Мисс Бишоп

ГЛАВА V

К третьему году обучения Эллы в колледже открыли педагогический курс и курс музыки — и она сразу же принялась изучать дидактику. Служить приказчицей в лавке, вести домашнее хозяйство или учительствовать в школе — таковы были три единственных пути, открытых перед любой девушкой, и выбор её ума был мгновенным. Учительствовать — что ж, по крайней мере до тех пор, пока не примчится верхом её собственный Лохинвар, признавалась она себе в самом сокровенном уголке сердца, где обитала её настоящая суть. Иметь собственный дом, детей — этому не могло найтись замены. Но она не могла взглянуть на прекрасную картину, так свято хранившуюся в её сердце, и поместить туда кого-либо из знакомых ей ныне молодых людей. Единственный, кто предлагал ей руку, был Сэм Питерс, — а Сэм был немыслим.

Юноши колледжа все были славные ребята. Она восхищалась их энергией и искренностью, но её взыскательному уму никто из них не казался выдающимся — ни Джордж Шрёдер с его копной жёстких волос, иностранным акцентом и неизменными похвалами всему германскому, — ни маленький Альберт Фонда с его одержимостью изучением луны и звёзд, — ни кто-либо другой.

Так последние два года прошли в том же беззаботном расположении духа, что и первые. В эти годы преподавательский состав пополнился новыми курсами — профессор Каннингем вёл дидактику, мисс Сьюзи Макалистер — музыку: первый был приветлив и остроумен, вторая же так была предана богине Эвтерпе, что жила в совсем ином мире, дышала воздухом высших сфер.

В молодой колледж прибывали новички, распространялись знания, расширялись умы, общество «Минерва» крепло числом и красноречием, прерийную траву косили, а вязы и клёны уже свысока поглядывали на свои огуречные бочонки с высоты в добрых пять футов. В воздухе пахло ростом.

Теперь можно было с шиком доехать до самых дверей Центрального зала в общественном экипаже, именуемом «хэком», — правда, всегда с предусмотрительной мерой предосторожности: подложить на сиденье газету или собственную шаль, чтобы красный плюш обивки не слишком близко познакомился с одеждой.

Наступила весна 1880 года, и первому выпуску предстояло окончить колледж. Элла разослала заявления в правление Оук-Ривер, в Мейнард, в Мейпл-Сити — всюду, где, как ей казалось, мог найтись шанс на учительскую должность.

Джанет Маклафлин избрали в Мейнарде, Мэри Кромби — в Мейпл-Сити. Мине Гордон, Эвелин Хоббс и Эмили Тисдейл предстояло выйти замуж. Айрин Ван Несс должна была остаться дома в ожидании, когда у Честера Питерса вдруг возникнет желание сделаться помолвленным окончательно и бесповоротно. А у Эллы всё ещё не было места.

Приближалось время выпускных экзаменов. В измученные дни и бессонные ночи Элла вместе с одиннадцатью другими членами первого выпуска зубрила материал перед решающей битвой. Ни одна дата казни не могла бы вызывать большего ужаса, чем третье, четвёртое и пятое июня, отмеченные предостерегающими крестиками в двенадцати календариках. Элла осунулась, потеряла аппетит и вес, и среди прочих её тревог неизменно присутствовала мысль, что на осень она так и не получила места. Единственным её заветным желанием было найти школу достаточно близко, чтобы жить дома со своей неизменно хрупкой матерью. Иногда по ночам она просыпалась в холодном поту от ужасной мысли, что, похоже, ей вообще не достанется никакой школы. Она лежала без сна, натянутая как струна, и думала: «Но я должна… я обязана получить место в школе… мама провела меня через весь колледж… у неё недостаточно средств, чтобы жить самой…» Всё это не слишком способствовало ни телесному здоровью, ни спокойствию духа накануне тех воображаемых мартовских ид, на которые были назначены экзамены.

А потом случилось чудо. Президент Коркоран вызвал её к себе в кабинет и спросил, не хотела бы она преподавать в колледже английскую грамматику. Школа росла, классы перестраивались…

Элла не могла поверить услышанному. Ей казалось, что она грезит наяву — вот-вот проснётся в своей спальне и посмеётся над нелепой фантазией. Но нет, президент Коркоран говорил дальше: «Я наблюдал за вами четыре года, мисс Элла. Вы прекрасно успевали по грамматике. У вас острый ум, открытое сердце, завидный нрав и то самое качество, которое представляется мне подлинной душой учительского призвания, — живой интерес к ближнему».

