Развод в 45. Не самое страшное в жизни

Я всё ещё держусь за него, вцепившись, будто утопающая в единственную доску. Слёзы подступают к глазам, я моргаю, и мир расплывается. Ребёнок кричит, будто режет ножом по нервам, я больше не могу это выносить.

– Пожалуйста… – выдыхаю прямо ему в плечо, голос срывается. – Забери его… Куда угодно… Только не оставляй мне с ним!

Я отстраняюсь, смотрю в его лицо снизу вверх, и понимаю, что он в ступоре. Его взгляд метается: от меня – к ребёнку, от ребёнка – обратно ко мне. В глазах Гусева читается паника, замешательство, даже страх.

– Умоляю… забери его! Куда угодно! Я не могу!

Он отстраняет меня, и его взгляд падает на люльку. Мгновенно лицо темнеет.

– Ты с ума сошла?! Ребенок? Что… Какого…– Гусев задыхается от эмоций. – Ты его поднимала?! Что тут происходит?!

– Я… я не хотела… Максим всучил прямо в руки, в люльке… я не успела отказаться… я… я… – я как школьница пытаюсь оправдаться перед Гусевым.

– Второй день после операции, Лида! Второй день! – он буквально кипит, пальцы сжимаются в кулаки. – Ты понимаешь, что значит поднять даже люльку?! Это нагрузка, которой твое тело выдержать не может! Швы, кровотечение, некроз… Ты хоть представляешь, на каком ты краю?!

Я отшатываюсь, пытаюсь что-то объяснить, но слёзы душат.

– Я… только держала… я… я не знала, что делать… он кричал так… – слова выходят обрывками, как у ребёнка.

– Не знала?! – он резко делает шаг ко мне, его глаза сверкают яростью. – Тебе вообще запрещено даже дверь открывать без помощи! А ты – люльку с ребёнком на руках?! Это безумие, Лида!

Я зажимаю уши ладонями, потому что не могу больше слышать этот крик – ни его, ни младенца.

– Они оставили его мне! – вырывается из меня, будто оправдание. – Я не просила! Я не хотела! Я не могу!

Гусев сжимает виски, потом резко наклоняется к люльке, берет ребенка на руки. Его лицо перекошено злостью и болью одновременно, даже немного покраснело, а к глазах читается разочарование.

– Всё, хватит, – сквозь зубы бросает он, выдыхает чтобы успокоится. – Ты моя пациентка. У меня нет слов чтобы объяснить все что я сейчас испытываю. Я ведь доверился тебе, ты отличный специалист, взрослая женщина. Я… Я… Даже подумать не мог, что ты устроишь такое!

Я даже не могу ни чего ответить, мне стыдно и я опускаю голову. Гусев меня отчитывает и смотрит так, словно я первоклассница, а не его начальница.

Ребёнок наконец успокаивается в руках Гусева, но я всё ещё дрожу от паники, тело будто отказывается слушаться. Стыд обжигает сильнее, чем боль после операции, хочется оправдаться, но слова застревают в горле. Я чувствую себя абсолютно беспомощной, словно подвела всех – себя, Гусева, ребенка… и это ужасно.

– Этот ребенок… – начинаю я, но Гусев мягко, но твёрдо прерывает меня взглядом, и я сразу понимаю: сейчас оправдания не принимаются.

Он направляется к кухне, неся ребёнка, а я автоматом следую за ним, как будто боюсь остаться одной.

– Стоп! – резко останавливает меня он, поворачиваясь с взглядом, который не оставляет сомнений. – Сейчас, ты идешь отдыхать. Я не знаю сколько ты скакала с этим ребенком… Почему я вообще не знал ни чего о ребенке?!

Я моргаю, ещё не успев понять, и он делает шаг вперёд, как врач, который говорит с пациенткой, а не с равной.

– Это не мой ребенок, его вообще тут не должно быть….

– Как ты себя чувствуешь? – его голос строгий, но без злобы, только профессиональная решимость, он словно надел на себя маску спокойствия взяв все под контроль.

– Всё… вроде нормально, – выдавливаю я, хотя сердце бешено колотится, а плечи дрожат от напряжения.