- -
- 100%
- +
Он подошёл ближе на цыпочках и ужаснулся от увиденного.
Зело. Длинный, некогда усмехающийся симболар теперь лежал неподвижно, точно парализованный. Руки его были раскинуты в стороны, ноги неестественно вывернуты — не так, как у спящей буквы, а так, как может лежать только тот, кого скоро опутают яркой полосатой лентой и аккуратно обведут по контуру мелом.
Яори наклонился. Ни ран, ни следов крови он не обнаружил - всё было предельно чисто. Он уже хотел себя успокоить мыслью о том, что Зело просто споткнулся, упал и потерял сознание, и его ещё можно привести в чувство, однако отсутствующий запах типографской краски отбил у него все надежды на лучший исход. Дело в том, что если от буквы исходил "книжный" аромат, то это указывало на то, что она живёт, здравствует и источает словесную энергию.
В подъезде повисла гробовая тишина. Яори медленно открыл рот, а затем громко вскрикнул. Звук, который вырвался наружу, не был похож на голос буквы. Это был вопль существа, которое столкнулось с тем, чего не могло понять.
Крик разорвал подъезд, полетел вверх по лестничной клетке, ударился о стены, отразился от потолка и ворвался в квартиру номер семнадцать.
Там всё замерло, включая телевизор и чайник, которые работали вовсю. Никто не знал — тогда, в тот вечер, — что это было лишь начало.
Мистер Садовник открыл глаза. Кладбище встретило его гробовой тишиной. Ветер стих и тёплый воздух стал сильнее давить на могильщика. Даже запах типографской краски куда-то исчез, оставив после себя только чистую сырую землю и ощущение надвигающейся беды.
Он пошевелил затёкшими ногами, поднялся и отряхнул колени.
— Вот так, Зело — вздохнул он. — И никто не знает, кто... и зачем... И, боюсь, так и не узнает.
Он сделал несколько шагов и остановился.
У забора, за которым начинался пустырь, зеленел свежий холмик. Слишком свежий.
Мистер Садовник хорошо знал свой участок. Каждую могилу. Каждого покойного. Каждую яму, каждую табличку.
Этой могилы здесь быть не должно.
Он опустился на колени и потрогал землю. Чутьё не подвело: она была рыхлая и, судя по запаху, её перекопали совсем недавно.
— Но кто? — прошептал он. — Кто и когда... я же был тут утром...
Он взял лопату.
Земля полетела в стороны. Тяжёлая, влажная, она оседала на его белоснежную поверхность и, как ни странно, ничуть её не портила, будто Садовник был сделан из отполированной бережными руками слоновой кости.
Раз. Два. Три! Лопата звякнула обо что-то твёрдое.
Он отбросил её в сторону и начал разгребать землю руками. Чернозём забивался между пальцами, сковывая движения, но не останавливал обеспокоенного могильщика. Наконец из-под земли показалась глянцевая поверхность. Она блестела и слабо мерцала, как экран выключенного телефона, на который никто никогда не напишет.
Он поработал руками ещё немного и ахнул, узнав личность закопанного.
Ижек. Аккуратная гладкая голубая буква «И». Простая, прямая, без излишеств. Спокойный, надёжный симболар, всегда готовый соединять слоги и рассорившихся приятелей. Именно его с таким энтузиазмом ждал Зело и ради его личных проводов в нужную квартиру спускался по лестнице. В итоге не вернулись оба.
Теперь он лежал в могиле — неестественно изогнутый, скрученный так, как буквы не скручиваются сами по себе. Руки были крепко прижаты к бокам, ноги сведены вместе. Кто-то уложил её с пугающей аккуратностью.
Прекрасные голубые глаза Ижека были открыты, но в них не было ни частички живой души. Раньше они улыбались при любой встрече с друзьями или хорошей новости, наполняли хорошим настроением каждого, кто в них смотрел; они были заполнены той самой невинной доброй энергией, которая сейчас, в свете своей непопулярности, по сравнению с циничностью и показным безразличием, является большой редкостью, настолько большой, что этот взгляд можно было бы занести в Красную книгу эмоций. Садовник был разочарован: некто высосал эту энергию, лишив планету Обджектов ещё одного представителя исчезающего типа искренних эмоций. Теперь в глазах Ижека отражалась только пустота. Они смотрели в небо, которого не видели.
Садовник выпрямился, перехватил лопату другой рукой и постоял, затем, не обращая внимания на землю, осыпающуюся с его колен и рук, произнёс тихо, почти неслышно, еле шевеля губами:
— Мать моя Кириллица!
