Мисс Бишоп

ГЛАВА VIII

Теперь над дверью конторы рядом с новым зданием банка Оук-Ривер красовалась свежевыкрашенная вывеска: «Питерс, Питерс и Томпсон». А странное, совершенно неофициальное знакомство Эллы с новым молодым партнёром фирмы уже успело обрасти сияющим ореолом романтики. И жизнь начала открывать новые переживания.

От природы честная, в тот месяц Элла сделалась хитрой и лукавой сама с собой — ни за что не признавалась, что наряжается ради нового молодого адвоката, что посещает каждое собрание в колледже и в городе в надежде увидеть его широкие плечи и готовую улыбку. Она стала чувствовать его появление в комнате каким-то особым чутьём, не оборачиваясь, знала, что он вошёл. Постепенно ей начало казаться, что и он ищет её взглядом.

Влечение оказалось настолько взаимным и мгновенным, что уже к праздникам он сделался её единственным спутником на всех светских событиях города. В январе её уже поддразнивали. Даже её студенты умели невинным намёком вогнать её в предательскую краску. Честер Питерс, казалось, тоже надышался этим наэлектризованным воздухом, поскольку стал внимательнее к Айрин, чем когда-либо прежде, — а Айрин в те дни просто светилась, её желтоватое лицо озарила первая настоящая надежда на исполнение её давней привязанности к Честеру. Честер Питерс и Айрин Ван Несс — Делберт Томпсон и Элла Бишоп — то и дело можно было видеть, как четверо со смехом бредут гуськом по тропинкам, расчищенным в глубоком снегу, или катаются в двухместных санях судьи Питерса, запряжённых иссиня-чёрными рысаками под стать чёрным бакенбардам самого судьи. Сэм в этом веселье не участвовал — тихо ходил в бакалейную лавку, где вёл счётные книги своим плавным спенсеровским почерком и принимал яйца, которые приносили на обмен фермерские жёны. В обходительном отношении Сэма к Элле, казалось, ничего особо не переменилось, — разве что взгляд его стал теперь не просто тоскливым, а трагическим. Чувствуя его застенчивую тоску по себе, Элла порой ощущала к нему изрядное раздражение. Почему самое прекрасное, что случилось в её жизни, должно было омрачаться тенью телячьих взглядов Сэма Питерса?

К февралю Элла была официально помолвлена с Делбертом Томпсоном. В это едва верилось. Всё случилось слишком внезапно — слишком прекрасная вещь, чтобы так скоро облечься в определённые слова. Всего несколько месяцев назад она его вовсе не видела, разве что в собственных девичьих грёзах. Ей нравилось само ухаживание, воображение возможного будущего, бережное хранение у сердца хрупкого, только раскрывающегося цветка романтики. А теперь этим февральским вечером Делберт сжимал её в объятиях, осыпал тёплыми поцелуями её прохладные губы, а она говорила: «Делберт, это слишком быстро. Всё случилось слишком стремительно».

На это он запрокидывал голову и смеялся своим мальчишеским, готовым к смеху смехом. — Ничего не слишком быстро, Элла, — ничто не слишком быстро. Мы поженимся уже этой весной.

— О нет, не этой весной, Делберт. Мне нужно преподавать ещё год — приготовиться… скопить денег… и, может быть, узнать тебя получше, — добавила она чуть застенчиво.

— А ты, оказывается, хладнокровная штучка, Элла? — он отстранил её и в двенадцатый раз с тревогой спросил: — Ты ведь любишь меня, правда?

— О да, да, Делберт. Я люблю тебя… так сильно. Но… подожди немного… мне нужно быть совсем уверенной… это такая огромная вещь… понять, что же такое эта любовь на самом деле.

— Вот что это такое. — Делберт рассмеялся и стиснул её так крепко, что она едва не вскрикнула от силы объятия.

Но Элла знала лучше — Элла Бишоп знала, что её любовь была чем-то большим, чем это, — чем-то более глубоко прекрасным, чем-то бесконечно более тонким.

Так в вихре ухаживаний всё решилось. Элле предстояло оставить место, а свадьбу назначили на июнь, сразу по окончании учебного года.

