вот теперь я отдохну нормально!

Лежу, закрыв глаза, пытаюсь притянуть сон, но мысли зигзагообразно скачут: Василиса, мама, Гусев, их спокойные жизни. Ничего не помогает.

Встаю, наполненная злостью! Столько времени ни кому от меня ни чего не нужно было, даже не вспоминали обо мне, какого хрена сейчас все как сцепи сорвались! Иду на кухню, открываю холодильник: пусто, только старая коробка молока с вздувшейся крышкой и резким запахом.
Квартира моя – не дом, а остановка: приходит ночь – я здесь, приходит день – ухожу. Редко бываю, и потому в ней так мало жизни.

Сажусь за стол, смотрю на тёмную поверхность, и внутри тихо скребёт одиночество – не жалость, не требование, а просто пустота, которую я научилась терпеть.

День медленно приходит в норму. Я заказываю еду – простую, но пока даже она не лезет, желудок протестует. Едва проглотив пару кусочков, оставляю тарелку и, наконец, поддаюсь усталости.

Стараюсь забыться в кровати, укрывшись под одеялом, но мысли всё ещё ковыряют старые воспоминания, вытаскивают моменты предательства, пустых обещаний, боли и одиночества.
Постепенно веки становятся тяжелыми, дыхание выравнивается, а мир вокруг растворяется, пока я, наконец, погружаюсь в сон, пустой и странно успокаивающий, тело берет свое, ему нужно время и отдых.

Настойчивый звонок в дверь, прерывает мой сон, бьёт по нервах сильнее, чем боль в груди, заставляя сердце сжиматься от раздражения. Я с усилием встаю, тело протестует, грудь тянет, ноги ватные, а в голове гудит злость: кто осмелился вторгнуться в мой вечер?

Проверяю телефон, время около восьми, сотня пропущенных и я вспоминаю про Гусева. Его смена как раз закончилась. В голове звучат его слова – «заеду вечером» – и внутренне взрываюсь. Я ведь просила, предупреждала, что он меня разбудит и потревожит.

Дверной звонок не замолкает ни на секунду. Он ведь знает в каком я состоянии, зачем так трезвонить?

Я психую окончательно – сейчас открою эту чёртову дверь и выскажу всё, что думаю. Хватит тихонько терпеть, хватит играть в вежливые сцены: он должен подумать прежде, чем делать. Голос уже готов, зубы сжаты; в голове одно: «Как ты смеешь приходить без спроса? Как смеешь решать за меня?»

Открываю дверь, готовясь к привычному спокойному голосу, к привычной заботе, к которому я так не хотела привязываться.

И замираю. На пороге стоит мой бывший муж – Максим. Я застыла на полуслове, рот приоткрыт, мысли мгновенно разлетаются в стороны, тело будто оцепенело. Шок – холодный, острый, сквозит во всём: в сердце, в спине, в руках.

Не могу двинуться, не могу вымолвить ни слова. Словно всё десять месяцев разлуки исчезли в одно мгновение, оставив лишь смесь ужаса, ярости и странного трепета.

– Лидия… – произносит он тихо, сдавленно.

Ловлю себя на том, что дыхание замирает, а разум пытается найти хоть одно нормальное объяснение, почему он здесь.

– Что ты… – начинаю, но голос ломается, и я снова застываю. Шок мешает закончить мысль, мешает отбросить воспоминания, мешает дышать.

Максим стоит в дверях, плечи сгорблены, голова опущена, но я вижу на его лице следы усталости. В его позе есть сдержанная злость направленна на меня, и это ощущается остро, как удар током.

Я наконец нахожу в себе силы, сжимаю кулаки, чтобы остановить дрожь в руках, и выдавливаю слова:

– Что ты тут делаешь, Максим? И… как ты вообще узнал, где я живу?

Он поднимает глаза, коротко встречается с моим взглядом, и в этом мгновении мне кажется, что весь мир сужается до наших двух фигур на пороге. Его губы сжаты, дыхание ровное, но в глазах сверкает что-то резкое, острое.

– Лидия…

И вдруг обрывается, потому что раздаётся плач ребёнка. Моргаю, глаза непроизвольно скользят к его руке – и я вижу автолюльку. В ней маленький, крошечный, красный от крика младенец.

Сердце ёкает, боль и усталость накатывают с новой силой, дыхание сбивается. Я стою, будто оцепенев, не веря своим глазам. Младенец кричит, а я понимаю –это ребёнок Василисы и Максима.