Ни один рыцарь, посвящённый прикосновением королевского меча, не чувствовал себя столь удостоенным чести.

Были формальности с письменным заявлением, несколько дней ожидания решения, уже принятого на заседании правления, — и Элла Бишоп оставалась в стенах своей юной alma mater преподавать. Зарабатывать жалованье, пусть и скромное, содержать мать, жить дома, — весь мир окрасился в яркие, розоватые тона.

— Чем же я заслужила такую удачу? — снова и снова спрашивала она мать.

— Ты вся в отца, Элла. Он… было в нём что-то… он всегда… — миссис Бишоп со слезами на глазах силилась подобрать объяснение. — Ты берёшься за дело… точно так же, как…

Экзамены завершились без жертв. Выпускной вечер стал реальностью и, озарённый радостным известием о новой должности, обернулся для Эллы Бишоп подлинным счастьем и ликованием. Именно для Эллы Бишоп, ведь для горожан, друзей и родственников двенадцати выпускников это веселье имело и свои тяжёлые минуты. В воскресенье президент Коркоран произнёс утомительную, хоть и искреннюю, напутственную речь. В понедельник прошли торжества выпускного класса. Во вторник четверо из двенадцати выпускников произнесли речи по сорок пять минут каждая. В среду ещё четверо держали трибуну ещё три часа. В четверг последняя группа говорила ещё три часа перед изнемогшей, взмокшей, вымотанной, но верной долгу аудиторией. Джордж Шрёдер, так и не избавившийся от немецкого акцента, произнёс восторженную оду своему любимому Гёте. Альберт Фонда выступил на тему «Ход звёзд». Мэри Кромби столь напористо отстаивала дело женских прав, что чуть не разорвала рукав своего тёмно-синего шёлкового платья. Элла выложила всё, что когда-либо знала и когда-либо узнает об «Американских писателях». Айрин Ван Несс, чью речь написал её отец, представила глубокомысленное рассуждение о «Финансовой системе нашей страны». «За Альпами лежит Италия», «Небеса не достигаются одним прыжком» и «Чёрный каблук твоего сапога» также не остались без внимания.

Затянувшиеся торжества проходили в актовом зале. Девушки были в шёлковых платьях со шлейфами и верблюжьими горбами сзади на проволочных турнюрах. Длинные золотые цепочки от часов обвивали их шеи, спускаясь куда-то в область пышных, подбитых грудей. Окна были распахнуты навстречу удушливому летнему воздуху, майским жукам и топоту лошадей, привязанных у коновязи. Запах, проникавший в самый дальний угол огромного зала, представлял собой смесь июньских роз и конюшни. Веера из пальмовых листьев энергично шлёпали по пуговицам и значкам обществ. Были инструментальные и вокальные номера — соло, дуэты, трио, квартеты и хоры. Были воззвания и благословения, вручения и ответные речи. Никогда ещё родовые муки выпуска не длились так долго.

Двенадцать столов в холле, по одному на каждого выпускника, ломились от букетов домашних цветов, золотых часов, биноклей с перламутровыми ручками, плюшевых альбомов и бесчисленных повторяющихся экземпляров пухлых, обитых тканью «Стихотворений Китса» — или «Бёрнса», или «Шелли».

Крис Йенсен, великолепный в новом костюме лилового оттенка, отчего его красное лицо выглядело так, будто вот-вот хватит удар, сторожил эти сокровища.

Вечером шестого дня в актовом зале, частично освобождённом от скамей, устроили торжественный обед для выпускников, но, к счастью для многострадальной публики, приглашены были лишь сами выпускники, преподаватели и их жёны. Вся процедура заняла столько же дней, сколько, по представлениям фундаменталистов, ушло на сотворение мира. Неудивительно, что весь городок отдыхал на седьмой день и объявил его священным.

На этом первом торжественном обеде выпускников за столы село меньше двух дюжин человек. Президент Коркоран в своей речи упомянул тот возможный день, когда за общим столом соберутся двести выпускников. Представить себе такое казалось почти невозможным.

