Замуж за миллионера. Ошибка 404

— Вы искусствовед?

— По образованию — да.

— А где работали раньше? До центра. — Вопрос прозвучал без нажима, с обычным вежливым интересом, каким начинается любое знакомство двух взрослых людей. — Так говорить о Флоренции можно только если видел всё это вблизи.

Эрика взяла со стола стопку программок и аккуратно выровняла её ладонью, хотя программки лежали ровно.

— Видела, — сказала она. — Даже Давида — рано утром, в пустой Академии: знакомые с ключами провели. Я много где работала. В основном с людьми, которые покупают искусство, а не смотрят на него. Это быстро учит отличать одно от другого.

— С коллекционерами?

— С разными людьми. — Она улыбнулась, и улыбка вышла лёгкой, как будто вопрос был совсем неважным. — Когда-нибудь расскажу, если будет интересно. Это долгая и довольно скучная история. Гораздо скучнее Донателло.

Он посмотрел на неё чуть дольше, чем требовала вежливость, и не стал спрашивать дальше.

Когда он отошёл, Эрика взяла верхнюю программку и машинально прочитала то, что знала наизусть. Под её именем стояли две строки. Ни фамилии, ни образования, ни прежних мест работы. Вадим Петрович когда-то предлагал написать больше — «люди любят знать, кто перед ними». Эрика сказала, что люди любят смотреть на Давида, а не на того, кто про него рассказывает. Директор подумал и согласился. Он вообще был из тех, кто легко соглашается, если ему улыбнуться.

Она положила программку обратно в стопку. Ровно. Хотя она и так лежала ровно.

* * *

Герман вышел из центра в начале десятого и не стал вызывать машину сразу. Пошёл пешком до набережной: ему нужно было подумать, а думать на ходу у него получалось лучше, чем за столом.

Он ходил на эти лекции не ради искусства. Компания, которую он когда-то начинал в арендованной комнате над прачечной, давно разрослась, и в ней теперь были люди, которые решали за него, на какие лекционные серии давать деньги. Его самого интересовало другое. Он приходил смотреть, как люди думают вслух. Это было полезнее любого собеседования.

И сегодня он увидел то, чего не видел давно.

Она не попыталась ему понравиться. Не согласилась с ним, чтобы сгладить неловкость, и не обиделась, чтобы выглядеть принципиальной. Она признала, что он прав, — и тут же показала, где он прав не до конца. Спокойно. С юмором. Без единого слова, которое звучало бы как цитата из чужой книги.

Он вспомнил и другое: как она попросила не снимать её на телефон и вышла из луча проектора. Многие лекторы любят, когда их снимают. Она — нет. Скромность, решил Герман. Или вкус. Человек, который не путает себя с предметом разговора.

Ещё он заметил, что на ней нет ни одного украшения, кроме тонких часов. Платье серое, простое, хорошо сидящее. Ни логотипов, ни камней, ни тех вещей, которые женщины надевают, чтобы мужчина вроде него понял, сколько они стоят. Он слишком хорошо знал этот язык и когда-то дорого заплатил за то, что принял его за разговор.

Здесь было наоборот. Языка вещей не было вовсе. Зато говорил человек.

Он поймал себя на том, что уже составил о ней почти законченное мнение: умная, сдержанная, независимая, безразличная к статусу. Ровно та женщина, которую он перестал надеяться встретить. Обычно такая скорость выводов его настораживала. Он строил компанию на правиле «проверяй всё дважды» и не раз видел, как красивые резюме рассыпаются при первом же звонке прежнему работодателю.

Только одна деталь царапнула его — не тревожно, а так, как царапает непрочитанная строчка в хорошем договоре. В программке под её именем стояло всего две строки: «Эрика. Консультант культурных программ центра». Ни фамилии, ни образования, ни прежних мест работы. У всех остальных в той же программке, даже у звукорежиссёра, было написано больше.

И на вопрос, где она работала, она ответила так, что ответа он не получил.

Герман остановился у парапета, глядя на чёрную воду, и вдруг понял, что ему совершенно не хочется это выяснять.

Он достал телефон и написал Игнату — единственному из друзей, который никогда не спрашивал «ну и как она?», а спрашивал «и что ты будешь делать?».

«Был на лекции про Давидов. Ты будешь смеяться».

Ответ пришёл через минуту, как всегда, без заглавных букв: «норд не смеётся. я тоже. в пятницу ужинаем втроём с костей, расскажешь».

Герман убрал телефон и пошёл обратно к центру. Он вдруг сообразил, что не спросил у неё самого простого.

* * *

Эрика задержалась в лектории дольше, чем было нужно. Выключила проектор, собрала забытые на креслах программки, нашла под третьим рядом чей-то шарф и повесила его на спинку — завтра хозяйка найдёт. Сняла часы, потёрла запястье, надела обратно. Это была старая привычка, ещё с тех времён, когда после долгих вечеров ей хотелось почувствовать, что время снова принадлежит ей.

Вопрос про прежнюю работу всё ещё стоял в голове, как недопитый бокал на подносе. Она ответила правду. Ни одного слова неправды. Просто правда вышла очень короткой — короче, чем человек напротив, кажется, заслуживал.

Он догнал её у служебного выхода, когда она запирала дверь лектория. Эрика стояла с ключами в руке и с папкой Олега Михайловича под мышкой, и обернулась на шаги быстрее, чем ей самой хотелось бы. Старая привычка, от которой она так и не отучилась.

— Простите, — сказал Герман. — Я не хотел вас пугать.

— Вы не напугали, — сказала Эрика. — Вы что-то забыли?

— Номер телефона, — сказал он. — Ваш. У меня никогда не было так много вопросов про Флоренцию, и мне не хочется задавать их Олегу Михайловичу.

Она помедлила — секунду, не больше, — а потом продиктовала номер. Он записал его, не переспрашивая, и убрал телефон в карман.

— Знаете, — сказал Герман, уже отступая к ступенькам, — у меня есть привычка, за которую меня не любят друзья и очень любят юристы. Я обычно проверяю людей, с которыми работаю. Всех. Всегда.

Эрика стояла неподвижно, с ключами в руке.

— Вас, — сказал он, — проверять почему-то не хочется.