- -
- 100%
- +
Переводчик Владимир Владимирович Давыдов
© Бесси Стритер Олдрич, 2026
© Владимир Владимирович Давыдов, перевод, 2026
ISBN 978-5-0071-1025-9
Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero
СОДЕРЖАНИЕ
Книга первая. Детство и мечты
Глава I. Две крови
Глава II. Портрет прекрасной дамы
Глава III. Тень смерти
Глава IV. Песня и первые мечты
Глава V. Ветер войны
Глава VI. Дорога под гледичиями
Глава VII. Начало общей жизни
Книга вторая. Навстречу прерии
Глава VIII. На запад
Глава IX. За краем знакомого мира
Глава X. Фонарь в руке
Глава XI. Первое лето
Глава XII. Испытание надежды
Книга третья. Дом, семья, земля
Глава XIII. После нашествия
Глава XIV. Рождественская звезда
Глава XV. Зима испытаний
Глава XVI. То, что нельзя продать
Глава XVII. Дорога дальше на запад
Глава XVIII. Дети покидают дом
Глава XIX. Железная дорога и метель
Глава XX. Часы продолжают идти
Глава XXI. Когда уходит Вилл
Глава XXII. Жизнь после занавеса
Глава XXIII. Память и утешение
Глава XXIV. Быстрые годы
Глава XXV. Дом, который остаётся
Книга четвертая. Дети уходят своими дорогами
Глава XXVI. Мир детей
Глава XXVII. Скамья под кедрами
Глава XXVIII. И снова война
Глава XXIX. Когда приходит старость
Глава XXX. Наследство предков
Глава XXXI. Рождество большой семьи
Книга пятая. То, что остаётся после нас
Глава XXXII. Песня из прошлого
Глава XXXIII. Мечты настоящие
Глава XXXIV. Великий урожай
Глава XXXV. Стрелки часов идут по кругу
Глава XXXVI. Фонарь в её руке
Предисловие переводчика
Перед вами роман Бесс Стритер Олдрич «Фонарь в её руке» — история одной женщины, одной семьи и целой эпохи.
На первый взгляд это семейная сага о заселении американского Запада. Но чем дальше читаешь, тем яснее становится: перед нами книга не столько о покорении прерии, сколько о цене человеческой мечты.
В центре романа — Эбби Маккензи-Дил. В ней соединились две семейные линии: утончённость и тяга к прекрасному, унаследованные от шотландских предков, и эмоциональная сила ирландской ветви семьи.
Эбби мечтает петь, писать, рисовать, видеть большой мир. Но её жизнь складывается иначе.
Вместе с мужем Уиллом — молчаливым, трудолюбивым первопроходцем — она отправляется туда, где ещё почти ничего нет: ни привычного дома, ни устроенного быта, ни уверенности в завтрашнем дне.
Есть только земля.
Прерия.
Семья.
И фонарь в руке.
Годы Эбби уходят на то, чтобы растить детей, печь хлеб, шить одежду, переживать засухи, метели, болезни, неурожаи и потери. То, что когда-то казалось ей собственной будущей жизнью, постепенно отступает.
Но исчезают ли её мечты?
Это один из главных вопросов романа.
Дети Эбби и Уилла вырастают и уходят каждый своей дорогой — в банковское дело, юриспруденцию, музыку, образование. И постепенно становится понятно: многое из того, что Эбби не смогла осуществить сама, продолжает жить в следующем поколении.
Есть в книге и ещё один герой.
Прерия Небраски.
В начале романа она дикая, бесконечная, почти пугающая. Проходят десятилетия — и на месте первозданной земли появляются дороги, фермы, города, школы, железные дороги. Меняется прерия — меняются люди.
Поэтому при переводе мне особенно хотелось сохранить не только события романа, но и его внутреннюю музыку.
В книге постоянно возвращаются одни и те же образы: ветер, часы, песня, жемчуг, прерия, вечерний семейный стол и фонарь. Сначала они могут показаться обычными деталями. Но вместе с Эбби они проходят через десятилетия, постепенно приобретая иной смысл.
Особенно важен образ времени.
