- -
- 100%
- +
Глава 1
1.1
Точка за окном
Он зашел в магазин и материл цены сквозь зубы.
Восемьдесят четыре года, боевой офицер, полковник запаса ГРУ, две контузии и 3 ранения, а ломаешь голову, брать батон нарезного или кирпич черного, потому что разница в девять рублей. Смех, да и только. Юрий Петрович переложил авоську в другую руку — пластиковые пакеты он принципиально не признавал, считал их мусором — и остановился у лотка с зеленью. Петрушка сорок пять рублей пучок. Совсем охренели.
— Здоровье, говорят, дороже, — буркнул он себе под нос, кидая зелень в корзину. — А деньги, выходит, дешевле.
В магазине, как всегда, была толчея и этот дурацкий электронный ценник, на который без очков и не взглянешь. Очки он вечно забывал дома, потому что они делали его похожим на старого профессора, а не на боевого офицера. Хотя какой он теперь офицер. Так, пенсионер с авоськой.
Продавщица, полная женщина с глазами уставшей лошади, глянула на него с жалостью:
— Юрий Петрович, взяли бы корзинку. Вон, молодежь на тележках катает.
— Я эту авоську, Люба, из Берлина привез в семьдесят третьем, — ворчливо ответил он без тени улыбки. — Она меня переживет. Хотя и тележки эти ваши — тоже.
До дома плелся не спеша. Ноги гудели, хотя прошел всего ничего — от магазина у «Смоленской» до своего дома рядом с Новым Арбатом. Раньше тут улица называлась иначе, и дворы были тихие, с тополями. Теперь кругом стекло и бетон, китайцы фоткаются на фоне высоток, туристы трутся у «Книжки» — длинного здания, похожего на раскрытый том.
Раньше здесь пахло Москвой. Бензином, конечно, тоже воняло, но было что-то свое, родное. А теперь — сплошной глянец.
Чужой стал город.
Или это он сам стал чужим.
Двор, впрочем, еще держался. Сталинская шестиэтажка с колоннами — то ли пленные немцы строили, то ли наши после войны, никто уже не помнил. Во дворе — тополя, еще довоенной посадки. Корни повыворачивали асфальт, теперь вместо дороги — заплатки, ямы и вечные лужи. У подъезда лавочка. Раньше там сидели бабки с платочками и семечками. Теперь — новые: с модными стрижками и собачками, похожими на крыс. Эти на него даже не взглянули.
Подъездная дверь тяжелая, дубовая, с медной ручкой — еще родная, 40-х годов. Раньше здесь вахтер сидел, теперь домофон висит, но работает через раз. Юрий Петрович толкнул дверь плечом, вошел в прохладный полумрак.
Лифт — старая шахта, еще с той эпохи. Решетка гармошкой, деревянные поручни отполированы миллионами ладоней. Лампочка под потолком мигает, будто тоже доживает последние дни. Кнопка с цифрой «6» стерлась почти до дыр — он нажал по памяти, на ощупь.
Лифт дернулся, заскрипел, пополз вверх медленно, со старческой одышкой. Между этажами замирал на секунду — будто думал: ехать дальше или плюнуть и остановиться к чертям.
Юрий Петрович привык. Он вообще ко многому привык за эти восемьдесят четыре года. К скрипу в коленях по утрам. К тому, что дети звонят раз в месяц по праздникам. К тому, что друзей почти не осталось — одни фамилии на граните.
Пятый этаж. Шестой.
Квартира встретила запахом пыли и старых книг.
Три комнаты, высокие потолки, лепнина на карнизах. Когда-то здесь жили большие люди — то ли наркомы, то ли артисты. Потом уплотняли, разменивали, а ему дали в 87-м, когда вернулся из последней «командировки».
Мебель — старая, добротная, дуб и карельская береза. Диван с резными подлокотниками, буфет с посудой, из которой никто не ест, стол на толстых ножках — за таким можно роту посадить. И танцевать на нем, если припрет.
Вокруг, вдоль стен, высились стеллажи с книгами — от пола до потолка, сплошной стеной. Здесь был и Кант на немецком, привезенный еще из Германии в офицерском чемодане в восьмидесятых, и военные мемуары на английском, купленные у букинистов в Лондоне, когда ездили с женой по туристической путевке, и томик Омара Хайяма на фарси, добытый в Иране при странных обстоятельствах, о которых лучше было не распространяться. Библиотека собиралась всю жизнь, по крупицам, по всему миру. Настоящее богатство. Только читать уже тяжело — глаза устают, и буквы прыгают.