Когда об этом узнала Айрин Ван Несс, она немного всплакнула. Ей это казалось совершенно непостижимым — она встречалась с Четом Питерсом ещё со школьных времён. Весь город знал, что она девушка Чета, — на неё больше никто не обращал внимания. Но он ни разу не заговаривал о браке. Она купила ткани на два совершенно новых наряда и отнесла их миссис Финч, лучшей портнихе в городе.

Всю весну Элла прожила в разреженной атмосфере собственного романа. Но вместо того чтобы отвлечь её от работы, это лишь усилило её усердие. Каждый урок приближал её к концу учительства, и потому она говорила себе, что должна выложиться в преподавании до конца, пока ещё может. Это розовое счастье, охватившее её, изливалось наружу заботой о других, тёплой добротой к студентам, энергией, стремящейся не упустить ни единой возможности быть полезной.

— Я преподаю так, будто каждый молодой человек в моих классах обязан выучить у меня всю английскую грамматику, какую он вообще когда-либо узнает, — со смехом объясняла она Делберту. — Притворяясь, будто то, чему я не успею научить их за оставшиеся месяцы, они не узнают уже никогда, я тороплюсь и выжимаю из каждой минуты всё до капли.

— Ты просто сгусток энергии, — гордо говорил Делберт, — совсем не похожа на большинство девушек с их кошачьими манерками и глупой болтовнёй.

— А я думала, мужчинам как раз нравятся такие кошечки, — не без ревности замечала Элла, — по чисто женской причине: чтобы он с ней поспорил.

— О, для флирта они, может, и хороши, — но кому нужна кокетка в жёны?

Делберту предстояло переехать в дом Бишопов. Эта черта их будущего брака вызывала у него некоторую досаду.

— Как-то это неправильно получается, Элла. Не так это должно быть, — иногда возражал он.

Но Элла, практичная как всегда, смехом развеивала его смущение. — Мы купили этот дом уже после смерти отца, и за него всё выплачено. Я единственный ребёнок… маме всё равно придётся жить с нами, куда бы мы ни переехали. Так какая разница?

В конце марта она провела свои весенние каникулы, работая за двоих женщин сразу, ведь её жалованье, не такое уж большое, по необходимости приходилось растягивать на множество нужд. Взобравшись на крепкую стремянку, она оклеила спальни изящными цветастыми обоями. Стирала и гладила занавески, скребла, красила и чистила.

«Хоть бы это продержалось так до июня». Она окидывала взглядом дело своих рук с виноватым признанием, что хозяйка из матери не бог весть какая. «Хоть бы я могла позволить себе прислугу — просто чтобы следить за порядком и держать всё в чистоте».

Наступил апрель, мягкий и нежный, с прилётом ласточек-стрижей и вербными почками, лопающимися серым пушком у кампусного ручья, — а время летело на таких золотых крыльях, что Элле пришлось наконец подумать и о платьях. Платья в восьмидесятые годы представляли собой, как известно, целые архитектурные сооружения из складок, воланов, полотнищ, панье, турнюров и шлейфов, и она собиралась заказать лишь два — белое шёлковое для церемонии и тёмно-синее шёлковое. «Только не клетчатое», — поморщилась она.

— Как думаешь, мама, не слишком ли будет расточительно заказать белое шёлковое платье? — она всегда по заведённому обычаю спрашивала совета матери, хотя знала, что решение всё равно останется за ней.

Но, к её почти удивлению, мать ответила решительно: — Да… о да. У меня было… голубое, бледное, помнишь? Твой отец считал… он говорил, что я была так хороша… Это ведь бывает только раз. А когда состаришься… ты всё это проживаешь заново.

Каждый из этих дней был заполнен счастливыми заботами. Студентам нужно было без устали помогать преодолевать трудные места, дом требовал порядка, матери — помощи, дома нужно было кое-что подшить, все планы на скромную июньскую свадьбу довести до совершенства. Порой Элла на миг останавливалась, чтобы разобраться в себе самой. «Что же во мне такого, что отличает меня от других девушек? — думала она. — Если вдуматься, никто и никогда ничего не делает для меня. Я всегда обо всём забочусь сама. Разве не было бы приятно, если бы хоть иногда кто-то другой — мама, к примеру, — брал на себя часть ответственности? Даже Делберт…» — на миг она ощутила укол вины за эту невысказанную мысль. — «Ну да ладно, — рассмеялась она про себя. — Видно, я просто из тех людей, что берутся и делают всё сами».