Время здесь движется вперёд — и одновременно словно идёт по кругу. Дети становятся взрослыми. У них появляются собственные дети. Молодые однажды смотрят на стариков так же, как те когда-то смотрели на своих родителей. Исчезают дома и привычки, появляются автомобили, самолёты, радио, новые города — а человеческие надежды, любовь и страх потери остаются удивительно похожими.
Именно поэтому при переводе мы старались не «осовременивать» героев чрезмерно. Важно было сохранить ощущение Америки второй половины XIX — начала XX века, но одновременно сделать русский текст естественным для современного читателя.
Имена, географические названия и повторяющиеся выражения приведены к единой системе. Песни, семейные воспоминания и ключевые фразы сохранялись особенно внимательно, поскольку многие из них возвращаются спустя десятки глав и только тогда раскрывают свой полный смысл.
Я сознательно старался не объяснять читателю Эбби.
Её лучше услышать самой.
Возможно, сначала она покажется просто сильной женщиной-первопроходцем. Потом — матерью. Потом — женщиной, пожертвовавшей частью собственных желаний ради семьи.
Но к последним страницам возникает другой вопрос:
Действительно ли её мечты остались несбывшимися?
Ответ Бесс Стритер Олдрич гораздо тоньше, чем простое «да» или «нет».
И, пожалуй, именно поэтому роман, написанный почти столетие назад, продолжает говорить с нами сегодня.
Это книга о людях, которые строили дома там, где вчера была только трава.
О женщинах, чьи имена редко попадали в учебники истории, хотя без них самой истории могло бы не быть. О детях, которые иногда осуществляют мечты своих родителей, даже не подозревая об этом. О времени, которое невозможно остановить.
И о человеке, который идёт через него, стараясь сохранить свет. С песней на устах и фонарём в руке.
Владимир Давыдов
Главные герои романа
Эбби Маккензи-Дил: Сердце романа. Сильная, оптимистичная, но глубинно-поэтичная женщина, несущая в себе наследство аристократичных шотландских и эмоциональных ирландских предков.
Уилл Дил: Ее муж. Трудолюбивый, молчаливый, преданный земле первопроходец.
Дети Эбби и Уилла: Мэк, Маргарет, Джон, Изабель и Грейс. Каждый из них выбирает свой путь — банковское дело, юриспруденцию, музыку, науку, реализуя то, о чем когда-то мечтала их мать.
Прерия штата Небраска: Полноценный действующий персонаж — от пугающей, бесконечной и дикой в начале до окультуренной и цветущей в конце.
Книга первая. Детство и мечты
Глава I
Девичья фамилия старой Эбби Дил была Маккензи. А поскольку первые восемь лет её жизни представляли интерес разве что для родных, мы проскользнём мимо них так же легко, как сама Эбби когда-то гоняла обруч по высоким, растрескавшимся тротуарам маленького городка Чикаго, стоявшего у озера, где рос камыш. И вот мы встречаем её восьмилетней девочкой в 1854 году. Семья заночевала на опушке леса, чуть в стороне от проторённого пути между Дюбьюком и новым домом в округе Блэк-Хок, штат Айова, куда они направлялись.
Эбби и её старшая, пятнадцатилетняя сестра Изабель свернулись рядышком под двумя старыми лоскутными одеялами в одной из повозок. Другая сестра, Мэри, и младший брат Бэзил ехали во второй повозке вместе с матерью. Шестнадцатилетний Джеймс и одиннадцатилетний Денни — мужчины их маленького отряда — спали возле волов, согреваясь теплом их тел. Эбби приподняла край парусинового полога и теперь могла смотреть в ночь.
Темнота казалась тяжёлой и живой. Она густо обступала повозку — странная, немного жуткая, чуть пугающая. Казалось, она умеет видеть, слышать и чувствовать. Шорохами она смотрела на Эбби, шелестом листьев слушала её шёпот, прохладными пальцами ветерка касалась тёплого детского тела. В этой странной близости ночи было что-то почти пугающее. А её безмолвие напомнило Эбби об отце, умершем два года назад. Девочка представила его — длинное худое бледное лицо, аккуратно повязанный шейный платок, неизменно мягкие, учтивые манеры. Она ткнула Изабель локтем.