Глава 2. Будь осторожнее
Стёрка сидела в своей квартире, расположенной этажом выше того самого лестничного пролёта, на котором лежал неподвижный Зело. Она ещё ни о чём не знала, даже мыслей о возможном чрезвычайном происшествии у неё не было. Даже вчерашний крик Яори нисколько не смутил её. Как и любое существо, услышавшее внезапный пронзительный звук, она испугалась, но потом просто подумала, что кто-то просто споткнулся и упал или ударился, и никаких катастроф вселенского масштаба не предвидится. И отправилась спать. На следующее утро она проснулась раньше обычного. На ноги её поднял громкий резкий стук в дверь, а не приятное мелодичное пение соловья, которое стояло на её будильнике. Стук повторился ещё три раза. Стёрка поняла, что неожиданный гость очень настойчив и не отстанет, пока ему не откроют. С большой неохотой она подошла к двери и посмотрела в глазок. Оттуда на неё глядели большие наполненные беспокойством глаза Ёшки. Стёрка решила, что большого вреда она не принесёт, и открыла дверь. — Стёрка... — сказала она, и её голос стал тише. — Ты слышала? Про Ижека?- Нет, - ответила хозяйка квартиры таким же тихим тоном, - я... ничего не слышала. А что с ним?Ёшка нервно вздохнула. Стёрка абсолютно ничего не знает, и, значит, ей придётся рассказывать всё с самого начала.
— Ты... ты правда не знаешь? — шепчет она. — Стёрка, его нашли сегодня утром... - Ёшка сглотнула. - Великий Садовник... он копал свежую могилу, думал, там ошибка, а там... там был Ижек.
Она замолкает, прижимает руки к груди. Её уже трясло от одного звучания этих слов.
— Его закопали. Заживо, Стёрка. Понимаешь? Не убили сразу, как Зело. А закопали. Прямо на кладбище. В чужую могилу.
Произнеся последние слова почти шёпотом, Ёшка всхлипнула, вспомнив, каким добрым был Ижек и как несправедливо поступили с ним.
— И никто ничего не делает! - расстроенно сказала она. - Краткий сказал: «Нет полиции — нет проблем». Сказал, что сами разберёмся! А как разобраться, если мы буквы, а не сыщики?!
Она подняла на Стёрку глаза, отчего девушка инстинктивно отвернулась. В них — надежда, от которой ей стало не по себе.
— Кроме тебя, Стёрка. Ты же... ты в том шоу... ты тогда нашла, кто украл голоса. За три часа. Я помню. Все помнят.
Ёшка замолчала. Больше ей сказать было нечего.
С улицы доносится далёкий гудок поезда — железнодорожный вокзал Полиграфа живёт своей жизнью, не обращая внимания на мёртвых букв.- Я вам очень-преочень благодарна - грустно сказала Ёшка, разворачиваясь к выходу. Перед уходом она мрачно посмотрела на Стёрку и сказала: - Надеюсь, убийца будет пойман очень быстро, а то с этой мыслью... как-то тяжело становится.Дверь захлопнулась. В квартире повисла гробовая тишина.
Стёрка стояла посреди собственной прихожей и смотрела на закрытую дверь. Ёшка ушла минуту назад, а в квартире всё ещё витал её запах — типографская краска, смешанная с тревогой.
Два убийства. Два трупа. Ноль понимания происходящего. Одна мысль: надо действовать! Чего бы ей это не стоило!
Стёрка вздохнула и принялась собираться. Ручка — в карман. Блокнот — туда же. Баллончик с монтажной пеной — вместо перцового, потому что в Полиграфе не было настолько много перца, зато пена была, даже в избытке, застывала мгновенно и могла остановить кого угодно. Резиновые перчатки отправились в ту же сумку в отдельный отсек, а сама сумка с длинным ремнём была ловко заброшена на плечо.
«Два убийства — это не шутки, — подумала Стёрка, застёгивая пряжку. — Это тяжело для одного детектива, тем более такого неопытного, как я. Мне нужен напарник».
Она достала телефон и нажала на номер, который знала наизусть.
Замазыч, лучший друг Стёрки, бывший участник того же "Испытания на Миллион Тысяч", ответил на четвёртый гудок. Его голос — тихий, чуть скрипучий, как у хорошо отточенного карандада — прозвучал встревоженно:
— Алло? Стёрка? Ты чего звонишь? Что-то случилось?