На стенах — фотографии. Черно-белые, цветные, выцветшие. Группа молодых лейтенантов из училища, он второй слева, еще с шевелюрой. Сайгон, 65-й, на фоне хижин, с автоматом и улыбкой, которой уже давно нет. Все молодые, все улыбаются, все живы.
Хотя нет — только он один и остался из всего того взвода.
Юрий Петрович прошел на кухню, поставил чайник, достал батон. Плита газовая, с чугунными решетками — коптит по-черному, но менять не хочет. Привык. Холодильник «ЗИЛ», рыжий от старости, гудит как трактор. На подоконнике герань — поливает раз в неделю, когда вспомнит, что она вообще существует.
И вот тут, на этом самом подоконнике, за стеклом, прямо на уровне форточки — он замер.
Висела точка.
Маленькая, с горошину. Пульсировала слабым синим светом. Не насекомое. Не блик от машин. Не фара вертолета. Просто висела в воздухе — будто так и надо.
— Оптика сдает, — сказал он вслух и полез в карман за очками.
Очки были старые, еще с советскими стеклами, в роговой оправе — такие теперь только в кино носят. Он надел их, протер глаза.
Точка не исчезла.
И тут в голове включился голос.
Четкий, безэмоциональный, режущий прямо в мозг, минуя уши. Ни интонаций, ни возраста — просто поток информации, который укладывался в сознании аккуратными, будто по линейке, фразами. Словно старая опытная жена отдающая одни и те же приказы в сотый раз.
— Гражданин Земли. Требуется доступ. Откройте форточку. Канал открыт. Время сеанса ограничено. Тринадцать минут.
— Ты кто? — спросил он вслух. Голос не дрожал. За шестьдесят лет службы привык спрашивать, даже когда внутри все переворачивалось. — Что за канал? Отвечай.
– Оператор стабилизации. Иномер. Можно называть «Наблюдатель». Идентификатор неважен. Канал — временная петля между точками реальности.
Юрий Петрович не вздрогнул. За тридцать лет службы в ГРУ он привык к таким сюрпризам. Привык, что реальность может трещать по швам в любую секунду. Только рука сама собой легла на пояс, туда, где раньше висела кобура с «макаровым».
Пусто. Давно пусто.
— Ну допустим, — сказал он спокойно, глядя на точку. Внутри что-то ёкнуло, но голос не дрогнул. — А если я не хочу открывать?
Пауза. Точка мигнула ярче.
— Вскрытие барьера возможно принудительно. Но регламент требует запроса согласия. Это вежливость.
— Вежливость, — хмыкнул старик. — Откель вы такие вежливые?
Он все-таки открыл форточку. Не потому что испугался или поверил, а из чистого любопытства. Всю жизнь учили: не можешь оценить угрозу — дай ей проявиться.
Синий огонек скользнул внутрь, повисел над столом, над непочатым батоном, над кружкой с заваркой — и застыл напротив его лица, прямо на уровне глаз.
— Юрий Петрович Сомов. 1941 года рождения. Полковник запаса. Главное разведывательное управление. Семнадцать спецопераций. Девятнадцать, если считать командировки в Анголу и Мозамбик. Три ранения. Две контузии. Четыре языка: немецкий, английский, фарси, пушту. Адаптивность в экстремальных условиях — 94 процента. Кандидат для миссии.
— Ох ты ж, — старик почесал щетинистую щеку. — Досье на меня накопали. Там Анголу до сих пор засекретили, а вы, значит, знаете. И что дальше?
— Предложение. Транспортировка объекта в 397-й год до нашей эры. Параллельный вектор пространства-времени. Задача: закладка двух базовых станций для стабилизации канала. Последующее использование — прыжки цивилизации Наблюдателей в другие миры.
Точка замолкла. Чайник на плите закипел, щелкнул выключателем. Юрий Петрович машинально заварил чай, налил в любимую кружку с облупленным орлом — еще дедовский подарок, с царских времен, говорят — сел напротив синего огонька.
— В четыреста... какой год? — переспросил он, будто уточнял адрес явки у связника. — Ты объясни, служба, толком. Я старый человек, мне сказки на ночь не нужны. Что за базы? Кому это надо? И почему я?