Третьего апреля она вышла из школы домой в пять часов. Кампусная трава, теперь на своей шестой весне, начинала походить почти на настоящий газон — прежняя прерийная грубость первых двух-трёх лет уступила место, после непрерывного кошения и подсева голубой травы и клевера, довольно приятному зелёному пологому дёрну. Клёны и вязы, высаженные когда-то изгибающейся подковой к самому зданию, начинали и впрямь походить на настоящие деревья, хотя бочоночные клёпки у их подножий, защищавшие от диких кроликов, всё ещё изрядно портили вид.

Идя по длинному деревянному тротуару, она видела вдали Криса, сжигавшего листья. На север летели дикие гуси, малиновки низко пролетали перед ней, сок на солнечной стороне мягкого клёна липко стекал на землю. Все приметы весны были налицо — её весны. Столько всего предстояло сделать, столько мест посетить: у Айрин через несколько дней вечеринка, они с Делбертом скоро едут в Мейнард по его делам для судьи, — он сказал, что это будет настоящее свадебное путешествие с упряжкой судьи Питерса и новеньким блестящим экипажем. Ей нужно было посмотреть ткань для белого платья и сравнить с тем шёлком, что можно достать здесь. Жизнь была так полна, — так радостна. Разве могло в этом мире существовать несчастье?

«Да его просто нет», — сказала она себе с весёлым смешком.

Но несчастье в мире было. Она узнала об этом в тот же миг, как вошла в дом и увидела мать, праздно сидящую с письмом на коленях, со слезами на щеках.

— Мама, милая, — она в тот же миг оказалась рядом с ней на коленях, — что случилось?

— Не стало моего единственного брата, Элла. — И слёзы полились снова. — Мой Эдди… мой маленький братишка. Ещё одно горе для меня, Элла. — Затем она прибавила, как бы между прочим, будто это не имело особого значения: — И его дочь… его маленькая Эми… она хочет приехать… сюда к нам, понимаешь, Элла… и пожить немного.

С холодным ощущением, что жизнь сыграла с ней злую шутку именно тогда, когда она больше всего желала от неё милости, Элла взяла письмо в руки.

Это была правда. Кузина Эми Сондерс, теперь уже восемнадцатилетняя, хотела приехать из Огайо и пожить у тётушки и кузины Эллы.

«Мне некуда пойти, и я не знаю, что делать. Не могла бы ты приютить меня ненадолго, хотя бы пока я не переживу горе по дорогому папе? И, тётушка, у меня нет ни цента. Я не хочу никому доставлять хлопот, но…»

Элла дочитала письмо словно в тумане, сознавая, что глубоко раздосадована этим вторжением именно сейчас. Молча она вложила розовую записку обратно в такой же розовый конвертик и почти невольно поднесла его к носу. От бумаги исходил едва уловимый запах. На миг она забыла о смысле письма, охваченная прихотливым желанием опознать этот неуловимый, странно знакомый аромат. Что-то из леса. Майское яблоко — вот оно что, — мандрагора, — приторный аромат восковато-белых цветков майского яблока.

ГЛАВА IX

Миссис Бишоп то и дело утирала глаза и вздыхала. Когда Элла долго смотрела на маленькое розовое, благоухающее послание, мать беспомощно спросила: — Ах, Элла, что же… ты думаешь… что нам делать?

— Делать? — Элла вдруг сделалась вся деловитость и решимость. — Тут можно сделать только одно. Послать ей немного денег и написать, чтобы приезжала.

— Ах, Элла… а у самой ведь скоро свадьба. Ты такая… ты хорошая девочка. Сперва я у тебя на руках… твоя новая семейная жизнь… а теперь ещё и малышка Эми.

Взгляд Эллы скользнул мимо взгляда матери. — Я вот подумала, мама: раз уж так вышло — раз Эми приезжает, — может, вы с ней могли бы жить здесь вдвоём. Мы с Делбертом могли бы снять комнаты — в городе, в доме над конторой судьи Питерса. Она бы приглядывала за тобой, ты же понимаешь, а я была бы совсем рядом, если вдруг понадоблюсь.