Элле казалось, что это одно из счастливейших событий её жизни. Экзамены остались позади, кошмарные минуты собственной речи — тоже, и впереди не осталось ничего, кроме дружеского общения с самыми близкими людьми из школьных лет да тёплого сознания того, что ей досталось лучшее из всех учительских мест. Вся жизнь была перед ней. Она была молода, — восхитительно молода, — всего двадцать лет. Она могла распоряжаться своей жизнью, как ей заблагорассудится.

Счастливая Элла — ещё не знавшая, хотя бы недолгое время, что это жизнь распоряжается тобой, как ей заблагорассудится.

ГЛАВА VI

Элла едва могла дождаться начала работы. Иногда летом она заходила в школу, пробираясь через кампусную траву туда, где косил Крис, чтобы взять ключ от здания.

— Можно мне ключ от Центрального зала? — спрашивала она, когда он откладывал косу и шёл к ней навстречу по свежескошенной траве.

— Слушайте… а сему вы всегда говорите «Центральный» зал, — спросил он однажды, — если он тут всего один?

— Разве ты не видишь, Крис? Оглянись вокруг. Вот, встань здесь — разве не видишь целую кучу других зданий — вот тут одно, там другое — вон там здание для гимнастики — а вон там огромная библиотека — а там, может, ещё и корпус для подготовки учителей?

Но сколько ни таращился Крис, разинув рот, он так и не смог разглядеть ни здание для гимнастики, ни огромную библиотеку, ни корпус для подготовки учителей, — ничего, кроме простого трёхэтажного дома, к раскалённому солнцем кирпичу которого отчаянно цеплялось несколько редких побегов плюща. Только те, у кого в юности есть мечты в голове и отвага в сердце, способны разглядеть подобные миражи на самом привычном горизонте.

Её классная комната должна была разместиться на втором этаже, в передней части здания, с крохотной внутренней комнаткой, выходящей из неё. «Мой кабинет», — по многу раз в день шептала она себе под нос, чтобы вновь испытать трепет, который дарили эти слова. Будущий кабинет был маленькой комнаткой в башне, над которой висел колокол. Слышать гулкий звон этого медногорлого вестника прямо у себя над головой значило чувствовать его дрожь в каждом нерве своего существа. Это было больше, чем простой звон колокола, — это был зов к знанию, призыв к самой жизни. Голуби уже начали гнездиться в башне, и когда звонил колокол, они стремительно вылетали наружу, точно спугнутые бездельники. Порой в своей суматошной возне они сами задевали крылом раскачивающийся язык колокола.

В маленькой башенной комнатке были окна с трёх сторон. Из них она видела на востоке город — теперь уже четыре тысячи жителей, вот что колледж сделал для Оук-Ривер, — на юге волнистый кампус (ну, во всяком случае, короткая прерийная трава спускалась по склону), а на западе — фермерские земли, насколько хватало глаз: часть возделанная, а по большей части ещё дикая прерия, без единой дороги или изгороди, где паслись небольшими стайками лошади и коровы, разбредаясь по этому необъятному, ничем не разделённому простору.

Удивительным образом сентябрьское утро, в которое Крис звонил в колокол к началу занятий, оказалось почти точным повторением того дождливого утра, когда сама Элла впервые переступила этот порог четыре года назад. Вспомнив, каким унылым было прежде первое знакомство для этих полуиспуганных новичков, она встала у больших дверей и приветствовала каждого первокурсника так, точно он был почётным гостем, прибывшим на светский приём. Президент Коркоран, проходя по коридору, улыбнулся из-за засады своих бакенбард. «Что бы эта девушка ни делала, она делает это по-настоящему», — сказал он мимоходом профессору Каннингему.

Всю осень Элла Бишоп вела уроки грамматики так, будто сама изобрела прилагательные и лично отвечала за придаточные предложения. Работы она возила домой целыми снопами. Тетради проверяла так дотошно, что ни ничтожное «для него и я», ни крошечное «пришедши» не смели поднять голову без страха перед её твёрдым синим карандашом. Совсем ещё юная, она вовсе не стремилась отстраниться от студенческой жизни. Она была куратором ныне процветающего общества «Минерва». Помогала запустить крохотную студенческую газету под названием «Еженедельный горн». Была секретарём скромного маленького клуба преподавательских семей. «Она просто идеальное связующее звено между преподавателями и студентами, — говорил жене президент Коркоран. — Достаточно молода, чтобы понимать точку зрения студентов, и достаточно степенна, когда это нужно».