Все мысли смешиваются: шок, усталость, воспоминания о предательстве, ощущение собственной беспомощности. Белая ночнушка, растрёпанные волосы, боль в груди –всё это делает момент ещё болезненнее.

– Ты… откуда у тебя… – начинаю, голос срывается, слова теряются.

Он поднимает глаза, взгляд на меня тяжёлый, напряжённый. И только плач ребёнка рвёт тишину между нами, требуя внимания. Максим делает шаг к двери, я словно в оцепенении не могу пошевелится или хоть что-то сказать. Весь мир вокруг сжимается до одного маленького крика ребёнка и собственного биения сердца.

– Прости, – он качает головой. – Я не могу… Просто, больше не могу…

Бывший муж протягивает мне люльку и я на автомате ловлю ее. Грудь сразу пронзает острая боль, грудь ноет после операции, дыхание сбивается. Но я не могу её отпустить. Даже сквозь резкую боль, через усталость и слабость, руки крепко держат люльку с ребенком. Я в шоке смотрю на этого младенца и застываю. Перед глазами проносится картинки Василисы как она счастливо ходила с животом, как Максим обнимает ее, гладит по животу, как сестра укачивает ребенка возле кроватки и к ней подходит Максим, целует в щеку и прижимается, как они с любовью смотрят как их ребенок засыпает.

Дверь лифта закрывается с тихим щелчком, и только тогда я моргаю и понимаю, что Максим ушёл. Быстро ставлю на пол люльку с кричащим ребенком и выбегаю в подъезд к лифту. Стучу по металлическим дверям.

– Максим! Максим!

Это бесполезно, слышу как лифт спускается, бросится за ним по лестнице? С ребенком? Это для меня слишком и я опускаю руки. Крик ребенка бьет по ушам, и я возвращаюсь в квартиру, чтобы соседи не повыскакивали. Замечаю пакет возле своей двери, заглядываю внутрь, памперсы, какие-то коробки, бутылочка и красная папка. Понимаю, что это оставил Максим и забираю с собой в квартиру.

В голове пустота и шок: что только что произошло? Как я оказалась здесь, с этим ребёнком один на один в квартире, с болью в груди и полным непониманием происходящего?

Грудь сжимает резкая, странная боль. Сердце колотится, дыхание сбивается, а внутри всё кричит: «Я не мать! Я не могу! Это не мой ребёнок! Это плод измены!».

Мысли путаются, каждая сильнее предыдущей: «Я не могу быть матерью… Я не готова… Почему он оставил меня одну… Почему сестра?» Бросаю взгляд на двери, через которые ушёл Максим, а затем на люльку, пытаясь осознать, что вообще происходит, но ответа нет. Жгучая смесь злости, отторжения и горечи душит меня.

Ноющая боль после операции словно умножается с каждым вздохом. Слабость охватывает тело, но разум цепляется за холодное рассуждение: стоять, дышать, не делать резких движений.

Внутри – ярость на мужа за предательство, на сестру за то, что оказалась в этом мире с Максимом, и на себя за то, что дрогнула и отпустила контроль. Сердце сжимается от парадокса: ненависть и странная ответственность одновременно. Я давно забыла о желании стать матерью, загасила в себе все материнские чувства, посвятила себя работе, забыла о мужчинах, а теперь – эта люлька, этот ребёнок, который разрушает привычный мир.

Дверь остаётся открытой, и я стою, словно жду, что Максим вернётся и заберёт это орущее чудовище. Но его нет. Пустота квартиры давит ещё сильнее. Я прижимаю руки к груди, боль и слабость переплетаются с тревогой, страхом и внутренней растерянностью.

Стоя у люльки, ощущаю странное, тревожное принятие. Шок постепенно смешивается с ощущением ответственности, но ничего не ясно. Я остаюсь стоять, крепко сжав руки на груди, и в конце, с тяжёлым сердцем, закрываю дверь, не понимая, что мне теперь делать.

Наклоняюсь к люльке, грудь ноет, сердце колотится. Ребёнок кричит, сую ему соску, и тут же отскакиваю, он вроде замолкает. Это невозможно: я после операции, мне нельзя поднимать ничего тяжелого.