— Белль, расскажи мне про папу и маму.
Старшая сестра отозвалась с лёгким раздражением:
— Я уже рассказала тебе всё, что помню.
— Расскажи ещё раз.
— Можно подумать, тебе никогда не надоест слушать одно и то же.
— О, мне никогда не надоедает.
— Ну хорошо… Папа был из тех, кого называют аристократами. Он жил в Абердине, в Шотландии, и у Маккензи был городской дом и ещё два загородных поместья. Они принадлежали к землевладельческой знати.
— А что такое землевладельческая знать?
— Это значит, что он был джентльменом и ему не приходилось работать.
— А Джеймс и Денни будут джентльменами?
— Конечно нет. Мы ведь потеряли все деньги.
— Расскажи, как мы их потеряли.
Эбби поудобнее устроилась под одеялом. Было в этом какое-то особенное удовольствие — знать, что когда-то у их семьи водилась такая диковинная вещь, как богатство, пусть даже исчезло оно задолго до её рождения.
— Ну… Папа был молодым человеком, ему ничего не надо было делать, только жить в своё удовольствие. И вот однажды он отправился на охоту с гончими…
— Расскажи про это.
— Ну, охота… свора собак гонится за зайцем… А папа отстал от остальных и заблудился.
— Заяц?
— Да нет же, глупышка! Папа. Ты прекрасно понимаешь. И вышел он к крестьянскому домику.
— А кто такие крестьяне?
— Очень бедные люди, которым приходится работать. Только не перебивай меня каждую минуту, а то я всё время забываю, на чём остановилась. Ну вот… Папа хотел пить. Из дома вышла шестнадцатилетняя девушка-крестьянка. Они были ирландцами, но, кажется, работали у каких-то людей в Шотландии. В общем, это была мама. Она пошла достать ему воды… тянула верёвку из колодца, а он взял её и сам вытащил ведро. Только подумай! Джентльмен! А маме было шестнадцать… всего на один год больше, чем мне сейчас. Эбби, как ты думаешь, в округе Блэк-Хок, куда мы едем, найдётся какой-нибудь настоящий аристократ-землевладелец?
— Нет… Думаю, что нет. Рассказывай дальше.
— Ну, мама была хорошенькая… Ирландки почти всегда хорошенькие… А возле дома рос розовый куст. Папа попросил у неё розу, и она сорвала ему одну. Эбби, только никому не говори: я везу в повозке маленький розовый кустик, завернула его в мокрую тряпку. Посажу его в округе Блэк-Хок.
— Ха! Ха! Да пока розовый куст вырастет настолько, чтобы с него можно было срывать цветы для ари… аристо… для джентльменов пройдут годы и годы. Дальше.
— Ну вот. Папа взял розу и ушёл. А на следующий день вернулся.
— Опять заблудился?
— Да нет же, глупышка! Он нарочно вернулся, чтобы увидеть маму. И потом приходил ещё. Они вместе гуляли по холмам, заросшим вереском.
— Чем заросшим?
— Вереском! Это такое низенькое растение. А соседи качали головами и говорили, что уже видели, чем заканчиваются такие истории с господами… и… — Изабель понизила голос и торжественно прошептала: — ничего хорошего из этого никогда не выходит.
— Почему они так говорили?
— Сейчас я тебе не могу объяснить. Ты не поймёшь. Вот станешь такой же взрослой, как я, тогда поймёшь. Но папа всё-таки женился на маме и привёз её в Абердин, в большой дом Маккензи. Мама надела своё лучшее платье и самый красивый платок, но даже нарядная она Маккензи не понравилась. Мать папы звали Изабель Андерс-Маккензи. Она была ужасно гордая, и я ненавижу её за то, что она не любила маму. Так ненавижу, что даже жалею, что меня назвали в её честь. Если бы мама разрешила, я поменяла бы имя на Розамонд. Я читала про одну Розамонд, и она…
— Рассказывай про неё, а не про себя.