— Да, Замазыч, именно поэтому я и звоню, — вздохнула Стёрка. — Как бы тебе это сказать помягче... — Она набрала воздуху в грудь и выпалила: — Зело и Ижека убили!
На том конце провода наступила тишина. Долгая, тяжёлая, прерываемая лишь дыханием Замазыча — прерывистым, с лёгким присвистом. Потом он издал странный звук, что-то среднее между «ах» и «ох», переходящее в тихое:
— ...что?
Стёрка услышала, как он ходит туда-сюда по своей квартире. Его быстрые и нервные шаги заставляли ноги очень громко стучать по полу, будто он ходил в туфлях на толстой деревянной подошве. Секунд через десять он остановился и спросил подругу:
— Стёрка, ты... ты шутишь? Это... это не смешно. Зело? Ижек? Но... Ижек же только вчера... он мне звонил. Зачем-то. Я не взял трубку, думал, потом... — Он замолчал. — Господи. То есть... если бы я взял трубку, он был бы ещё жив? Или... или это ничего бы не изменило?
— Замазыч, — перебила Стёрка твёрдо, — не надо. Ты не виноват.
— Я сейчас приду. Я не могу сейчас... я сидеть не могу. Я приду. Где ты? У себя? Сиди. Никуда не ходи. Я... я быстро.
Не дожидаясь ответа, он бросил трубку.
Стёрка успела дважды проверить содержимое сумки и один раз — баллончик с пеной, прежде чем в дверь постучали. Стук был не громкий, но настойчивый: короткий — пауза — два быстрых.
— Стёрка, это я, — голос Замазыча приглушила дверь. — Открывай.
На пороге стоял высокий, светло-бежевый, с мягкими округлыми чертами — точёный, как хорошо заточенный мелок. В руках он держал маленький рюкзачок, набитый явно чем-то тяжёлым.
— Я взял с собой... ну, мало ли, — пробормотал он, переступая порог. — Термос. И фонарик. И, кажется, книгу, но это случайно. Рассказывай. Всё. С самого начала.
Он сел на ближайший стул — так, будто ноги его больше не держали, — и уставился на Стёрку в упор.
Она рассказала быстро, почти шёпотом, укладываясь в несколько минут. Ёшка, Садовник, свежая могила, Ижек, закопанный заживо, Краткий, который сказал «мёртвым не поможешь, живым надо работать», и никакой полиции, никакого закона — только воспитание и принципы, которые, как выяснилось, не все соблюдают.
Замазыч слушал, не перебивая. Его светло-бежевое лицо становилось всё бледнее. Он сидел, вцепившись пальцами в колени, и кивал каждому слову как заворожённый.
— Ёшка на меня надеется, — закончила Стёрка. — А я одна не справлюсь. Ты же поможешь?
Замазыч закрыл глаза на секунду. Потом открыл их и посмотрел на неё с выражением, которое она видела у него только один раз — в финале детективного задания на шоу «Испытание На Миллион Тысяч», когда она выиграла, а он занял второе место и был счастлив за неё так, будто выиграл сам.
— Помогу, — сказал он тихо, но твёрдо. — Конечно, помогу. Только... — он запнулся, — ты уверена, что Ёшка права? Что вообще можно что-то расследовать? У нас же нет... ну, законов. Правил. Судов. Что мы сделаем, даже если найдём?
Он достал из рюкзака термос, поставил его на стол, потом убрал обратно. Руки дрожали.
— Прости. Я не трус. Просто... я хочу понять: мы ищем правду для себя? Или чтобы... наказать? Потому что наказывать в Полиграфе некому. Кроме нас самих.
Стёрка посмотрела на него серьёзно.
— Когда дело касается убийства, наказание — это последнее, о чём должен думать сыщик. Первое, о чём мы должны позаботиться, — это безопасность. Если ты не хочешь, пожалуйста, можешь идти домой. Я никого нарочно подвергать опасности не буду.
Замазыч сделал глубокий вдох и настроил себя на позитивные мысли. "Он поможет Стёрке". "У них всё получится". "Он не боится - он хочет помочь свое подруге выяснить правду". Стёрка подошла к ящику, выдвинула его и достала рулон липкой жёлтой ленты, который отдала Замазычу.
— Идём. Главное — быть тихими и не издавать звуков.
Замазыч кивнул:
— Да, а то мы так только внимание лишнее привлечём!
И слегка мрачнел — видимо, представив, чьё именно внимание они могут привлечь.