Стою в коридоре, паника и злость переплетаются. Ребёнок не мой, а я не мать, не могу и не умею. И тут я вспоминаю о звонках мамы! Точно! Нужно позвонить ей или Василисе ... Кто-то должен забрать это чудовище! И все встанет на свои места!

Делаю шаг к комнате, боль в груди напоминает обо всём. Сердце ноет, ноги тяжелеют, но мысль о том, что звонок может решить эту проблему, даёт крошечную надежду. Я медленно ступаю, голова кружится, приходится придерживаться за стену, но хотя бы ребенок уже не орет.

7

Тело будто мстит за мою упрямую независимость. Боль тянет грудь, дыхание сбивается, ноги ватные. Соска во рту ребёнка работает как заглушка, но я чувствую – это ненадолго. Сама мысль, что он может снова закричать, гонит меня в спальню.

Вижу телефон на тумбочке, и во мне словно открывается второе дыхание, хватаю его и открываю список контактов.

Первым делом – Максим. Сердце бьётся так, что кажется, телефон выскользнет из рук. Набираю. «Абонент недоступен». Секунда тишины и меня накрывает паника.

Василиса. Она должна быть рядом с ребёнком. Она должна взять! Но экран вновь гаснет – «Выключен». Мир будто схлопывается: они оба исчезли.

Остаётся мама. Я замираю, глядя на телефон. В горле ком, будто сейчас задохнусь. Слышать её голос – пытка. Она выбрала сестру, не меня. Она отвернулась. Приняла отношения моего мужа и Василисы. Обида давит сильнее, чем боль в груди. От мамы я ждала хоть какой-то поддержки, хоть чего-то, но не хладнокровного принятия.

Я стою, сжимая телефон, и тяну время. Слышу как ребёнок шевелится, издаёт глухой звук, и мне становится ясно: выбора у меня нет.

Телефон дрожит в руке, экран слепит: сотни пропущенных от мамы. Становится холодно, будто вены наполнились льдом.

Я жму «перезвонить». Сердце срывается в бешеный ритм, в груди отзывается болью, словно шрам внутри разошёлся.

– Лида?! – голос матери резкий, без приветствия, без паузы.

– Мама, что происходит?! – слова вылетают сами, я едва дышу. – Где Василиса? Почему Максим был у меня? Ребенок… Он оставил его у меня и ушел, – хватаюсь за стену, ноги подгибаются. Паника душит, каждое слово даётся рывками. – Объясни мне… немедленно! – голос срывается на крик. – Я не понимаю, что происходит!

– Лида… – в голосе матери нет ни тепла, ни жалости. Только усталость и холод, как сквозняк в пустом доме. – Ты всегда всё ломаешь.

– Что? – у меня перехватывает дыхание. – Мама, где Василиса? Что происходит?

– Она в Париже была, на съёмках, – мать словно читает сухую сводку новостей. – Уже две недели ни слуху ни духу. Телефон отключён. И в этом, Лида, есть и твоя вина.

Я сажусь на кровать. Вина? Моя?

– Ты забрала у Максима всё, что могла, – мать продолжает, будто читает приговор. – После развода у него начались проблемы в бизнесе. Василисе пришлось работать, соглашаться на подработки моделью, мотаться по съёмкам… А теперь её нет. Пропала.

– Но… при чём здесь я?! Я всего лишь взяла то что мое по праву! Даже меньше чем мне было положено, – голос мой срывается, внутри рвётся что-то острое. – Это же они… они предали меня!

– Ты всегда всё рушишь, Лида, – повторяет мать тихо, как заклинание. – Это ты во всем виновата! Если бы Максиму не пришлось выплачивать кредит, то все могло сложится иначе! Это ты виновата! Ты хоть представляешь как им было сложно?!

У меня темнеет в глазах. Я держусь за телефон, как за спасательный круг, но каждое слово матери тянет вниз, во тьму. Но что-то щёлкает внутри – резкий, холодный щелчок ярости. Поднимаюсь с кровати, ноги ватные, тело кричит от боли.

– Хватит! – рву голос, так что стены дрожат. – Я ни в чем не виновата! – Слова рвутся наружу, срываются с губ, как острые осколки. – Это они предали! Не я! – Сердце колотится, дыхание сбивается, но я кричу, обрушивая на пустоту квартиры всю ярость. – Я не собираюсь сидеть с этим чудовищем! – голос рвёт грудь, слёзы текут сами. – У меня теперь другая жизнь! Свои проблемы! Свои правила! Вы все меня предали!