— Ну… Бабушка стыдилась мамы, но ей пришлось принять её, потому что мама была женой папы. Она наряжала её в дорогие платья и пыталась сделать другой. Но когда мама ходила навещать своих родных, она снова надевала простое платье, набрасывала платок на голову и тайком уходила к ним. А по воскресеньям, когда Маккензи отправлялись в кирк…
— А что такое кирк?
— Церковь. На чём я остановилась? Ах да… Аристократы сидели внизу, а бедняки — наверху, на галерее…
— Как на сеновале?
— Нет. Перестань перебивать, иначе больше ничего тебе не расскажу. Мама не хотела бросать своих родных, О’Коннеров, поэтому папа уходил наверх и садился вместе с ними, а Маккензи чуть не умирали от стыда. Потом дедушка Маккензи умер, а много позже… когда уже родились Джанет, Джеймс, Мэри, Денни и я… умерла и бабушка Изабель Андерс-Маккензи…
— Мне так нравится слушать это имя…
— Ну вот, опять. Всё, больше ничего не расскажу.
— Пожалуйста… Я больше не буду перебивать.
— Ну хорошо… Бабушка тоже умерла. Потом папа отправился в Америку на паруснике, просто ради путешествия. Его так долго не было, что все уже решили, будто он совсем не вернётся… Мама ужасно плакала… А ещё папа поручился по долговой расписке за одного человека…
— А что значит поручился по… Ладно, рассказывай.
— Из-за этого он и потерял все деньги. Пока его не было, пришли люди и развесили объявления на доме и конюшнях: всё имущество будут продавать с аукциона.
— А что такое… Ладно, дальше.
— Аукцион — это когда вещи продают тому, кто больше заплатит. В конюшнях стояло пятнадцать верховых лошадей, но после того как появились объявления о продаже, мама по закону не могла взять ни одной. Поэтому она вместе с Джеймсом и Джанет прошла двадцать семь миль пешком, чтобы её отец и мать приехали и выкупили хотя бы некоторые её вещи. Они до сих пор у неё — в том маленьком деревянном сундучке, обтянутом телячьей шкурой. Он лежит в другой повозке, и я знаю всё, что там есть, потому что сама видела. Белая шёлковая шаль с большими розами по углам… по всем четырём углам… веер с драгоценными камнями… брошь с лиловыми камнями и нитка жемчуга. Вещей ровно столько, сколько девочек у нас в семье, и мама говорит, что каждой достанется одна на память. Я знаю, что хочу… шёлковую шаль. Однажды, когда мамы не было, я её примерила и стала очень похожа на портрет Изабель Андерс-Маккензи, который висел на площадке парадной лестницы. Ты ведь понимаешь, Эбби, я никогда не говорила, что мне не нравится, как она выглядела…
— А что мама отдаст мне?
— Не знаю. Она не отдаст нам эти вещи до свадьбы. Джанет, конечно, свою вещь в день свадьбы не получила, потому что вышла замуж здесь, в округе Блэк-Хок, ещё до нашего приезда. Но завтра, когда мы доберёмся, мама ей её отдаст.
— Продолжай… Ты забыла конец.
— Да ты и сама его знаешь. Когда папа вернулся в Ливерпуль, он узнал, что деньги и имущество потеряны, а вещи проданы. Он даже не поехал в Абердин, а послал за мамой и всеми пятью детьми, чтобы они приехали в Ливерпуль. Потом мы все переплыли океан. Мне было семь лет, и я всё прекрасно помню… А когда мы добрались до Нью-Йорка, родилась ты.
Эбби облегчённо вздохнула. Опасность миновала. Каждый раз, когда Изабель рассказывала эту историю, Эбби на мгновение начинало казаться, будто она вообще могла не появиться на свет.
— А теперь расскажи про портрет Изабель Андерс-Маккензи, который висел на площадке парадной лестницы.
Эбби произнесла эти волшебные слова с наслаждением. Эту часть истории она любила больше всего.
— Ну… Он был прекрасный. В огромной тяжёлой золотой раме… почти в человеческий рост. Я прекрасно его помню. На портрете она была молодой…
— И красивой… — подсказала Эбби.
— И красивой. Волосы у неё были рыжевато-каштановые, как у тебя… Она стояла возле какой-то… вроде стола… На ней было бархатное платье с длинными складками, лежавшими вокруг неё… А в руке она держала шляпу с пером…
— С длинным белым плюмажем, — поправила Эбби.