В влажных глазах матери снова появился тот прежний детский испуг. — Оставить маму, Элла? Оставить меня одну… когда… мне, может быть… в лучшем случае осталось всего год-два…

Это тронуло Эллу, как трогало всегда. Пусть порой её и охватывало раздражение, но стоило ей увидеть эту хрупкую маленькую фигурку, съёживающуюся под пеленой страха, и Элла неизменно опускалась на колени, обнимая её крепкими молодыми руками.

— Не думай больше об этом, мама. Я как-нибудь справлюсь с вами обеими.

Когда она рассказала Делберту о приезде Эми, тот особого восторга не выказал.

— Не то чтобы мне пристало возражать, милая Элла, — твой ведь дом, — а я только въезжаю. Я пока ещё не совсем могу проглотить эту гордость. Но не забывай — когда-нибудь именно я обеспечу тебе новый дом. С цветными веерообразными окошками над всеми дверями и окнами, — и чёрным мраморным камином, и этой новомодной ореховой решёткой между всеми комнатами.

Это её порадовало. Ей нравилась эта его честолюбивая сторона — те планы, что он вечно строил на их будущее. Приятно было иметь на кого опереться. За все свои двадцать два года она ни разу не знала времени, когда могла бы переложить ответственность на кого-то другого, — только стоять твёрдо на собственных ногах.

Он привлёк её к себе, прижавшись разгорячённым лицом к её прохладной щеке, его поцелуи жгли ей губы. — Подумать только, я буду жить с тобой… в одном доме… в одной комнате…

— Делберт! — она отстранилась, застенчивая, как всегда. Ей ещё ни разу не удавалось до конца ответить на эти тёплые, порывистые ласки. Тут он упрекнул её за это. — Ты просто айсберг, Элла. Ты меня не любишь.

— О нет, нет, Делберт, я люблю! Ты даже не представляешь, как сильно! Но… дай мне… время. Позволь мне…

Она не смогла договорить.

Как объяснить ему, что любовь — вещь настолько тонкая, настолько изысканная, что ей хочется подержать её в сердце ещё немного, точно любуясь жемчужиной — или наслаждаясь красотой розы, — прежде чем надеть её на себя? Порой она смутно задумывалась: способен ли Делберт вообще понять, что любовь — это нечто бесконечно более прекрасное, нечто гораздо более тонкое, чем простая физическая близость? Но тут же, устыдившись собственной нелояльности, она отгоняла эту мысль прочь.

Времени оставалось совсем немного, чтобы приготовить третью спальню наверху для молодой кузины до её приезда. Комната миссис Бишоп находилась на первом этаже, а третью наверху прежде не было смысла обставлять, и она служила чуланом.

Теперь же Элле пришлось вернуться к уборке, имея в запасе лишь несколько вечеров после школы и одну субботу, чтобы всё закончить. Она снесла в погреб коробки от шляп и отцовскую армейскую амуницию, оклеила стены обоями, покрасила, повесила свежие занавески и перенесла в комнату кузины своё лучшее кресло из собственной спальни.

Пока она трудилась, интерес к подготовке комнаты для гостьи постепенно вытеснял ту досаду, что поначалу вызывало это вторжение. «Бедная малышка, — думала она, — осиротела… моя родная маленькая кузина Эми… а я-то не желала делить с ней кров».

На пятницу вечер у Айрин была намечена вечеринка с шарадами, и вполне могло случиться, подумала Элла, что Эми успеет добраться до Оук-Ривер как раз к этому времени, — и решила, что это будет неплохой способ ввести её в местное общество.

Так всё и вышло. В пятницу Эми прибывала четырёхчасовым поездом с востока. Элла ушла из школы пораньше. Приехал Делберт, запряг Полли, и они были на станции задолго до того, как вдалеке на дороге раздался паровозный гудок. Поезд опоздал на полчаса — на путях оказались коровы, и поездной бригаде пришлось выходить и вызволять одну из них с эстакады, объяснил кондуктор, спрыгивая с вагона. К девушке, спускавшейся по ступенькам вагона, он проявлял, судя по всему, немалую заботливость. Видно, за время пути они успели неплохо подружиться.

Эми была прелестна — Элла признала это про себя. Тонкокостная, мягко округлая, с нежной розовой кожей младенческой фактуры. Широко распахнутые глаза тоже поражали детской голубой чистотой. На ней была небольшая серая накидка-долман, отделанная нежно-голубым, и маленькая жёсткая серая шляпка с васильками. Всё это придавало ей вид пушистой горлицы с голубым воротничком-жабо. И от неё веяло тем же ароматом, что и от письма, — чем-то, смутно напоминавшим Элле приторную сладость восковато-белых майских цветов.