— Цивилизация Наблюдателей. Мы стабилизируем переходы между мирами. Приоритет данного канала наивысший. Ваши параметры — выживаемость, психологическая устойчивость, адаптивность, языки, опыт работы в тылу врага — дают 61,4 процента успеха. Это в пять раз выше среднего земного показателя. Вы — оптимальный кандидат из доступной выборки».
— Шестьдесят процентов, — усмехнулся Юрий Петрович, помешивая ложечкой чай. Ложечка тихо звякала о края кружки. — Да я в Анголе с тридцатью процентами в бой шёл. Считай, почти гарантия. А обратно как? Возвращение предусмотрено?
Отправка - односторонняя. База закладываются для стабилизации и выживания данной цивилизации. Вы — первопроходец. Возвращение в вашу временную линию технически возможно, но нецелесообразно. Высокие энергозатраты. Срок миссии - бессрочно.
Он отхлебнул чай. Тот давно остыл, пока он слушал эту ахинею. Но голова была ясная, и точка не исчезала, и голос в голове звучал слишком реально, чтобы быть глюком.
Значит, либо провокация спецслужб — проверка старика на вшивость, либо правда.
А если правда...
— Тело у меня, — он постучал себя по колену, по которому радикулит бил уже который год, — вон, скрипит. Спина, давление, простата, холестерин зашкаливает. Сердце по ночам пошаливает. Какой из меня, к черту, первопроходец? Я через дорогу перейду — и то задыхаюсь.
— Коррекция биологии предусмотрена. Регенерационный цикл в капсуле восстановления. Возврат к физическому состоянию двадцати пяти лет. Полное обновление клеточной структуры. Процедура болезненная. Но результативная.
Старик вдруг представил: двадцать пять лет.
Спина не ноет. Колени не стреляют. Встаешь утром — и не надо раскачиваться полчаса, чтобы разогнуться. Девки на танцах смотрят, как тогда, в 60-м, когда демобилизовался и ходил в городской парк в хромовых сапогах и медалями на все пузо.
И тут же сам себя оборвал: дурак старый, о чем думаешь? Тебе миссию длиною в жизнь предлагают, а ты о девках.
— Дополнительно: браслет-куратор, — продолжал голос. — Встроенное хранилище в ином пространстве. Пять тысяч метрических тонн вместимость. Наполнение — самостоятельно, до старта. Срок генерации капсулы омоложения — немедленно. Транспортировка — через девяносто дней. Требуется ваше согласие.
На столе лежал простой металлический браслет. Серый, невзрачный, будто от старых командирских часов «Победа». Только без циферблата — гладкий ободок.
Юрий Петрович протянул руку, повертел в пальцах. Легкий, почти невесомый.
— А ну покажи, — скомандовал он, надевая браслет на запястье.
Металл приятно холодил кожу, потом нагрелся, будто прирос. Браслет мигнул, и перед глазами возникла голограмма. Склад. Огромный, пустой ангар, уходящий в бесконечность. Ни стеллажей, ни полок — просто пространство, готовое принять груз. А в углу голограммы — бегущая строка: «Доступный объем: 5000 т / 2 килограмма».
— Ни хрена себе закрома, — присвистнул старик. — Туда что, танк можно засунуть?
— Можно. Танк. Ограничение только по массе. Объем не лимитирован.
Юрий Петрович сидел, крутил браслет на руке, смотрел на синюю точку, которая терпеливо ждала, и думал.
Восемьдесят четыре года. Квартира на Арбате, из которой через пару лет его все равно вынесут вперед ногами. Книги, которые никто не прочитает. Петрушка по сорок пять рублей. Внуки и дети, которые звонят раз в месяц и то когда деньги нужны. И пустота, от которой никуда не деться, сколько ни пей чай с орлами на кружке.
— А там что? — спросил он вдруг, кивнув куда-то в сторону форточки, в вечернее небо над Москвой. — В этом вашем 397-м году до нашей эры. Что за люди, что за звери? Выжить вообще можно?
— Данные приблизительные. Территория — Восточно-Европейская равнина. Климат умеренный, несколько холоднее современного. Биоценоз переходный, мегафауна частично сохранилась. Крупные хищники: пещерные львы, саблезубые кошки вымирают, медведи, волки. Люди — племена, ранний железный век. Языковая группа — протоиндоевропейская, родственна германским и славянским. С вашими способностями будете понимать примерно через месяц контакта.