— С длинным белым плюмажем, — послушно повторила более практичная Изабель. — И у неё были красивые руки, длинные тонкие пальцы, сужавшиеся к кончикам.
Эбби подняла руки к отверстию в пологе повозки и разглядела их в лунном свете. Пальцы были длинными и тонкими и действительно сужались к кончикам. Удовлетворённо вздохнув, она спрятала руки под старое лоскутное одеяло.
— И никто не знает, куда делся портрет?
Это прозвучало наполовину утверждением, наполовину вопросом — словно Эбби надеялась, что в огромном запасе знаний Изабель однажды вдруг обнаружится и ответ на эту загадку.
— Нет. Его продали на аукционе. Я не знаю, кто его купил.
Эбби снова вздохнула — на этот раз без всякого удовлетворения. Из всех прекрасных вещей, которые были проданы, именно портрета ей было жаль больше всего. По-детски она негодовала, что прекрасная женщина перешла в чужие руки. Драгоценности, деньги, мебель — всё это казалось мёртвым, безжизненным рядом с изображением женщины, которая была их родной плотью и кровью. Портрет следовало сохранить.
Ведь там, внутри тяжёлой золотой рамы, навеки осталась их собственная бабушка — в тёмном бархатном платье, широкими складками ниспадавшем вокруг неё, с длинным белым плюмажем и тонкими пальцами, сужавшимися к кончикам.
— Как бы мне хотелось, чтобы он был сейчас с нами, Белль. Мы завернули бы его в одеяла и положили в повозку… А потом, когда разбогатеем в округе Блэк-Хок, построили бы большой красивый дом с широкой изогнутой лестницей и повесили портрет на площадке… И все, кто приходил бы к нам…
— Эбби! Белль! — внезапно раздался голос из другой повозки. — Ну и болтушки же вы! Укладывайтесь-ка спать. Нам надо подняться пораньше и тронуться в путь с восходом солнца.
Эбби вздрогнула. Голос матери вырвал её из романтических грёз и вернул в прозаический мир действительности. Ей никак не удавалось совместить добродушную, полную маму с романтическим образом хорошенькой девушки у колодца, срывающей розу для аристократического джентльмена. Но ведь мама теперь была уже почти старухой. Ей было тридцать семь. Эбби снова выглянула из-под парусинового полога.
Желтовато-белая луна поднималась всё выше над тёмными купами деревьев. Тысячи звёзд, смотревших вниз, бледнели в её сиянии. Где-то печально ухнула сова. От костра доносился запах горящих кленовых веток. Вдали завыл волк, и Джеймс поднялся и достал из повозки второе ружьё. Из леса непрерывно доносилось тихое постукивание и шуршание — маленькие ночные создания занимались своими делами. Странно, как всё это отзывалось болью внутри: запах ночи, серебряное сияние луны, влажная прохлада росы, шёпот ночного ветерка. От всего этого почему-то сжимало горло.
И ещё было грустно оттого, что этот вечер никогда больше не повторится. Ночные ветры уже уносили его прочь. Нельзя остановить ветер. Нельзя остановить Время. Оно идёт всё дальше и дальше… и дальше.
Завтра снова наступит ночь, и луна посмотрит на то же самое место — на деревья и траву, на колеи от повозок и погасший костёр. Но Эбби здесь уже не будет. Сердце её переполняло чувство, которому она не знала названия. На глаза навернулись слёзы. Рассказ о прошлом всегда пробуждал в ней это чувство. «Изабель Андерс-Маккензи», — повторяла она про себя, пока имя не обрело мелодию песни, ритм стихотворения.
«Я буду такой же, как она, — думала Эбби. — У меня уже такие же волосы и руки. Я буду красивой. И совершу удивительные вещи… Буду петь перед огромными залами, писать картины в золотых рамах и сочинять книги». Она задумалась, как вообще люди добиваются того, чтобы написанное ими попадало в книги. В одном из деревянных сундуков в другой повозке лежало несколько книг. Их написал человек с очень длинным именем, начинавшимся на «Ш-е-к-с…». Книги принадлежали отцу.