Иногда небольшая компания смельчаков-студентов замышляла тайком улизнуть на сеновозе или санях в Мейнард на танцы, и, прослышав об этом, Элла принималась изобретать какое-нибудь новое развлечение, способное перебить их замысел.

В целом жизнь её была насыщенной и по-настоящему интересной, шла бойким для того времени темпом. Город рос. Мистер Ван Несс построил трёхэтажное здание банка, сдавая верхние этажи масонам, чудакам-одиночкам и рыцарям Пифиаса. Каждый день судья Питерс напыщенно шествовал по Адамс-стрит и Мейн-стрит в такт четыре четверти, отбивая ритм своей тростью с золотым набалдашником. Сэм тихонько спускался в бакалейную лавку на рассвете. Честер писал домой восторженные письма о собственных успехах, над которыми Айрин замирала в трепетных надеждах. Миссис Бишоп пыталась вести хозяйство, но результаты выходили настолько путаными и неряшливыми, что Элла подставляла своё молодое плечо и вечерами по возвращении многое переделывала заново.

Выпускной класс — «выпуск 1880 года», как его члены неизменно напоминали друзьям, точно до них было ещё десяток таких выпусков, — завёл круговое письмо. Элла и Айрин Ван Несс были единственными, кто остался жить в Оук-Ривер, так что посылка успевала побывать в десяти других городах, прежде чем вернуться в город своего рождения. У Мины Гордон, Эмили Тисдейл и Эвелин Хоббс теперь у всех троих были новые фамилии, и они почти до слёз желали, чтобы все остальные в классе были так же счастливы, как они. Мэри Кромби и Джанет Маклафлин с удовольствием учительствовали, причём первая основала небольшое общество за женское избирательное право, которое, как она надеялась, разрастётся и охватит всю страну. Джордж Шрёдер преподавал и надеялся скопить достаточно денег, чтобы поехать учиться в Гейдельберг. Отчёт Альберта Фонды по большей части читался как трактат по астрономии — Альберт привязал свою повозку ко всем звёздам без остатка.

В пятницу вечером в ноябре Крис вошёл в комнату Эллы с шумным грохотом вёдер, швабр и мётел. Она вздохнула и принялась собирать свои вещи, готовясь уйти. Этот Крис — казалось, он весь этот неделю преследовал её своей звенящей утварью.

Ей чудилось, будто он украдкой поглядывает на неё, изображая бурную деятельность по уборке, которая, впрочем, почти не двигалась с места. Неужели у этого большого неуклюжего малого что-то на уме?

«И почему все вечно выбирают именно меня, чтобы вывалить свои заботы?» — подумала она с лёгкой досадой, когда он наконец заговорил:

— Мисс Бишоп, у меня для вас новость.

Его полное лицо покраснело, бледно-голубые глаза нервно моргали.

— Да, Крис?

— Я женюсь на следующей неделе.

— Ну, Крис, поздравляю. Я и не знала, что у тебя тут есть девушка.

— О, она не здешняя. Она сегодня прибыла через остров Эллис. На следующей неделе она приедет сюда, в Оук-Ривер, — тогда мы и поженимся. Я снял домик напротив школы, там, у Смитов.

— Что ж, это чудесно. Уверена, она хорошая девушка, Крис.

— О да, хорошая, само собой. Я её не видел уже шесть лет. Она ждала, пока я скоплю денег и пришлю на дорогу. Она здоровая и работящая. Поможет мне копить деньги.

«Боже мой, — подумала Элла, — как это неромантично».

— А как её зовут, Крис?

— Ханна Кристина Мария Йенсен.

— Йенсен?

— Ага.

— Как у тебя? Она тебе родня?

— Не-е-ет. — Он запрокинул голову и долго от души хохотал. — В Дании этих Йенсенов пруд пруди.

Эллу это заинтересовало — впрочем, её всегда интересовали ближние. Она словно не могла удержаться от того, чтобы не приложить руку к делам всех вокруг.

— Где вы обвенчаетесь?

— Не знаю. Может, у дома лютеранского пастора.