— Пещерные львы, значит, — хмыкнул Юрий Петрович. — Ну, с волками мы воевали, с людьми тоже. Львы — не проблема, был бы ствол. А ствол, стало быть, не дадите?
— Оружие — на ваше усмотрение. Хранилище позволяет взять любой груз. Ограничений нет. Но технологии выше определенного уровня могут не работать из-за различий в физических константах. Электроника — скорее нет. Огнестрельное оружие — да, при наличии боеприпасов. Рекомендуется холодное оружие, средства выживания, семена, инструменты.
— Понятно, — кивнул старик, словно ему докладывали обстановку перед заброской в тыл врага. — Значит, упор на базу, на хозяйство. Места знакомые, хоть и дикие. Климат холоднее — это плохо. Дрова, теплая одежда, жилье капитальное.
А если я откажусь?
Вариант возможен - переключение на другого кандидата.
Дальнейшее развитие событий у кандидата с вероятностью 98% - смерть от инфаркта в ближайшие 3-4 года. Варианты развития событий просчитаны.
Сволочь ты ответил полковник.
Он встал, прошелся по кухне, поскрипывая старым паркетом. Подошел к стеллажу, провел пальцем по корешкам. Клаузевиц, Макиавелли, Суворов. Мемуары Деникина, запрещенные когда-то, а теперь пылятся рядом с советскими уставами.
Взгляд упал на фотографию взвода. Молодые ребята, улыбаются в объектив, будто не завтра в бой.
Никого нет. Только он.
— Пиши, — сказал он глухо, оборачиваясь к точке. Голос вдруг стал твердым, командирским, как в старые времена. — Полковник запаса Сомов. К выполнению особого задания готов. Раз согласия просите — значит, даю.
Синий огонек ярко вспыхнул, осветив кухню мертвенным голубоватым светом. В углу зашипел и погас старый ламповый телевизор, который Юрий Петрович включал только по праздникам. На столе, в кружке с остывшим чаем, вода вдруг забурлила и закипела снова, будто ее нагрели изнутри.
На столе, прямо возле холодильника, там, где лежал браслет секунду назад, вдруг возникла небольшая выпуклость. Начала расти, пульсировать, наливаться матовым светом, и через минуту , на месте стола стояла капсула.
Похожая на гигантское яйцо. Или на саркофаг. Или на спасательную капсулу с подводной лодки. Металл переливался, дышал, будто живой.
— Начало регенеративного цикла. Процедура запущена. Рекомендуется немедленный вход. Длительность цикла — двое местных суток.
Юрий Петрович посмотрел на недопитый чай, на батон, так и оставшийся лежать в целлофане, на пульсирующую синюю точку под потолком и на капсулу, которая тихо гудела, приглашая внутрь.
— Эх, была не была, — крякнул он и полез расстегивать рубашку. Пуговицы не слушались, пальцы дрожали — то ли от волнения, то ли от старости. — Хоть помру молодым. А не помру — так хоть подохну не в очереди за петрушкой.
Дверца капсулы бесшумно отъехала в сторону. Пахнуло озоном и еще чем-то сладким, приторным — то ли лекарством, то ли надеждой, то ли молодостью, которую он потерял шестьдесят лет назад.
Старик шагнул через порог. Шагнул в этот запах, в этот свет, в эту неизвестность — и подумал на прощание, уже проваливаясь в сон или в беспамятство:
Хоть бы спину не забыли починить. А то двадцать пять лет, а спина — это ж обидно будет.
И девки... девки же смотрят...
Глава 2
Глава вторая
Очнулся я с легкой болью в голове и полным не пониманием где нахожусь. Такое у меня бывало после контузий, когда не сразу понимаешь, где пол, где потолок и на каком континенте вообще находишься. Обычно это состояние проходит через пару минут, а если не проходит значит, пора на тот свет или на долго в медсанчасть к добрым сестрам милосердия . Но я вроде пока не собираюсь.
Находился я в жидкости. Теплой, густоватой, будто в чаше с парным молоком. Или, если вспомнить гражданку, в ванне, куда супруга насыпала соль "для здоровья" тогда еще первая жена была, Валентина, добрая душа, но пилить любила, как циркулярная пила. Дышал почему-то легко, хотя по идее должен был захлебнуться в этой жидкости. Видимо, состав там был особый похоже, что кислород прямо в кровь поступал, минуя легкие, что ощущалась весьма странно.