Паника, злость, боль – всё смешалось, но вместе с этим приходит странное облегчение.

– Вот как ты заговорила, – голос мамы полон злости. – А я тебя растила, кормила, воспитывала! Даже когда твой отец умер не оставила! А ты не можешь присмотреть за ребёнком родной сестры?

– Вы почти год со мной не общались! А теперь нужна помощь и вы даже просить не собираетесь? Просто ставите перед фактом?

– Ты хоть понимаешь, что происходит? – мама начинает плакать. – Василиса пропала! А ты думаешь только о том, что мы к тебе не правильно обратились? Да я тебе весь день названиваю, а ты трубку не берешь!

– Может потому, что у меня есть своя жизнь? Может потому что не могу? Или не хочу разговаривать? А может потому что у меня была операция и мне нужно отдыхать?

– Да ты только о себе и думаешь! Обидели тебя, столько времени прошло!

– Мне сделали операцию – восстановили грудь. Мне нельзя поднимать ни чего тяжелого, нужно отдыхать как можно больше!

Мама возмущенно выдыхает.

– То есть, тебе грудь дороже племянника? Вот значит какая ты?

У меня уже нет сил бороться с мамой, мне кажется я сейчас упаду в обморок, голова кружится, а тело становится тяжелым.

– Знаешь, вот если бы нормально попросили и дождались пока я восстановлюсь, то возможно… – я останавливаюсь, мало вероятно что я бы согласилась. Скорее заблокировала бы все номера, но сейчас этого лучше не говорить. – Но сейчас нет!

– А куда мы должны деть ребенка? Максим работает, он разбит, Василиса пропала, мне… Ты думаешь мне сейчас легко? Знаешь, пришло время отдавать долги!

– Какие долги мама? Я вам ни чего не должна! И с ребенком я сидеть не собираюсь! Если он вам не нужен, то мне – подавно! Я не собираюсь быть вашей няней. Я не могу поднимать тяжести, мне нельзя рисковать швами. Вы берёте его сейчас – или я вызываю полицию и оформляю акт о том, что ребёнок оставлен без присмотра.

В трубке затихает дыхание.
– Ты угрожаешь мне? – холодно отвечает мама. – Ну да, всё как всегда – ты сразу с ультиматумом. Сколько драм ты уже устроила в этой семье, Лида…

– Это не драма! – кричу я. – Это о здоровье ребёнка и о моём здоровье. Вы поставили меня с фактом, и я не позволю, делать из себя няньку. Забирать сейчас – и без разговоров.
– Ты ведёшь себя, как эгоистка. Мы все и так на пределе. Если б ты не… Ты всегда выбираешь себя!

Она сбрасывает вызов. Я сжимаю трубку так, что пальцы белеют, внутри всё обрывается: никто не придёт, никто не возьмёт ответственность за них – кроме меня или закона.

Я сижу, сжимая телефон. Чувствую, как внутри всё кипит. Злость на маму – ледяная и колючая – разрастается с каждой секундой. Как она смеет обвинять меня, когда сама не в силах даже посмотреть за дочерью и внуком? Как можно быть такой холодной, такой безразличной к моему страданию, я ведь тоже ее дочь? Сердце рвётся от ярости и обиды, дыхание сбивается, ноги подкашиваются от усталости и боли, но гнев не отпускает.

Вдруг слышу тихий, но отчётливый плач из прихожей. Сначала пытаюсь притвориться, что не слышу, что это не моё дело. Но крик повторяется – всё пронзительнее, сильнее. Внутри что-то сжимается. Сердце подпрыгивает, и паника накатывает снова.

Направляюсь в прихожую, каждое движение даётся с трудом, грудь ноет от операции, мышцы тянет, ноги ватные, но я иду. Каждый шаг отдаётся болью, но крик ребёнка зовёт сильнее, чем боль и злость. Наклоняюсь к люльке, руки дрожат, сердце бешено колотится, но внутри всё ещё гудит ярость на мать.

Снова ощущаю противоречие – злость и обязанность, ненависть и тревогу.

Я смотрю на ребёнка, и внутри меня всё рвётся. Его крик пронизывает меня насквозь, я пытаюсь дышать ровно, но это почти невозможно. Каждый вдох больно сжимает грудь, руки дрожат, а он не замолкает ни на секунду, как будто чувствует мою беспомощность.