К тому же, как заметила Элла, была она существом совершенно беспомощным. Она ни в чём не была уверена — ни в своём багаже, ни в квитанциях, ни в том, куда идти. Делберт взял на себя все её хлопоты, а она благодарила его так мило, что он даже зарделся от удовольствия.

— Она напоминает мне котёнка, — сказал он позже Элле, — этакого пушистого котёночка.

Что же такое Делберт когда-то говорил про котят? Ах да, она вспомнила — для флирта они хороши… Она поспешила отогнать эту мысль.

После ужина Делберт зашёл за девушками, и втроём они отправились сквозь мягкую апрельскую ночь на вечеринку с шарадами в дом Айрин Ван Несс. Большой дом сиял огнями сверху донизу — подвесные лампы со стеклянными подвесками и настенные бра давали света в избытке. Тяжёлая ореховая мебель, тёмные портьеры из шениля, плотный узорчатый брюссельский ковёр и ноттингемские кружевные занавески — всё выглядело роскошно в свете вечерних ламп. На серванте поблёскивало серебро, а когда распахивалась кухонная дверь, оттуда долетали запахи курицы и устриц. Ходили слухи, что мистер Ван Несс даже поручил Сэму Питерсу выписать из Флориды ящик апельсинов.

На Айрин было новое роскошное платье сливового атласа, с квадратным вырезом спереди, из которого её шея поднималась худосочно, а тусклый цвет лица вступал в спор с лиловатым оттенком наряда.

Когда Элла спустилась вниз вместе с Эми, она отчётливо расслышала восхищённый шёпот вокруг. Эми и вправду была очаровательна — «пленительна», как выразился при всех Честер Питерс, отчего Айрин слегка вспыхнула. На Эми было розовое шёлковое платье, её пухлую фигурку стягивал в модный тогда силуэт песочных часов корсет, а низкий вырез спереди открывал молочную белизну кожи. Волосы её были уложены высокой массой золотистых кудрей, сквозь которые была продета чёрная лента — единственный знак траура по недавней утрате. Широко распахнутые голубые глаза с младенческой доверчивостью взирали на новых знакомых. В её речи слышался лёгчайший намёк на дефект, который, судя по всему, некоторые местные щёголи находили совершенно очаровательным, — они почти сразу образовали вокруг неё небольшой кружок.

К концу вечера, полного шарад и пения у пианино, нескольких танцевальных игр и щедрого угощения, разгорелось нешуточное соперничество за право проводить Эми домой. Чет Питерс властно завоевал её обещание, но когда он поджидал её у подножия лестницы, Делберт попытался его оттеснить резким: «Нет уж. Я её привёз, я сам её и провожу». Однако Чет настоял на своём и увёл Эми в тёплую весеннюю лунную ночь.

Когда они ушли, Элла заметила, что Айрин безуспешно пытается сдержать слёзы.

В последующие дни вся компания уже знала, что Чет Питерс совершенно без ума от Эми Сондерс. Это тревожило Эллу до глубины души, во многом отравляя те дни, которые должны были стать самыми счастливыми в её жизни. Айрин была её лучшей подругой, но теперь была слишком обижена, чтобы её навещать. Всё это создавало довольно тягостное положение.

— Ну почему ей нужно было приехать именно сейчас? — говорила иногда Элла матери.

Но мать лишь неопределённо разводила руками, не зная, что сказать, и могла лишь ждать от Эллы решений на этот счёт.

А что же Эми? Иногда она держалась с Четом холодно, точно бывалая светская дама, а иногда льнула к Делберту и Элле, точно испуганный ребёнок, робеющий перед его пылким ухаживанием. Элла не могла до конца разгадать эту девушку. Была ли та слишком юна и невинна, чтобы понимать собственные чувства? Действительно ли Честер был ей неприятен? Или же она лишь изображала добродетель, которой на самом деле не обладала?

— Он мне нравится, — сказала она однажды им обоим, широко раскрыв мягкие детские голубые глаза. И прибавила с подкупающей прямотой: — Но Делберт нравится мне больше. — А Элле, с чуть печальной улыбкой: — Это тебе я завидую.