Они спустились в подъезд. Тот самый подъезд, где два дня назад Яори нашёл тело Зело. Пахло сыростью, старой краской и чем-то ещё — тем самым запахом типографской краски, который ветер приносит перед грозой. Только сейчас, внутри, он казался гуще, тяжелее, словно сама смерть оставила здесь свой флакон открытым.
Стёрка аккуратно оклеила жёлтой лентой пролёт, где лежало тело. Замазыч стоял чуть позади, держа фонарик в опущенной руке.
— Стёрка, — шепнул он, — мы здесь... что именно ищем? Ты сказала — нет улик. Совсем. Если бы тут что-то было, его бы уже... ну, кто-нибудь нашёл. Яори кричал так, что полгорода слышало. Полиции нет, но любопытных полно.
Он замолчал. Где-то наверху хлопнула дверь, и его чуткое ухо словило этот звук. Замазыч вздрогнул.
— Тише, — шепнул он сам себе и тут же виновато посмотрел на Стёрку.
И тут с верхней лестничной площадки раздался голос:
— А это ещё что такое?
Краткий — лососевый, крупный, с точкой над головой, которая вечно съезжала набок, — стоял этажом выше, опершись одной рукой о перила. Он смотрел на них сверху вниз, и в его взгляде смешивались удивление, раздражение и что-то ещё, чего Стёрка не могла определить. Его появление было совсем некстати.
Замазыч нервничал, но сдерживал себя. Стёрка взяла всё в свои руки.
— Мы тут с Зело разбираемся, — сказала она ровно. — Ёшка нас назначила. Сказал, нам можно доверять.
Краткий спустился на несколько ступенек, не сводя с неё глаз. В его глазах читалось недоверие и подозрительность. Он смотрел на новоиспечённых сыщиков как директор школы на хулиганов, которые куда-то тащили большой мусорный пакет без веской причины.
— Ёшка? — переспросил он, и точка над его головой дёрнулась. — Ёшка вас *назначил*? — Он остановился на полпути. — Странно. - А что странного? - поинтересовалась Стёрка.- Ёшка — мой ассистент. - напомнил Краткий и показал на себя рукой. - И если бы он кого-то *назначал*, он бы спросил у меня. А он ничего не спрашивал на эту тему.
Он сложил руки на груди. Замазыч понял, что им следовало лучше соблюдать конспирацию.
— Но... допустим. Допустим, Ёшка действительно вас попросил. - Краткий заговорил быстрее. - И что дальше? Вы будете ходить по подъездам, клеить ленточки и пугать жильцов? Вы вообще знаете, что расследовать надо не здесь?
Он кивнул куда-то в сторону.
— Зело убили два дня назад. За это время здесь перетоптались все, кому не лень! Вы просто нападёте не на тот след! Ещё хуже, если на самих себя выйдете! А это, как мне помнится, главная ошибка в ходе любого следствия.Стёрка нахмурилась. Ведущий ИНМТ уже порядком надоел ей своими длительными осуждениями. - Вот лучше вспомните: Ижек пришёл? Не пришёл. Его нашли на кладбище. Вы не в том месте ищете, ребятки.
Он смягчился — чуть-чуть, ровно настолько, чтобы они не почувствовали себя совсем глупо.
— Идите к Садовнику. Он последним видел Ижека... ну, в смысле, первым нашёл. И Зело он знал. Может, что-то заметил.
Краткий развернулся, сделал шаг вверх, потом обернулся через плечо:
— И передайте Ёшке, чтобы зашёл ко мне, когда освободится. Мы поговорим о том, кого он *назначает* без моего ведома.
Точка над его головой качнулась в последний раз, и он скрылся за дверью своей квартиры.
Замазыч выдохнул так, будто не дышал последние полминуты.
— Стёрка... ты это... здорово придумала про Ёшку. Но он же узнает всё? И что тогда?
Стёрка не ответила. Она смотрела вслед Краткому, и её светло-серое лицо исказилось от негодования.
— Вот ведь чайка! — процедила она сквозь зубы. — Пришёл, накричал, обосрал и ушёл! — Она понизила голос. — Будто я не понимаю, что тут уже натоптали! И он, кстати, тоже! Она уже собиралась обругать его, но быстро переключилась на своего партнёра.
— Смотри! — вдруг позвал Замазыч.
Она обернулась.
Он стоял двумя ступеньками выше от того места, где лежал Зело, и указывал пальцем на что-то, притаившееся у стены. Стёрка подошла ближе и ахнула.