Сажусь на пол у люльки, спиной к стене, пытаюсь успокоить его соской, двигаю её медленно, осторожно. Но он только ещё громче кричит, как будто зная, что я не могу его поднять, что я не могу ничего.

Я чувствую абсолютное бессилие. Не могу взять на руки, не могу держать, не могу защитить себя. Паника подступает к горлу, сердце колотится, и слёзы сами текут по щекам. Крик ребёнка превращается в удары по всему телу, сжимаю зубы, без ответа и без решения. Я понимаю, что не способна заботиться о нём, и это осознание давит сильнее любого физического страдания.

– Замолчи хоть на секунду! – кричу я и закрываю лицо руками, мне нужна секунда чтобы подумать, понять как быть дальше. Но выход есть только один и я это понимаю.

Осторожно опускаю руки и ловлю взгляд на телефон. Надеюсь, что мои угрозы – полиция, звонки – смогут хоть как-то вразумить Маму и заставят ее забрать ребёнка.

Как вообще можно отдать своего ребёнка непонятно кому? Как можно оставить меня одну с этим криком, с этим… чудовищем, которое требует внимания, которого я не могу дать? Сердце болит, в голове сумбур, руки дрожат, а решения нет. Вернее оно есть, но на него так сложно решится.

Я больше не могу слушать этот крик. Он рвёт меня на части. Руки дрожат, я хватаю пакет, что оставил Максим, натыкаюсь на смесь и бутылочку.

Сердце бешено колотится, крик не даёт сосредоточиться, слёзы от бессилия. С трудом читаю инструкцию, слова на бумаге плавают, и всё кажется непосильным.

Смотрю на дверь, словно ожидаю, что Максим или кто-то ещё придёт и заберет этот кричащий комок. Чувствую себя полной неудачницей, не в силах позаботиться даже о себе.

Сглатываю ком в горле и медленно иду на кухню, взвешивая каждое движение. Кажется, даже воздух плотнее обычного.

Возвращаюсь в прихожую со смесью, пытаюсь поднести бутылочку к ребёнку. Он продолжает кричать, как будто чувствует каждую мою нерешительность. Сажусь на пол рядом с ребёнком, пытаюсь успокоить его.

– Тише, тише. Все будет хорошо, – правда я сама не верю своим словам.

Наконец он берет бутылочку в рот, постепенно успокаивается, и несколько минут в тишине – редкий, почти нереальный перерыв. За это короткое время пытаюсь придумать план действий, но все возвращается к надежде что его вот-вот заберут.

Ребенок доедает, кряхтит и появляется что-то подобное улыбке. Но во мне нет теплых чувств, только холодный расчет что нужно делать, что-то да осталось из института. Сейчас необходимо, чтобы он срыгнул. Пытаюсь аккуратно повернуть его на бок в люльке, но положение неудобное, и ребёнок снова начинает реветь, громче и отчаяннее.

Стиснув зубы, решаю: подниму его на руки хотя бы на секунду. Убеждаю себя, что ничего не случится, что это всего лишь мгновение, чтобы он замолчал и срыгнул. Руки дрожат, сердце бешено колотится. Я наклоняюсь, готовая взять его… и в этот момент – стук в дверь, требовательный, резкий.

Сердце подпрыгивает, облегчение во всем теле. Мама, Максим? Его заберут!

Я замерла, ещё не успев поднять ребёнка, поворачиваюсь к двери с надеждой, что там кто-то придёт помочь или хотя бы заберёт его.

Пальцы срываются с защёлки от дрожи, но я всё равно цепляюсь, будто это единственное спасение. Щёлчок – такой простой звук, а внутри меня вспыхивает волна счастья, почти эйфории. Сердце захлёбывается надеждой: сейчас всё кончится, этот кошмар закончится, его заберут. Мне даже хочется расплакаться от облегчения, так сильно я ждала этого мгновения. Казалось, ещё секунда – и я рухну, но теперь дверь откроется, и вместе с ней придёт спасение.

8

Но за порогом не мама и не Максим.
На меня смотрит Гусев.

Я смотрю на него и не верю своим глазам. Сначала кажется, что сердце остановилось – но уже в следующую секунду оно рвётся вперёд, горячей волной накрывает всё внутри. Я бросаюсь к нему, обхватываю руками так крепко, будто боюсь, что он исчезнет, как все остальные.