Внезапно Эллу озарило — один из тех порывов энтузиазма, которыми она была вечно одержима. — Крис, а хотел бы ты обвенчаться у нас, в доме моей матери? Хотел бы ты, чтобы твоя… твоя Ханна Кристина Мария приехала прямо к нам с вокзала… и церемония прошла в гостиной моей матери… а потом небольшой ужин вместе с нами?

Глаза светловолосого великана засияли, полное лицо от волнения раскраснелось ещё сильнее. — Ей-богу, мисс Бишоп, это здорово, и я вам благодарен.

Раз уж она загорелась этим новым делом, то, как всегда, отдалась ему всей душой. Несколько раз она заходила в маленький домик по просьбе Криса — за советом. Отвезла туда полдюжины горшков с геранью, послала яйца, хлеб и жареные пышки к первому завтраку — да, пожалуй, отдала бы и салфетку с комода, и занавески из собственной комнаты, если бы понадобилось.

Когда девушка приехала, она оказалась румяной и статной — плоть крепкая, налитая, а бледно-голубые глаза и бледно-жёлтые волосы странно контрастировали с румянцем на лице. Так в гостиной дома Эллы мисс Ханна Кристина Мария Йенсен превратилась в миссис Ханну Кристину Марию Йенсен, после чего молодожёны, лютеранский пастор с женой сели вместе с Эллой и её матерью за то, что оук-риверская газета позже назвала «обильной трапезой».

Уходя в свой домик, Крис сказал: — До самой своей смертной минуты не забуду этой доброты.

Он что-то сказал девушке по-датски и повернулся к Элле: — Она говорит, что, может, придёт когда-нибудь поработать, чтобы показать вам своё уважение.

Это тронуло Эллу. Её всегда немного трогала эта — Криса и Ханны Йенсен — собачья преданность ей на протяжении всей её дальнейшей жизни.

Никого особенно не удивило, когда весной стало известно, что Эллу избрали ещё на один год с прибавкой в пять долларов к месячному жалованью.

— Боюсь… Элла… ты так и останешься старой девой, — жалобно сказала мать, — этак… с преподаванием… это как-то… похоже на…

— Я могу придумать вещи и похуже, мама, — рассмеялась Элла. — Выйти замуж за никчёмного человека, например, и потом брать стирку на дом или шить на заказ. Интересно, наступит ли когда-нибудь день, когда замужняя женщина сможет заниматься чем-то ещё, кроме этих двух занятий?

Но Элла знала, что старой девой не останется. Что-то подсказывало ей это — какой-то поющий голос в самой сокровенной глубине сердца. Как бы ни нравилось ей учительство, — иметь мужа, дом и детей — это было лучше. Именно для этого предназначались её здоровое молодое тело и тёплое сердце. Она это знала.

ГЛАВА VII

На второй год учительства Эллы Честер Питерс, окончив учёбу, вернулся домой и работал в юридической конторе вместе с отцом. Судья Питерс при всяком удобном случае объяснял любому, кто соглашался слушать, каким блестящим малым был Честер и как он сделает из юриспруденции нечто исполненное истины и красоты. О Сэме он говорил мало — яйца, мука и солёная макрель, видно, плохо укладывались в его представления ни об истине, ни о красоте. У Айрин Ван Несс появилась новая шуба — котиковая, отделанная норкой, с длинным рядом свисающих хвостиков вокруг плеч и бёдер, и норковая шапочка в тон. Все были уверены, что теперь, когда Честер остепенился, он непременно на ней женится, и сама Айрин всей душой разделяла это желание.

Элле было её жаль — она не могла себе представить подобный вялый, половинчатый роман, — но вскоре ей предстояло узнать куда больше о собственном.

Была холодная пятничная ночь в ноябре. Весь день шёл снег, и теперь белизна сугробов укрыла и колледж, и кампус, и город, и прерию. В актовом зале колледжа давал концерт новый хоровой кружок — «Эвтерпейцы», как они скромно себя называли, — весь сбор шёл в фонд библиотеки. Но за ужином Элла решила отказаться от похода на концерт. «Заболеть горлом в любой другой вечер и то досадно, — раздражённо сказала она матери, — но заболеть именно в пятницу, когда концерт, — это просто позор. Впервые в жизни я что-то пропускаю».