Легкие, кстати, не требовали дыхания, удобно однако.
Как только я понял, что нахожусь в этом киселе и попытался пошевелить рукой, жидкость схлынула , как будто ее и не было. Створки капсулы раскрылись в стороны, как у мидии и я вывалился на пол.
Стою посреди кухни, хватаю ртом воздух наподобии рыбы вытащенной на берег и тут же ногой зацепился за табуретку. Чуть не растянулся на полу, но в последний момент выровнял равновесие — тело сработало само, по старой памяти.
Стою абсолютно голый.
Первая мысль: хорошо, что шторы задернуты, и соседка в доме напротив, тетя Зоя из шестьдесят четвертой, не наблюдает в бинокль. Ей уже за девяносто, а любопытства — лет на пятьсот. В прошлом году вызвала участкового, потому что я, видите ли, мусор вынес не в тот бак. Участковый пришел, извинился, а тетя Зоя потом месяц здороваться не желала.
Вторая мысль: какой, к черту, холодный пол на кухне . Плитка старая, с советских времен, в мелких трещинках — я ее тысячу раз ногами прошел, босиком, в тапках, в сапогах, после командировок. Но сейчас она показалась особенно ледяной. Будто на морозе в минус 20 стоял, а не на собственной кухне. Холод шел снизу, от земли, сквозь все перекрытия, очень странные ощущения.
Посмотрел на руку.Рука моя. И все же не моя. Пигментные пятна никуда не исчезли, вот это коричневое пятно, очень похоже на карту Австралии, появилось лет пять назад. Я тогда еще шутил: Хоть Австралию увидел, хоть бы и так. Вены слегка вздутые, как у всех стариков синие, извилистые. Пальцы узловатые, артрит уже слегка скрутил суставы, особенно указательный палец на правой руке, тот самый, которым я спусковой крючок нажимал многим больше тысячи раз.
Я сжал кулак. Слегка больно, кости слегка скрипят.
Твою ж дивизию налево через колено, сказал я сам себе вслух. Голос прозвучал хрипловато. Обманули, сволочи инопланетные.
А ведь так захотелось верить. Мечта, она и есть мечта, сладкая, дурная, застилает глаза похуже любого афганского дурмана. Я же опытный волк , меня на такой ерунде не проведешь. А тут обвели прям во круг пальца как сопливого пацана. В свои годы поверил в сказку про молодость и путешествия в такие дальние дали, в которых не телята не бывали, не тот самый Макар . Дожил до своих седин, а наивность так и осталась где-то внутри, под толстой коркой цинизма и опыта прожитых лет. Смешно, если честно и немного грустно.
Встал, чтобы дойти до прихожей, где висит зеркало и тут понял.Встал очень легко.
Без кряхтенья. Без этой дурацкой привычки раскачиваться, чтоб поймать равновесие, ждать, пока колени перестанут ныть и позволят разогнуться. У меня обычно утро начиналось с ритуала: Открыл глаза, подождал минуту, потом осторожно сел, собрался с духом, и только потом вставал. И то не факт, что спина позволит передвигаться прямо.
А сейчас просто встал и пошел.
Сделал шаг,затем второй, легко и непринужденно, как в молодости, когда после зарядки бежал в умывальник и казалось, что мир создан для того, чтобы я его покорил весь без остатка. Хотелось петь, или сплясать как в пятьдесят девятом. Когда я после срочки вернулся домой и мы с парнями во дворе жарили шашлык и пели песни, а девчонки смотрели на нас, дембелей, такими огромными глазищами.
Стоп, спокойно полковник. Я замер посреди коридора, прислушался к своим ощущениям. А ощущения были совсем странные.
Сердце билось ровно, без сбоев. Обычно оно сильно шалило по ночам, особенно когда на ужин съешь что то тяжелое. Врач говорил: Аритмия, Юрий Петрович, поберегите себя. Я и берег все это время,как мог.
Сейчас полная тишина. Ритмичные удары, словно метроном.
Спина не ныла. Вот эта вечная боль в пояснице, которую я привез еще из Афгана, когда мы таскали на себе по горам все от боеприпасов до раненых, словно мулы — ушла. Вообще ушла будто и не было ее никогда.