На третьей ступеньке, чуть присыпанный пылью и типографской сажей, лежал шоколадный эклер. От был съеден не до конца, а так, слегка надкусан. Обычно так поступают, когда торопятся или когда что-то резко отвлекает от перекуса. Крем внутри уже засох, но всё ещё держал форму. Шоколадная глазурь потрескалась от времени. Один её кусочек валялся рядом.
Замазыч присел на корточки, не дотрагиваясь до сладости. Стёрка медленно надела резиновые перчатки. Её сердце начало колотиться быстрее, чем во время дебютного испытания в шоу.
Первая улика.
Глава 3. Сладкий след
Стёрка аккуратно держала эклер в затянутых резиной пальцах. Шоколадная глазурь потрескалась, крем внутри засох, но форма ещё держалась. Замазыч стоял рядом, затаив дыхание, и смотрел на улику так, будто она могла в любой момент взорваться.
— Не, — сказала Стёрка, вертя эклер перед собой, — он сто процентов с этой самой вечеринки. Откуда же он ещё может быть? — Она иронично усмехнулась. — Если его только не подложили сюда. Хотя могло быть и такое.
Замазыч кивнул, следя за её руками.
— Подложили? — понизил он голос. — Зачем кому-то подкладывать эклер на место убийства? Чтобы отвлечь внимание? Или чтобы подставить кого-то, кто любит сладкое?
Он достал из рюкзака маленький прозрачный пакет — для улик, надо полагать.
— Давай сюда. Упакуем. Потом разберёмся.
Стёрка сунула эклер в пакет, застегнула его и убрала в сумку.
— Рано ещё делать какие-то выводы, — сказала она, поднимая глаза на лестничный пролёт. — Нам нужно узнать обо всех угощениях на этой вечеринке.
Её взгляд упёрся в дверь квартиры номер семнадцать.
— Нет, — вздохнула она, перехватив взгляд Замазыча. — Это квартира Краткого. Там живёт только он. А он нас к себе не пустит.
Замазыч заметно расслабился.
— Ну и хорошо, — выдохнул он. — Честно говоря, этот Краткий... он меня пугает. — Он поправил лямку рюкзака. — Значит, вечеринка была у него? — Замазыч задумался. — А у кого ещё можно спросить про угощения? Ёшка — она ассистент, она накрывала. Или Бука — он педантичный, должен помнить каждую крошку.
Он вдруг оживился:
— Слушай, а может, нам просто найти того, кто покупал эти эклеры? В Полиграфе же есть магазин? Один? На вокзале?
Стёрка замерла.
— Ну конечно! — сказала она, и глаза её блеснули. — Спросим у Чепика! Он же помнит всех своих покупателей! — Она аккуратно положила улику в сумку. — Он-то нам с этим и поможет!
Замазыч хлопнул себя ладонью по лбу.
— Чепик! Точно! Он же всё про всех знает. Кто что покупал, кто что любит, кто вчера был в хорошем настроении, а кто нет... — Он с надеждой посмотрел на Стёрку. — Только... он сейчас работает? Время-то...
Замазыч покосился на мутное окно подъезда. Снаружи был серый полдень, но в Полиграфе с освещением всегда были проблемы.
— В баре он только по вечерам работает, — вспомнила Стёрка. — А сейчас утро. Значит, в магазине. Идём!
Они спустились вниз, стараясь не задевать жёлтую ленту, и побежали к магазину.
Магазин у вокзала был маленьким зданием из серого кирпича, с круглой вывеской «Чепик & Сыновья» — хотя сыновей у Чепика никогда не было. Дверь противно скрипнула, когда они толкнули её.
Внутри пахло печеньем, чаем и старыми газетами. Полки ломились от консервов, пачек с супом, конфет в ярких обёртках и странных вещей вроде запасных линеек для письма.
Чепик — салатовый, с лёгким румянцем на круглых щеках и чёрным галстуком-бабочкой — стоял за прилавком и перебирал что-то в ящике. Он поднял голову, увидел гостей, и его лицо расплылось в доброй улыбке.
— Стёрка! Замазыч! — Он вытер руки о фартук. — Ранние пташки. Что случилось? Неужто ко мне по делу?
Он перевёл взгляд с одного на другую, и улыбка слегка увяла — видимо, выражения лиц говорили о том, что гости пришли не за чаем.
— Ясно... Слышал я... — Чепик понизил голос. — Про Зело и Ижека. Ужас. Я их обоих знал. Хорошие были буквы. Ижек, бывало, заходил по вечерам... эклеры брал. Он их любил.