Но она и слышать не хотела робких предложений матери тоже остаться дома. «Питерсы заедут за тобой, как договаривались, вот ты и поезжай. Я помогу тебе собраться».

Миссис Бишоп было всего чуть за сорок, но быть сорокашестилетней в восьмидесятые годы означало быть старухой. Она надела тяжёлое чёрное шерстяное платье, плотную чёрную накидку, отделанную стеклярусом из чёрного янтаря, чёрный бархатный капор с плоским крепдешиновым бантом наверху и широкими крепдешиновыми завязками под подбородком.

За ней заехали судья с миссис Питерс — рысистые вороные вскидывали гривы и весело позвякивали бубенцами на упряжи те немногие минуты, что были вынуждены простоять у приступки для посадки.

Когда они уехали, Элла приняла лекарство, прополоскала горло солёной водой, растёрла шею гусиным жиром со скипидаром и приколола вокруг пострадавшей части своей анатомии широкий лоскут красной фланели.

Некоторое время она читала в своей спальне у тёплого жестяного барабана печки, а затем, поддавшись детской прихоти сварить кленовую тянучку, спустилась на кухню. Подняв наверх кастрюлю с растопленным кленовым сахаром, она открыла окно спальни, чтобы набрать тарелку снега — капать на него ложками горячую массу. Это было любимое лакомство того времени — застывшие шарики кленовой тянучки. В комнату ворвался холодный ветер, дуговые уличные фонари замигали. В пределах досягаемости снега не оказалось, и хотя Рассудок подсказывал ей, что она затевает глупость, Желание заставило её накинуть на плечи вязаную шаль и выйти на крышу.

Когда она повернулась, чтобы вернуться внутрь, окно с шумным грохотом соскользнуло вниз. Она в тот же миг бросилась к стеклу, пытаясь его поднять, но оно не поддавалось ни на волос.

Сперва она отчаянно билась с рамой, а затем, осознав всю серьёзность положения, — с упрямой сосредоточенностью.

Холод пробирал насквозь, и она плотно закуталась в шаль, завязав её узлом, чтобы освободить руки для борьбы с неподатливым окном. Когда оно всё же не поддалось, она подумала позвать кого-нибудь из ближайших соседей. Но ни в одном из соседних домов не горел свет.

Она осторожно подошла к самому краю скользкой крыши и задумалась, не спрыгнуть ли. «Да уж, и переломаю себе лодыжки, — подумала она, — и потом лишусь чувств от боли и буду лежать, заметённая снегом, когда мама вернётся домой. Она примет меня за поленницу дров». Она нервно усмехнулась и поёжилась.

Так вот, значит, каково это — быть Малютками в Лесу, Принцами в Башне, — а она тут на кухонной крыше?

Что-то влажное и холодное коснулось её носа. Снова начинался снег. Она издала громкое протяжное «Ау-у-у!» Ответа ни от кого на опустевшей улице не последовало — лишь насмешливое эхо. Её снова начало трясти, и в горле застрял сдавленный кашель.

Она поспешила обратно к окну и заколотила по нему кулаками, но стекло не поддавалось. Если бы только она надела крепкие ботинки вместо мягких домашних вязаных тапочек, она могла бы запустить одним из них прямо в стекло.

Но как раз когда её охватило неподдельное отчаяние, она услышала, как кто-то идёт по улице, поскрипывая по укатанному снегом тротуару. Когда он проходил под дуговым фонарём, она разглядела, что он несёт саквояж.

— Ау, — громко позвала она, — не могли бы вы на минутку остановиться?

Мужчина тотчас замедлил шаг, а когда она позвала снова, перешёл улицу и двинулся через сугробы двора широким, размашистым шагом. — В чём дело? — спросил он. — Что случилось?

В полутьме Элла не могла его узнать и решила, что перед ней приезжий незнакомец, но в своём отчаянии она обратилась бы хоть к самому президенту Артуру.

— Мне ужасно неловко вас беспокоить — и до крайности стыдно за собственную нелепость, — но я застряла тут, на крыше, из-за такой глупости, как выход за тарелкой снега. Окно захлопнулось за мной. Я пыталась разбить стекло — я всегда думала, что стекло хрупкое, — и уж точно не такая слабенькая, — но не могу даже трещину пустить.