Мама их не читала. Она вообще ничего не читала, кроме Библии. Да и Библия давалась ей нелегко, поэтому она снова и снова перечитывала одни и те же стихи. Да, Эбби будет похожа на отца и на Изабель Андерс-Маккензи, а не на мамину родню — тех, кто жил в маленьком домике на склоне холма и носил тёмные платки на голове. Она будет богатой и прекрасной… В бархатном платье, с длинным белым плюмажем…
Под луной… Под ночным ветром, который касается её тела своими длинными… тонкими пальцами… сужающимися к кончикам…
Эбби Маккензи уснула. Маленькая Эбби Маккензи, в которой смешались две крови: крепкое тело О’Коннеров и тонкие руки Маккензи, стойкость О’Коннеров и утончённость Маккензи. Ей понадобятся и то и другое — физическая сила крестьянских предков и духовное наследие аристократов, горячее сердце ирландцев и стойкость шотландцев. Да, Эбби Маккензи понадобится всё это на протяжении восьмидесяти лет её жизни — мужество и любовь, песня на устах и фонарь в руке.
Глава II
Солнечный луч, пробившийся сквозь приподнятый край парусинового полога, разбудил Эбби. Широко раскрыв глаза, она выглянула наружу и увидела то же место, что и накануне вечером. Но теперь всё преобразилось.
Девочка жила сразу в двух совершенно разных мирах, и трудно было сказать, какой из них нравился ей больше. Один был соткан из лунных лучей и звёздной пыли, ночного ветра и облачных грёз, аристократических джентльменов и прекрасных дам. Другой, ничуть не менее приятный, состоял из варёной картошки и солёной свинины, игр с Бэзилом и Мэри, поездок верхом на старом Баке и сбора полевых цветов на опушке леса. Сейчас прозаический мир повседневности казался привлекательнее.
Джеймс подбросил дров в ночной костёр, а мать готовила завтрак, и воздух был густо пропитан запахом жареной свинины и кукурузных лепёшек. Неподалёку кормились лошади и волы: лошади шумно хрустели зерном, а волы медленно и невозмутимо жевали.
Мэгги О’Коннер Маккензи была грузной, приземистой женщиной; фигура её напоминала мешок с пудингом, перетянутый посередине. Большая шаль окутывала бесформенное тело, а другая, поменьше, была наброшена на голову и завязана под полным подбородком. Из-под неё выбивались пряди густых чёрных волос. Лицо было круглым и гладким, полным и безмятежным. Только тёмные ирландские глаза — цвета иссиня-чёрных вод у Килки — да ямочка посреди округлого подбородка ещё напоминали о той давней романтической истории с юной крестьянской девушкой.
Это был последний день их трёхнедельного путешествия. Шестьдесят лет спустя Джеймс Маккензи проделает обратный путь вместе с внуком всего за один день. После завтрака маленький караван тронулся в путь среди громких разговоров и напоминаний:
— Денни, ты точно погасил костёр?
— Белль, застегни пряжку на уздечке Уайти.
Мать правила лошадьми, Джеймс — волами. Шагая рядом с упряжкой, он по-мальчишески громко выкрикивал:
— Направо! Налево! Тпру!
Он изо всех сил старался придать голосу мужскую мощь. Одного вола звали Бак — он был рыже-белым, другого, пёстрого, — Бой. На ходу они мерно раскачивали огромными головами из стороны в сторону, и латунные набалдашники на их рогах блестели в утреннем солнце. Не успели они проехать и нескольких десятков шагов, как маленькому Бэзилу понадобилось остановить весь караван, чтобы перебраться из одной повозки в другую.
Белль сидела на козлах рядом с матерью, а Эбби, Мэри и Денни, пользуясь прохладой раннего утра, шли следом. То и дело они сбегали с дороги, чтобы нарвать майских цветов или дикой мыльнянки. Иногда перепрыгивали через молодые стебли сильфии и кустики голубого флокса, а порой цеплялись сзади за повозку, хватались за домашний скарб и несколько мгновений ехали, болтая ногами над землёй. Около девяти часов они добрались до ручья.