Он замолчал, видимо, поняв, что сказал что-то важное.
— Уже знаешь? — удивилась Стёрка. — Что ж, так будет проще. — Она достала из сумки пакет с уликой. — Мы нашли рядом с Зело вот это. Скажи, у вас в тот день, когда вечеринка была, кто-то брал такие эклеры?
Чепик взял пакет в руки, не вынимая из него эклер, повертел, поднёс к глазам, отодвинул. Салатовые щёки его порозовели.
— Эклер, — сказал он задумчиво. — Шоколадный. Наш, магазинный. У меня такие только вчера и были — партия свежая. Сегодня ещё не завозили, а позавчера — закончились.
Он вернул пакет Стёрке.
— Того вечера, когда была вечеринка... это когда? Позавчера? Или два дня назад уже? — Он загибал пальцы. — Если позавчера — так, постойте... Вечером, ближе к восьми, заходила Ёшка. Брала корзину с пирожными: песочные, заварные, бисквитные. Эклеров среди них не было. Я точно помню, потому что она сначала хотела эклеры, но я сказал, что их уже заказали.
— Кто заказал? — быстро спросил Замазыч.
Чепик замялся.
— Обещание не разглашать... ну, знаете. Клиентская тайна. — Он увидел их лица и вздохнул. — Но раз буквы гибнут... Ладно. Это был Аз. Он заказал шоколадные эклеры наутро после вечеринки. Сказал, для своего гостя. Но гость, кажется, так и не приехал. Я отдал эклеры ему вчера утром.
— Аз лично приходил забирать заказ? — Стёрка уже достала блокнот и что-то записывала.
Чепик кивнул, поправляя бабочку.
— Да, собственной персоной. Вчера утром, ровно в девять. Я как раз открывался. — Он задумался. — Аз был... хм... как бы сказать... сам не свой. Обычно он язвит, подкалывает, а тут молчаливый, глаза в пол. Забрал коробку, заплатил и ушёл. Даже спасибо не сказал.
Он покачал головой.
— Я тогда подумал: «Что-то случилось». А вечером новость про Ижека пришла.
Стёрка замерла. В её голове что-то щёлкнуло.
— Стоп! — сказала она. — А как это? Вечеринка была позавчера, а Аз забрал эклеры вчера утром! — Она недоверчиво посмотрела на Чепика. — Ты точно нам не врёшь?
Чепик отшатнулся — мягко, по-доброму, но заметно.
— Стёрка, — сказал он обиженно, — я никогда не вру. Особенно когда дело пахнет... ну... таким.
Он выпрямился и снова поправил бабочку — нервный жест, который Стёрка заметила впервые.
— Всё правильно. Вечеринка — позавчера вечером. Аз забрал эклеры — вчера утром. Значит, на вечеринке эклеров от меня не было. — Он наклонился ближе, понижая голос до шёпота. — Но я думал, вы знаете. Я думал, вы поэтому пришли. — Он перевёл взгляд на пакет в руке Стёрки. — Тот, который вы нашли... он не мой.
Замазыч выдохнул.
— То есть...
— Мой эклер — он с особой глазурью, я сам делаю, — перебил Чепик. — А на этом глазурь другая. Тоньше, темнее. И крем не такой пышный. Это не из моего магазина, девочки. Это откуда-то ещё.
Он откинулся на спинку стула.
— В Полиграфе больше нет кондитерских. Только моя. Значит, этот эклер — привозной. Кто-то доставил его извне. Или сам испёк.
Чепик замолчал и уставился на них с выражением: «Ну, что скажете?»
— А Зело эклеры вообще любит? — спросила Стёрка, но ответа не последовало.
— Очень любит, — раздался голос у неё за спиной.
Стёрка обернулась.
В дверях стояла Этэри, придерживая пакет одной рукой. Нежно-фиолетовая, миловидная, с живыми блестящими глазами, которые, казалось, горели от предвкушения долгого разговора.
— Ой, привет, — сказала она, переступая порог. — Я не помешала? Вы про Зело? — Она поставила пакет на прилавок. — Мы с ним дружили. Ну, в смысле, не то чтобы дружили, но общались. Он эклеры обожал. Любые. Даже чёрствые. Говорил, что в них есть... — она покрутила пальцем у виска, подбирая слово, — ностальгия. Что эклеры напоминают ему времена, когда его ещё использовали в текстах.