Суставы не скрипели. Я специально согнул ногу в колене, потом другую. Тишина, словно в суставы залили новое масло.
Дышалось глубоко и чисто, легкие, которые прокуривал пятьдесят лет, пока не бросил в двухтысячном, работали словно новые. Ни хрипов, ни свиста, ни этой противной и ноющей тяжести в груди.
Но главное не это
Главное — мозги, четкость мышления вернулась так, как бывает только в молодости. Мысли не вязнут, не путаются, не ускользают, как маленькая рыбка из рук. Я помнил всё! Список покупок на ближайшую неделю (хотя зачем он мне теперь?) Мысли текли четко, быстро, абсолютно без тумана. Я вспомнил, куда вчера дел запасные ключи от подсобки, хотя вчера еще не мог вспомнить, где оставил свои очки . Я вспомнил номер телефона сослуживца, который умер пятнадцать лет назад. Вспомнил немецкие глаголы, которые учил в разведшколе и не использовал лет тридцать наверное, коды доступа к спецсвязи, которые уже наверное полвека как не используются. И зрение. Стопроцентное, как у снайпера. Я увидел каждую пылинку на старом комоде , каждую царапинку на его полировке, каждый цветочек на обоях, которые клеил еще при Горбачеве.
Обои, кстати, были дурацкие — коричневые. Жена, вторая которая, Людмила, тогда сказала: "Практичные, Юра, немаркие". Немаркие — это да. Только смотреть на них тошно. Но рука не поднималась переклеить да и силы уже не не те.
Подошел к зеркалу, большое, в тяжелой раме, еще от прежних хозяев осталось — говорят, вроде нарком тут жил до войны, может и сам Ежов, теперь уже не проверить.
Из зеркала на меня смотрел я.
Старпер. Морда привычная, можно сказать родная. Может мешки под глазами чуть меньше? Или показалось? Щетина седая, на висках залысины, нос картошкой — куда от этого рязанского носа денешься.
Я оскалил зубы. Зубы были белее, чем вчера. И десны не кровоточили, когда языком провел. Только взгляд... взгляд был другой.
Не выцветший, старческий, с поволокой — тот самый взгляд. Не когда смотришь на мир сквозь пелену усталости и безразличия. А холодный, внимательный, оценивающий взгляд, которым я тридцать лет назад просвечивал связников и агентов. Которым вычислял наружку в людных местах. Которым смотрел в прицел перед выстрелом.
Ни хрена себе, сказал я своему отражению. Оно усмехнулось в ответ. Или это я усмехнулся — не разобрать.
В квартире, кроме меня, никого не было. Тишина стояла такая, что слышно было, как за стенкой у соседей тикают часы.
Капсула, стоявшая минуту назад посреди кухни, вдруг замерцала. Сначала я подумал, что показалось. Но нет. Она сжалась, будто ее схлопнули гигантской ладонью, и превратилась в точку. Синюю, пульсирующую, точно такую же, как та, что висела за окном.
Точка повисела несколько секунд над столом, над недопитым чаем, мигнула напоследок и исчезла. Только легкий запах озона остался. И еще что-то сладковато - приторное то ли микстура, то ли запах надежды.
На столе лежал тот же браслет. Серый, невзрачный, будто ничего и не было. Прямо рядом с кружкой — старая кружка, с облупленным орлом, отцовский подарок. Отец, царствие ему небесное, в Первую мировую воевал, потом к красным примкнул, потом опять против них — темная история, я в ней особо не копался. Кружка осталась. Тяжелая, фаянсовая, с позолотой, которая давно облезла. Пьем чай мы с ней на пару уже лет шестьдесят.
Я подошел к столу, взял браслет, повертел немного его между пальцами. Он мне показался совсем легким, почти невесомый, металл приятно холодил кожу. Я надел его на левое запястье — он как то привычно сомкнулся показалось слегка нагрелся и словно прирос к руке. Похоже на наручники, только добровольные.
И тут же в голове включился голос. Тот самый, безэмоциональный, транслирующий прямо в мозг. Практически без интонаций, возраст голоса определить было не возможно, просто поток информации, который укладывался в сознании аккуратными фразами.
Текущий статус: активен. Кибердок свернут в пространственное хранилище. Время до старта объекта: восемьдесят восемь суток, три часа, пятнадцать минут. Готовность к работе — полная.